До одури

      Тяжелые капли срываются с побитого временем шифера и падают на железный карниз, пока засоренный водосток чуть правее с трудом избавляется от прошедшего дождя. Улица тонет в лужах. Капельные удары раздаются с определенным интервалом, будто кто-то настроил их по метроному, и отвлекают от текста перед глазами — как и закипающий раз в полчаса чайник в соседнем кабинете, как и стук каблуков по коридору, как и вопящая от грома сигналка за окном.              На обитом черным потертым кожзамом стуле сидит потерпевшая. Сколько бы Учиха не смотрел в ее паспорт, все равно имя память не фиксирует, потому что их столько за день приходит, что смысла никакого нет, поэтому он к вечеру забивает даже на попытки отличить одно лицо от другого, не говоря уже о том, чтобы наделить каждое из них дополнительными характеристиками и деталями. Просто очередная потерпевшая с очередной историей: то ли на соседа пришла жаловаться, то ли мошенникам все деньги отдала, то ли телефон у нее в метро пизданули — Учиха не разбирает, молча слушает капли, разбивающиеся о карниз, водит ручкой по бумаге, а потом протягивает лист, пальцем показывая, где нужно добавить: «С моих слов записано верно», дата, подпись, расшифровка. Сам датирует двумя десятками через точку и годом, даже не замечает, как пустеет кабинет.              Еще одно дело отправляется в ящик нераскрытых. Здесь мелкие кражи, фиксация драк, первые правонарушения без рецидивов, хулиганство и прочая крошка, которой сочатся трещины фундамента беззакония. Стоит признать, что слажен он крепко и окончательного разрушения ждать не следует — способствует его сохранению сама система.              Отдел, куда Саске воткнули по настоятельной рекомендации Итачи, славится беспорядочными тоннами висяков и беспечным похуизмом. Здесь бесконечно теряются заявления, написанные в начале квартала, а к его концу все кабинеты дружно ебут друг друга в жопу и скидывают с себя ответственность в надежде, что их кара, названная курчаво «КиПиАй», не коснется — потом ближайший месяц никто без стона присесть не может, потому что палочная система выебывает без предварительных ласк и всегда по расписанию. Кто угодно другой задавался бы вопросом, почему нельзя изначально работать нормально, чтобы потом не страдать, но Саске, как и в ежедневной своей рутине, забил — страдать гораздо проще, чем работать нормально. Некоторым нравится пожестче, если угодно.              Саске уже никак не нравится. Он не видит особой разницы между собой, приходящим на работу для галочки, и теми условниками, которым судом постановлено приходить отмечаться в участок по месту прописки раз в месяц. Мотив у них единый.              Если рассматривать полицейский участок как тюрьму, то Саске в этой иерархии был бы так же далек от воров в законе, как фактическая раскрываемость от реальных преступлений — не имея на этот счет фантазий, коими пестрела Сакура, Саске не удивился, когда своими глазами увидел, как подшиваются дела. Как старые висяки подбиваются добровольцам, которым обещают сокращение срока за содействие следствию. Фактически же упаковываются оба дела в одно с разницей во времени, а подсудимый, уже входя в хату, рассказывает, как жестко его поимели судья, прокурор, следак и участковый.               Хотя Харуно, наверное, уже тоже вдоволь помазалась правоохранительной системой — ее определили в отдел по делам несовершеннолетних. Находит ли она сочувствие уличным пацанам — Саске не знает, но пару раз с ней пересечься хватило, чтобы заметить навсегда отпечатавшееся на ее лице отвращение, которое становится второй кожей, когда прошмонаешь с десятка три хаты с малолетками на предмет шприцов, оружия, таблеток и еды — как водится, последнего в таких пристанищах никогда не бывает, а вот остального — завались. Наверняка она получает особое удовольствие, когда лишает очередных долбоебов родительских прав.              Винить за это Учиха не смеет — сам периодически подсерает своему же начальнику, чьей шестеркой стал в буквальном смысле. Участковый, сгребая на Саске все дела, каждую смену чешет яйца и их же подкатывает к следачке за стенкой, пока та, ближе к вечеру, не дает ему от ворот поворот. Тогда погононосец возвращается в кабинет, где задыхается Учиха, и пьет чай.              — Слышь, а ты чего от меня свою подругу прячешь? — с порога сально тянет всплывший Мизуки — в кителе на одно плечо, расстегнутыми пуговицами рубашки и проступившим на щеках потом. Так он выглядит, когда битый час травит анекдоты про еблю и сам же с них ржет. — А делиться?              Саске молча смотрит на него — один хуй Мизуки продолжит вещать, даже если Учиха выйдет из кабинета.              — Харуно же с тобой учится? Ее на наш участок переводят, сейчас ее кадровики приходуют, суки, — хохочет Мизуки, — а должен я! Блять, молчал же, гаденыш!              Он тычет пальцем в сторону Саске и скрипит половицами до своего стола. Там привычно щелкает чайник, начиная вскипать, а сам Мизуки подходит к окну, заложив руки за спину. В такой позе он, вероятно, кажется себе Наполеоном, а не долбоебом, каким его видит Саске.              — Это про нее же говорят, что она за экзамен дала? — Он оборачивается, но Саске уже читает следующее заявление. — Из-за этого еще старшину взашей погнали, а ее оставили — девка же, а?              Приходится напомнить себе, что это — лучше, чем наблюдать со стороны за тем, как Генма молча упивается существованием Темари. По части самовнушения Саске преуспевает.              — Если ее с таким послужным списком взяли, то погоны можно цеплять уже и на бомжей с наркоманами — будут отбросы при исполнении, — рассуждает Мизуки, вновь смотря в окно, пока его кипяток расплескивается по металлическому подносу.              — Отбросы уже при исполнении, — отвечает Саске.              На это Мизуки усмехается. Его готовка чая — не спасение от тупых диалогов, Саске это знает. Поэтому минуты не проходит, как рот Мизуки вновь выдает порцию неперевариваемых мыслей.              — Ты там заявление принял о незаконном обогащении на рынке, я пробил — это люди Джирайи.              Саске смотрит на его затылок.              — И?              — И закрываем дело. — В кружку на два глотка насыпается четвертая ложка сахара, у Саске слипается глотка. — Смекаешь?              — На каком основании? — Учиха встречает взгляд участкового сперва через зеркало, висящее над чайником, а затем — напрямую.              — Это люди Джирайи, Учиха. Ты не услышал?              — Они перед законом ровнее?              — Вот, схватываешь на лету. — Мизуки улыбается, отпивая, но взгляд его остается холодным. — Нам эти дяди не по зубам. Этот браток и твоему папке не по зубам, все они определиться не могут, кто под кем ходит.              — Поощряешь незаконный рэкет? — переводит тему Саске.              — Ну и бабулечка, которая пришла к тебе жаловаться, не святая — торгует тоже незаконно без лицензии на рыбу, самозахватом занимает прилавок, налоги не платит. Скажи спасибо, что ее саму под статью не подводим, а то повод есть.              Если бы у системы было лицо, думает Саске, то оно было бы как у Мизуки — наглое и с вечно просящим кирпича выражением. На расстоянии это выглядит еще терпимо, но, когда участковый приближается, возможности не скривиться и не отстраниться — нет. И Мизуки всегда знает, когда Саске меньше всего хочет наблюдать его вблизи. И даже сейчас подходит к столу подчиненного и берет зажигалку.              — Угости огоньком, — просит он. — Моя совсем исплевалась.              — Бери, — сквозь зубы отвечает Саске. И без его разрешения зажигалка пошла бы по рукам — такие методики у Мизуки. Вряд ли у него действительно не осталось прикурить.              До самого вечера Мизуки растворяется в дыме, смешанном после дождя с паром, на улице, а его голос изредка разлетается по извилистым коридорам участка. Стены с цветастыми обоями в кабинетах не выдавливают Мизуки на свою территорию — он есть часть всего этого бездушного организма. Он — спертый никотином воздух в отделах, где курить не положено, но пока никто не видит — можно; он — гнилые нитки, держащие погоны разной величины; он — кофейный налет на кружках с остывшими напитками, исшарканные клавиши с нечитаемыми уже буквами, синий прямоугольный штамп внизу документов, неизменная строка «С моих слов записано верно», скрип половиц в коридорах под поеденным временем красным ковром-дорожкой. Мизуки олицетворяет участок как никто другой, поэтому занимает место, которое занимает.              Саске видит сходство между Итачи и Мизуки. И это почему-то раздражает.              Зажигалку ему никто не возвращает. Хоть в верхнем ящике находится полупустой коробок спичек — внутри шесть попыток покурить, что уже пахнет идеальным раскладом. Если раньше к этому обязательно должны были прибавляться наличка в кармане, свободная ночь и пара банок энергетика, то теперь планка упала до минимума — достаточно затянуться, пока ноги несут через дворы в общагу, где, как обещал Итачи, управление выделило комнату.              Только тот же Итачи забыл обмолвиться, что местоположение, если обозначать на карте, у Учихи будет незавидное: кромка старого района, самая ее окраина. Если шагнуть не туда — пиши пропало, повсюду повылазят знакомые физиономии, или просто зашепчутся со скоростью света.              