До одури

      Полигон. Холодный металл стола прилипает к ладоням, но Саске этого не замечает. Перед ним — разобранный АК: детали разложены аккуратно, строго по схеме, как учили. В ушах — мерный отсчет секунд.              «Старт»              Пальцы сами находят возвратную пружину, вгоняют ее в ствольную коробку резким движением. Рядом кто-то кряхтит, роняет затвор — Саске даже не дергается на звук, не поворачивает голову в ту сторону, не мигает. Затворная рама скользит по направляющим, затвор проворачивается с сухим щелчком. Крышка ствольной коробки захлопывается под ребром ладони — быстрее, чем сосед успевает сообразить, где у него вообще газовая трубка.              «Шесть секунд»              Газовая трубка — на место, магазин вбивается в приемник ударом снизу. Саске отводит затвор, проверяет ход. Гладко. Сбрасывает автомат на стол.              «Готово»              — Учиха первый, четырнадцать и три, — голос инструктора режет тишину. Лучшее время за день. Кто-то свистит, кто-то матерится — Саске уже отходит к стене, хочется курить.              Он ненавидит этот металлический запах пороха, этот счет, этот экзамен и оценку собственных навыков теми, кто не заслуживает ни званий, ни чинов. Саске плевать на их «молодец» и рекорды, особенно плевать на сухие хлопки старшины — его Учиха испепеляет взглядом с самого построения на плацу, презрение комом в горле стоит.              Но пальцы помнят каждое движение. Мозг отключился задолго до экзамена — мышечная память вывозит. Результат: автомат собран.              Туман стелется над полигоном. Холодный ветер гонит по песку клубы пыли, смешивая их с пороховой гарью. Учиха с зафиксированным «четырнадцать и три» даже не смотрит на секундомер, а рядом сокурсники все ковыряются с затворами, роняют детали на землю, позорят честь мундира, если б такая имелась. Его и еще нескольких освободившихся отправляют к стрелковой линии, автомат висит на ремне, как продолжение руки.              — На огневой! — команда инструктора режет воздух.              Саске занимает позицию: холодный приклад упирается в плечо, дыхание ровное, пульс спокойный — будто не к стрельбе готовится. Первая очередь — три выстрела. Мишень в ста метрах. Отдача бьет в плечо, и дым застилает стрелковую линию.              — Прекратить огонь! Проверка мишеней!              Тишина. Только горячие гильзы звенят, падая в песок.              Старшина Зецу вышагивает вперед, его сапоги громко хрустят в мелкой бетонной крошке. Он ухмыляется, поправляет фуражку и начинает обход.              — Ну-ка, ну-ка... Акимичи — опять мимо! Харуно, ты хоть целилась? Мм, в этот раз попала…              Его смех режет слух. Саске стоит неподвижно, пальцы сжимают автомат чуть сильнее. В голове — вчерашняя ночь. Мажущий зеленый взгляд, не искавший помощи, оправдания тупые, яркий запах спирта.              Старшина подходит к его мишени.              — Учиху в снайперы запишите, все в «девятке»!              Саске не шевелится. Даже взгляд не скользит бесцельно — он прикован к мишени. Правила — для тех, кто верит в справедливость.              Старшина поворачивается спиной, делает следующий шаг.              Выстрел.              Резкий, одинокий хлопок. Громче, чем все предыдущие. И старшина оседает с воплем, хватаясь за развороченное колено, из него кровь брызжет на песок. На секунду над полигоном повисает тишина — кажется, что слышно даже, как стелется туман. Потом раздается крик генерал-майора:              — Кто стрелял?!              Автоматы в руках у всех курсантов, но горячая гильза падает только под ноги Учихи. Он спокойно ставит автомат на предохранитель.              — Осечка, — говорит он ровно. Но голос его тонет в начавшемся хаосе.              Старшина корчится на земле, его стенания напоминают предсмертные вопли загнанного на охоте зверя. Саске смотрит, как алая лужа растекается по пыли. Теперь он тоже что-то потерял.              Учиха понятия не имеет, как выглядит гауптвахта, и представить не успевает, когда его резко сбивают с ног. Выстрел еще не успел раствориться в воздухе, а Саске уже пригвожден к земле коленом в спину. Песок забивается в рот, но он даже не сплевывает.              — Сука, не двигайся! — предупреждает чей-то сиплый голос прямо над ухом.              Его руки выкручивают за спину так, что плечевые суставы трещат, а холодная сталь наручников впивается в запястья. Саске не сопротивляется — только чувствует, как кто-то рывком срывает с него автомат, и чужие руки шмонают карманы, грубо залезают под куртку.              — Оружие чисто! Патронов нет!              Где-то рядом старшина орет нечеловеческим голосом; санитары кричат: «Артерию перебил, жгут, блять, жгут!»              Саске сдирают с земли и тащат к ИВС на территории полигона, а дальше — бетонная камера, решетка, часы допросов. Так он думает и потому не пытается вырваться — его взгляд пуст.              — Сука привилегированная… — бросает конвойный, щелкая замком.              Когда дверь камеры захлопывается, все погружается в темноту. Ориентироваться остается на звуки, но вокруг глухо, и запахи — они-то уже раскрываются букетом плесени, мочи и железа. Где-то капает вода. Холодный свет вспыхивает под потолком, с характерным электрическим звуком.       Прислонившись спиной к стене, он медленно сползает на бетонный пол. Колени подгибаются сами — в ушах еще звенит от выстрела.              Ответа, почему это произошло, нет. Саске не жалеет — просто смотрит в темноту, пока где-то за дверью еще кричат, а по громкоговорителю объявляют: «ЧП на полигоне».              Пальцы бессознательно сжимаются — но в них уже нет ни автомата, ни патрона. Только начавшаяся дрожь, которую унять не удается. Пуля, колено, доказательства, свидетели — Саске впервые задумывается, что в этот раз может не выкрутиться.              Зажмуриваясь, Учиха слышит, как собственная кровь шумит в ушах, и видит, как «бабочка» вспыхивает сталью в умелых пальцах.              Все пути сходятся.       Стены здесь серые, шершавые, будто вылизанные временем. Саске пересаживается на узкую лавку, прижимается спиной к бетону. Холод просачивается сквозь ткань формы, но Учиха не шевелится — просто смотрит в потолок, где мерцает тусклая лампа. Она служит своеобразным ориентиром в немом потоке времени. Сперва Учиха не реагирует на нее, но чем дольше в изолятор никто не является, тем гуще становятся мысли — приходится отвлекать самого себя подсчетом секунд, раз в которую, как кажется Саске, лампочка мигает.              Сжимая и разжимая кулаки, он прогоняет онемение в кистях, скованных наручниками — они, армейские, стягиваются от движений на запястьях сильнее, — и хочет точно так же прогнать страх. Страх, клубящийся, кажется, не столько от чего-то конкретного, сколько по самой сути, но то только кажется — у страха Саске есть лицо. Нервы дрожат в напряжении, тело будто чувствует его приближение. И сознанию известно точно: он уже в пути.              Саске не страшны последствия. Выгонят? На здоровье. Посадят? Абсолютно похуй. Он знает, как это работает — его фамилия слишком громкая, чтобы спустить на тормозах, но и слишком влиятельная, чтобы сломать ему жизнь.              Но товарищ генпрокурор обойдется без церемоний. Саске нутром чувствует, что отдача будет смертельной. И не для него самого.              Он резко встает, делает два шага вперед, разворачивается. Тесно. Четыре шага — и уже стена. Зубы сжимаются до скрежета, чувствуется, как по спине ползет липкий холод. Тело ощутимо вздрагивает, когда дверь скрипит. В камеру заходит, по всей видимости, следователь — его должность выдают усталые глаза и блокнот в руках.              — Учиха, — кивает он на скамейку и взглядом приказывает сесть. Опускается Учиха, потому что ватные ноги не держат. — Давай по порядку.              Саске смотрит сквозь него.       — Ты понимаешь, что тебе грозит?              — Да.              — Давай тогда ближе к сути. — Следак что-то быстро чиркает на странице и переворачивает ее. — Зачем решил застрелить старшину?              — Я не пытался его застрелить. Я целился на два сантиметра выше колена. — Саске сглатывает, в горле пересыхает.              Следователь что-то кряхтит нечленораздельное, хмыкает, и на мгновение кажется, что так он усмешку скрывает.              — А причина? Придирался больше всех, с говном мешал, заставлял плац с шампунем мыть? — перечисляет следователь, постукивает ручкой по бумаге. — Ты не думай, что я тебя учить пришел. Этим займется исправительное учреждение, куда тебя определят, потому что пока что у тебя покушение на старшего по званию. Чувствуешь, как пахнет пожизненное? Но ты не бойся раньше времени, ты мне сейчас скажи, как там все было?              Учиха молча смотрит в стену. С момента, как пришел следак, лампа отсчитала пять минут.              — Что ты дальше планировал с автоматом сделать? — Его голос становится спокойным, в нем слышится понимание. — Мне уже передали, что при задержании ты не сопротивлялся, это похвально. Для тебя — большой плюс. Но гильзы ты в кармане зачем прятал? Здесь еще… штык-нож в нагруднике нашли и изъяли?              Саске медленно переводит взгляд на следователя, находит его лицо и с усилием не кривится. На мгновение в мерцании лампочки мерещится Итачи.              — Слышь, товарищ следователь, я звездочкой на погоны тебе не упаду, зря жопу не рви. Ты, видать, блокнот свой выхватил, с десяток зиплоков во время задержаний в карманы чужие подкинув, но тут не прокатит. Автомат на предохранителе, лишних гильз я не брал, а ты можешь быть свободен.              Следователь смотрит на него с минуту — долгую, густую минут — и криво усмехается.       — Ну поговори пока. — Он захлопывает блокнот и, громыхая тяжелой металлической дверью, выходит.              Саске остается один и в изоляторе, и со своими мыслями. Методиками Итачи фонит так четко, что Учиху натурально передергивает от отвращения — этот следователь не весомее, чем тень того, кто отточил такой формат допросов. Противнее всего оказывается осознание: погононосец явился, чтобы сливки снять — решил, что в состоянии возможной паники и стресса Саске скажет и возьмет на себя больше, чем было на самом деле. Так обычно и работает с другими.              Дверь изолятора распахивается резко, без стука. В проеме — двое в форме, но не академической, а какой-то чужой. Смутные силуэты в бронежилетах, лица закрыты балаклавами. Тошнота подступает к горлу.              — Встать. — В их руках демонстративно щелкают автоматы.              Саске медленно сглатывает, скользит взглядом по ним. Не шевелится, но не самоконтроль его ведет, а оцепенение — животный страх начинает биться в каждой клеточке тела, уже неподчиненной разуму.              — Куда?              — Встать. Лицом к стене.              Один из них шагает внутрь — Саске чувствует, как мышцы спины напрягаются сами собой. Он выполняет приказ, сталь металла ощущается на запястьях сильнее, будто начинает пережимать вены.              — На выход.              Подошедший хватает Саске за плечо, резко разворачивает налево и выталкивает в узкий коридор. Второй чуть отступает, освобождая путь.              Коридор длинный, с голыми стенами. Шаги гулко отдаются в пустоте.              — Куда ведете? — Саске поворачивает голову назад, но его резко толкают в лопатки. И это единственный ответ. Хотя Учиха и сам понимает, что на улицу, несмотря на то, что путь сюда не помнит.       Дверь в конце коридора, кусочек утреннего неба, и обрывается все видом автозака на каемке полигона. Он белый и приметный, с решеткой на маленьком окошке в двери. Один из конвоиров хватает Саске за затылок, резко пригибает вперед.              — Голову вниз.              Лоб едва не разбивается о порог, но Учиха успевает притормозить. Его грубо заталкивают внутрь мобильной камеры — металлической, как цинковый гроб. Затем захлопывается дверь, погружая все в темноту, рычит двигатель, и автозак трогается с места.              Саске сидит на жесткой лавке, прислушивается, пытается запомнить повороты, сориентироваться на местности. Шум улицы глухой — это тихие пятиэтажки с проездом через частный сектор; недолгий тормоз на перекрестке — справа должна быть аллея. Еще поворот — резкий; Саске съезжает по лавке, упирается плечом в стенку. Значит, не на окраины, хотя ближайший участок именно там.              Он пытается считать секунды, но время в полной темноте течет иначе. Может, двадцать минут. Может, пять.              Наконец, автозак останавливается, почти сразу открывается дверь, и свет бьет в глаза.              — На выход.              Саске морщится, но поднимается. Его снова хватают под локоть, выдергивают наружу.              Прохладный утренний воздух пробирается липкостью под куртку и скользит дрожью по позвонкам. Саске оглядывается, пока не получает приказ двигаться вперед.              Вперед, по вымощенной плиткой дорожке заднего двора.              Вперед, вдоль подстриженных кустов и газона.              Вперед, к черному входу «тридцать восьмого».              Даже отсюда Саске слышит оживленную машинами центральную дорогу и зачем-то представляет бездушный бюст с пустыми глазницами, нанизанный на постамент прямо посреди аллеи, ведущей к парадному входу.       

* * *

      От главной лестницы, проложенной наверх мимо очередного выбеленного чужого каменного лика, двести шестнадцать шагов по коридору до кабинета Итачи — Саске не сомневается, что его в наручниках, заставляя смотреть только в пол, ведут именно туда. Мерещится тонкий свист напильника, к которому товарищ капитан прикладывает иглу.              Он не поднимает головы, когда кто-то проходит мимо. Он только чувствует затылком взгляды чужих глаз. Адреналиновая волна давно схлынула, потому мозгу остается вариться в вялых мыслях. Саске даже не пытается придумать себе оправдание: он выстрелил в старшину, потому что в его руках был автомат; он попал четко в колено, в которое целился, потому что никогда на полигоне не мазал — потому что «давай, сынок» действовало лучше любой дозы мотивации.              В «тридцать восьмом» в это время кипит жизнь: двери попеременно распахиваются перед самым носом, из-за них выскакивают то лейтенанты в погонах, то в пиджаках адвокаты — с папками, рапортами, пачками сигарет нараспашку, а общая атмосфера гнетет массовым психозом. Даже табачный запах здесь ощущается роднее, чем в курилках.              Кабинет Генмы находится в противоположной стороне, и Саске малодушно допускает мысль, что после всего мог бы заскочить повидаться, но один из тех, что в балаклавах, открывает перед ним дверь с красной табличкой: «КАПИТАН ПОЛИЦИИ УЧИХА ИТАЧИ, НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛЕНИЯ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ ОСОБО ВАЖНЫХ ДЕЛ СЛЕДСТВЕННОГО ОТДЕЛА ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ». Саске задерживает дыхание, как перед глубоким погружением.              Сам не знает, зачем перестает дышать. Может, чтоб совсем.              — Есть, — первым делом слышится голос старшего следователя. Обращается Итачи не к заявившимся — и тех число редеет, когда спецназовцы заталкивают Саске в кабинет и запирают дверь снаружи, — а к кому-то на другом конце провода. Сам он стоит с трубкой стационарного телефона у уха на фоне окна в форме, выглаженной настолько заебисто, что стрелками яблоки резать можно.              Старший брат не курит, но сигаретами в четырех стенах несет так, будто он их из рук не выпускает.              — Есть, — повторяет он еще раз, не удостаивая Саске взглядом.              Младший Учиха стоит струной — натянут, хоть стрелу примеряй или аккорды подбирай. Руки только немеют от стальных оков, но больше ощущений нет.              — Сядь, — бросает Итачи мельком, а приказ все же выходит приказом. Такому не учат в академии, такое с кровью передается.              Саске продолжает стоять.               — Так точно, — чеканит Итачи.              Морщась, Саске уводит взгляд в сторону, лишь бы не видеть бездушный профиль родственника, и напарывается на доску, висящую на стене, противоположной капитанскому столу. На пробковой поверхности, под алой надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», иголочкой приколот фоторобот: отросшие пшеничные волосы, крест из серебра на груди и глаза, напитанные свинцом. Все это узнается и воспроизводится в цвете, несмотря на черно-белую печать и частичную потертость.              Удушливый воздух, полный сигаретного запаха, рвет легкие изнутри. Между пальцев скользит шелестящая ткань алой олимпийки, а губы пересыхают в горьком касании чужих — в трещинки забивается вкус никотина и сладкой жимолости.              Как бы жизни ни петлять, все полно — с лихвой расплескавшееся время сути не меняет: судьба погоняет тело вперед, а разум с прошлым сцепился, не разомкнуть.              — Садись, Саске. — Итачи голосом вырывает обратно, в кабинет, и Саске смотрит на него, как впервые видит. — Садись, — повторяет он, рукой указывает на стул со спинкой по лопатки.              Саске устраивается почти удобно, в таком положении скованные руки не мешают. Итачи опускается в свое кресло и хмурится.              — А в наручниках почему?              Саске вскидывает брови.              — Ну как тебе сказать?..              Не сразу бросилась в глаза главная деталь кабинета Итачи, но теперь она становится явной, когда все его внимание приковывается к Саске: здесь царит абсолютная тишина. Оглушающая, если угодно. Особенно хорошо ее слышно после шумного коридора, отделяемого от пространства начальника следственного отделения тонкой деревянной дверью.              Даже кулер не булькает за спиной с погонами, оттого и Саске хочется громче дышать, но вместо этого он звенит наручниками, как бы разминая уставшие запястья.              — Про твои садистские наклонности мне уже доложили, — произносит Итачи тоном, настроение которого счесть невозможно. Он будто хочет продолжить мысль, но обрывает сам себя: — Сакура дала показания. Ее увезли в больницу, в академии проводят внутренние проверки.              Брови Саске ползут еще выше.              — И ты не стал тянуть с этим? Прям вот так выложил?              Несмотря на то, что внушенная мысль принять приговор без страха продолжает казаться правильной, Саске допускает слабину — плечи заметно опускаются от осознания, что где-то там, в другом кабинете, решилась весомая проблема. Ему хотя бы не придется сидеть перед Итачи битый час и выдавливать из себя тупые отмазки. Хотя, если угодно, само впутывание Сакуры оседает липким осадком — будто действие Саске повлекло чужое вынужденное решение. Да и не будто, а так и есть.              — У меня садистских наклонностей нет, — отвечает Итачи. — Только свою версию тебе все равно придется рассказать.              Младший Учиха качает головой.              — Сперва перескажи все, о чем сказала Сакура.              — Не я в наручниках, — напоминает Итачи.              — И не у тебя садистские наклонности.              Учихи впиваются друг в друга взглядами, глаз не отводят до тех пор, пока первый не сдается — Итачи откидывается на спинку кресла и берет в руки ручку.              — Сакура рассказала о том, что старшина сначала пригласил ее на дополнительные занятия, потом запер в кабинете и предложил… — Саске чуть поддается вперед, чтоб не упустить слово, которое пытается избежать или подобрать Итачи. — …ему отсосать. Сакура отказалась, после чего он дважды ударил ее по лицу, заломил руки и изнасиловал на полу. Ее отправят на психиатрическую экспертизу, но я уже могу предположить, что она считает, что сама нарвалась.              — Мм.              Теперь настает очередь Итачи удивляться: он поднимает брови и с минуту молча изучает Саске.              — И все?              — А что еще?              — Не знаю. Может, расскажешь о своих мотивах застрелить старшину.              — Хотел бы застрелить — застрелил бы. — Саске поворачивает голову к окну: за железной решеткой живет улица, куда-то едут машины и спешат прохожие. Его руки почти перестают ощущаться.              Тишина кабинета настолько оглушающая, что звук, с которым Итачи решил прочистить горло, эхом разносится по углам.              — Отец сейчас звонил. В академии тебя больше не ждут, — говорит товарищ капитан. Мгновенно Саске находит его в пространстве глазами. — Рано радуешься. Форму с тебя не снимут, погоны дадут новые. Отец сумел договориться, чтобы тебя по документам оставили на месте, но фактически ты будешь здесь. На работе.              — Нет.              — Заткнись. — Впервые Итачи роняет маску сдержанного и рассудительного. — Заткнись, пока я говорю. — В его глазах остывает человеческое. — Нет у тебя теперь другого выхода. Самый максимум, который теперь тебе светит, — сидеть тихонько в отделе и не создавать проблем. Твоей задачей было закончить академию. Такой был уговор? Получить корочки и выбрать себе то, что душа пожелает?              — Душа, ну, — фыркает Саске.              Итачи смотрит на него в упор, а затем теряет из виду — его взгляд поднимается выше, поверх головы Саске. И Саске чувствует уже другой взгляд — тяжелый, свинцовый, из чернил на бумаге сотканный.              — Твой расклад следующий: я направляю тебя в участок какой-нибудь приткнуться до зимы, а от главного управления тебе комнату в общаге выделят. Не в той квартире же тебе шорохов пугаться. Ближе к Новому году, когда все утрясется, вернешься в казармы — я договорюсь под свою ответственность. Доучишься второй год, подпишешь здесь контракт на три года. Отец успокоится к тому времени, можно будет опять завести разговор о том, чтобы ты шел своей дорогой.              В кабинете вновь все заполняется тишиной. Перед Итачи лежат множественные рапорты, ровным рядом стоят печати — его рука однозначно натренирована на подписи. Саске представляет, что расписывается Итачи размашисто, с большой округлой «У», но с обязательной острой петлей на ее конце. Или он не упоминает фамилию? Судя по манере подавать себя, заключенной в коротком «под свою ответственность», Итачи вполне мог бы обходиться только собственным именем. Но то, как часто в его речах товарищ генпрокурор превращается в отца, свидетельствует об обратном: Итачи гордится тем, что он Учиха; Итачи гордится тем, чей он сын.              — Тебе нужно смириться с тем, что другого пути у тебя больше нет, Саске. Ты все пытаешься гнуть свою линию, но постоянно напарываешься на несовершенства мира — ждешь, когда тебя насквозь проткнет? Ты дождешься. Потому что отец уверен, что год в академии тебя ничему не научил. Выстрел только твой надежду дает, понимаешь? — Итачи смотрит в глаза Саске. — Тебе за это никто руку не пожмет, но небольшое одолжение сделает: пока ты в казармах жил, «Коноха» становилась больше. Сперва я внимания не обращал, пока мои пацаны не стали говорить, что тесно им на улицах. Вся «Така», как я понял, теперь иначе представляется. Ты сам знаешь, что отец никогда в это не лез, все подобные дела обычно я и без погон решал, но один только пунктик покоя ему не дает.              Думается, что в кабинете Саске торчит уже несколько часов, за которые никто ни разу не попытался даже открыть дверь.              — То, что по Узумаки колония плачет — факт. От этого исхода его не увести. Но от внешних обстоятельств зависит, кем он туда придет и кем выйдет. Нужно объяснять, в какую касту его определят, если всю подноготную выяснят?              — Меня это волновать должно? — спрашивает Саске, а голосовые связки ему противятся. — У моего выстрела же был мотив.              — Всем будет проще, если это так.              — По твоему раскладу у меня пожелания могут быть?              — Нет, — отрезает Итачи.              — Хорошо. Я не хочу сидеть в каком-нибудь участке и не отсвечивать до зимы. Здесь есть отдел, в который меня примут.              — Да? — Саске впервые слышит посторонний звук, доносящийся с улицы: где-то низко пролетает самолет. — Договоришься — будешь там работать, нет — пойдешь, куда отправлю.              — Есть.              Наигранно и карикатурно в кабинет, как по команде, возвращаются силовики в балаклавах. Наручники Саске мгновенно расстегивают — ровно с этой секунды он перестает быть преступником, потому что Итачи договорил. Саске воротит от происходящего.              Прежде чем уйти, он разминает запястья, рефлекторно поправляет на себе форму и у самой двери останавливается.              — А старшина что?              Итачи не сразу понимает вопрос. И от какого-то рапорта отрывается не сразу.              — В больнице, — отвечает он. — Ты ему артерию пробил. Но он уже в сознании.              — Нет, я спрашиваю, что будет с ним. — Саске игнорирует шелест формы цвета хаки, в которой с ноги на ногу переминается один из безликих. — Дальше будет преподавать?              — На зоне разве что, — отвечает Итачи. — Думаешь, мало желающих на этой теме выслужиться? Не повезло старшине, — добавляет Итачи, — прийти в сознание.              Кивнув удовлетворенно, Саске выходит из кабинета главного следака. На мягком диване в коридоре сидит — сперва неприметно — тот, кого память находит не сразу. Учиха даже успевает скрыться за поворотом и почти преодолеть половину пути до кабинета Генмы, пока не вспоминает, где мог видеть этого пацана. Не сразу пасьянс складывается как раз по той причине, что старший брат гимназистки никогда как пацан не выглядел — патлы носил до пояса, рубашечки с галстуками. А теперь у него короткий ежик под кепкой и олимпийка в три полоски.              К гадалке не ходи — Хьюга теперь в узумаковской своре.       

* * *

      После первого стука без разрешения Учиха дергает дверь на себя и сразу кивает поднявшему на него взгляд Генме. Тот сидит в своих бумагах, фуражку локтем подпирает, а на стекло на столе, под которым лежат какие-то записки с номерами телефонов и непонятными адресами, стряхивает пепел. Не специально, просто мажет мимо металлической баночки из-под кофе.              — Здоров, — приветствует Генма. — Какими судьбами?              — Надо потолковать, — отвечает Саске, бегло осматривая кабинет. С недавних пор у Ширануи появился сосед за столом напротив, с которым на регулярной основе приходится делить квадратные метры, но сейчас его рабочее место пустует. Все нормальные люди уходят в это время обедать в столовую, один только Генма курит безбожно и перебивает аппетит сладким кофе.              — Чай? — спрашивает лейтенант, кивая на подоконник со стоящим на нем самобытным чайником и упаковкой дешевых пакетиков с чайным жмыхом внутри, как бы разрешая Саске хозяйничать.              — Кофе, — отвечает Саске и сам же идет все готовить.              — Сахар кончился.              — Без.              Пока чайник шипит и бурлит, нагреваясь, Саске изучает доску с разыскиваемыми. Ни один фоторобот не смотрит в душу, ухмыляясь, и от нее отлегает.              В верхнем ящике тумбочки Генмы находятся вафли, от которых Саске все равно отказывается, а напарник вгрызается с удовольствием и хрустит ими, будто дает больше времени на подумать. Саске сыплет в стакан с застоявшимися разводами две ложки кофе, доверху заливает кипятком и размешивает, а остальной кипяток выливает в кружку Генмы с бледными пережитками чая, превращая его в совсем прозрачный, — сам ведь тянется за добавкой, а новый пакетик подать не просит.              — Ну так, — подталкивает к сути Ширануи. — Толкуй.              Учиха отпивает, обжигаясь, и морщится. Кофе горчит немилосердно, и вкус Саске шлифует тяжкой только что подожженной сигареты. Никотин его легкие сегодня не пробовали, потому голову кружит тягучим расслаблением.              — Слышал уже?              — Про полигон?              — Про него.              — Распиздели, — подтверждает Генма, тоже зажигая новую. Он щурит от дыма один глаз, руками берется за кружку, греясь, а сигарету зубами прикусывает. — Ты мне в подробностях пришел рассказывать?              Пепел его застилает бумаги.              — Нет. Хочу сместить соседа твоего. — Саске кивает на стол за своей спиной. — Возьмешь на работу?              — Вот же ищейка, блять… жуткий человек. — Генма испускает смешок, перебирает бумаги по верхам и достает какой-то листок, протягивая его Саске. — Держи.              Хмурая тень пролегает между бровей Учихи — он сводит их на переносице, вчитываясь в косой почерк Ширануи. Слова разобрать удается на третий раз: «Придет Саске просить работу. Отказать».              — Звонил Итачи минут пять назад, — комментирует Генма. — Послание оставил.              — А ты что?              Система складывается из людей, которые в эту систему верят и ее же поддерживают. Это — самая крепкая основа. Но чем больше у системы слоев, тем слабее слепая вера и сильнее собственные мотивы. Удобство — один из них.              Саске, работая с Генмой, убедил себя в том, что лейтенант не столько добровольная часть системы, сколько ее случайная деталь, которая с большей вероятностью выйдет из строя при малейшем давлении.              — Присмотри себе другой отдел, Саске.              Листок со свистящим шелестом впечатывается ладонью в стол.              — Зассал перед Итачи? — сквозь сизую шторку дыма выплевывает Саске. — Серьезно?              На глубокой тяжке Генма подается вперед и вынимает изо рта сигарету, сжимая мокрый фильтр пальцами.              — Нет, блять. Мне просто не нужно, чтобы во время очередной облавы на наркопритон ты открыл стрельбу, потому что решил, что все эти торчки с барыгами заслуживают наказание здесь и сейчас.              Слова бьют под дых.              — Думаешь, я совсем отбитый?              — Я не думал, что ты устроишь самосуд на полигоне. Итачи работает в одном отделе, я в другом, если кто и может надавить на меня, так это товарищ генпрокурор — по звоночкам разным людям, которые донесут информацию до тех, кто пониже, и так по цепочке послание дойдет и до моего кабинета, но я сомневаюсь, что Итачи пошел бы на такие меры. Понятия не имею, зачем ему притыкать тебя куда-то в другое место, когда отсюда ему присматривать было бы удобнее, но мое решение не зависит от того, о чем он там меня просит. — Без извечной усмешки на губах Генма выглядит старше. — Пришел бы вчера — другой разговор, я бы за тебя словечко замолвил. Может, прям трудоустроить не смог бы, но точно бы к себе забрал, пока академию не закончишь. Но после выстрела, Саске, дверь закрылась. Мне нужен напарник, которому я смогу доверять. А ты приказам не подчиняешься.              Сигарета тлеет без внимания в руке Саске. Генма свою добивает одним махом и пододвигает пепельницу к Учихе, о стенку которой давится белая бумага с недожженным табаком, а окурок падает на дно. Саске встает, прижимает руки по швам.              — Разрешите идти? — чеканит он.              Без следов усталости на лице, без теней недовольства в глазах — с тихой усмешкой Генма кивает на дверь.              — Всегда открыто. — Он провожает взглядом четко повернувшегося направо курсанта, смотрит на его пыльные ботинки, отбивающие строевой шаг, и не комментирует пустую голову со сжатой в руках фуражкой.