Саске не скрывается. Заебало шкериться, если угодно. Он набрасывает на плечи куртку с шевронами, оставляет в кабинете фуражку и гасит свет. Ливень стих, значит, не придется курить под козырьком у входа, можно затянуться на ходу. Ходит Саске одной и той же дорогой, никуда не сворачивает; в первое время он неосознанно осматривался, не из страха — в ожидании встретить знакомых. Теперь нет. Слушает шум дорог и беззвучную жизнь дворов, ловит эхо истоптанных когда-то колодцев. И вспоминает разное, но не везде — такой ностальгией Саске не страдает.              Коробок в кармане, соседствующий с пачкой сигарет, сжимается в ладони и достается наружу. Широкая лужа с грязевой каемкой признаком стабильности разбивает дорогу на две части и заставляет перестроить маршрут. Саске осматривает ее со всех сторон, ища пути обхода, чтобы не тащиться через дворы, идущие параллельно. Так-то ни обувь казенную не жаль, ни форму, но время тратить на очистку западло — натирать и наглаживать после стирки все до блеска перед сменой, когда можно лишний час посвятить просмотру вида из окна, желания бешеного нет. Только это заставляет Саске плюнуть в лужу и пойти в обход. Пальцы вынимают сигарету из пачки, а открыть коробок не успевают — спички падают под ноги, отлетают в соседнюю лужу и дрейфуют на кольцах обратно. Наивность диктует поймать упаковку и проверить содержимое. Все шесть спичек промокли, а с коробка на ботинки капает грязь. Появляется еще одна причина идти другим путем — в привычном маршруте Саске магазины не встречаются.              Улицы за год изменились. Все ощущается родным-чужим, иногда не сразу узнается. А некоторые закоулки и вовсе утрачивают свою значимость и становятся теперь именно дорогой до работы и обратно, а не особенными местами прошлого. Еще и сидят обитатели этих мест по норам своим, носа на улицу не выказывают — лето свое отжарило. Теперь кто из пацанов встречается на пути, гаснет в памяти мгновенно — то ли кто-то из «Акацуки», то ли из бывших «Таки». Может, член узумаковской своры.              Они, с нашивками «Конохи», встречаются чаще иных, Саске даже как-то думал, что больше группировок на улице нет. Пацаны Узумаки на глаза попадаются, а сам он — ни разу. Учиха проверял уже — ни в одной розыскной базе его нет, а в кабинете Итачи висит самодельная инсталляция. Саске уже вкупил, что так брат проверял его реакцию, и, судя по маршруту в общагу и погонам на плечах, проебал Учиха-младший знатно. Итачи потому и повышения получает чаще, чем кишечник опорожняет, что находит даже то, что еще не потеряли.              В своей работе Саске придерживается единственного принципа: не стать таким.              И все же как бы улицы не трансформировались, некоторые вещи остаются неизменными — например, синий магазин «У дома». В нем нет тележек, касс самообслуживания; и если тут и заходит речь о картах, то не о расчете ими, а об игральных — потому что всем «Очко» дороже прогресса, да и оплата тут иная — в тетрадке на уровне доверия под многозначительным «В долг».              Дверь магазина не отъезжает автоматически в сторону — ее нужно потянуть на себя. Но Учиха даже за ручку взяться не успевает, как отступает назад из-за напора выходящего покупателя.              В черном шелестящем пакете без логотипа звенят друг о друга бутылки. Дверной колокольчик разносит трель по магазину. Закатные лучи золотят волосы цвета колосьев — отросшие и вздыбленные. Они были всегда короткими под палец, колючими и выгоревшими на солнце, а теперь хоть в кулаке сжимай. Это не естественно, но и не чуждо — просто иное, но узнаваемое.              Распахнутая куртка не защищает шею, и ее же не спасает от осенней прохлады черная футболка, на фоне которой ярким серебром блестит крест на все той же толстой цепи. Язык вспоминает холод металла и солоноватый вкус пота.              Губы разомкнуты, нижняя — разбита, на подбородке заметна жесткая щетина, но недостаточно частая, чтобы опускать бороду. Хотя вполне ощутимая для собственной кожи — если бы пришлось проверять. От скулы до брови с правой стороны лица, разлившись, желтеет синяк. Была ли драка честной, или вновь толпа гасила — задуматься Саске не успевает.              Он свинец впитывает.              В глазах, чудившихся когда-то голубыми, но в действительности бывших цвета грозовых облаков, стынет буйное, непережитое, надломленное и слишком понятное, чтобы Саске делал вид, будто не замечает этих сквозящих изменений. Чужой взгляд падает на форму — Учиха чувствует, как жгутся погоны и шевроны.              — Пропускать выходящих положено, товарищ прокурор. — Барабанные перепонки дрожат на каждом хриплом слоге. — По культурным понятиям.              — Ты меньше в проходе обтекай, — отвечает Саске. — Звени, куда собрался.              Учиха не шевелится. Узумаки смотрит на него так, будто только-только вылез на свет из подвала и слушает вызов на стрелку возле доков через полчаса.              Все та же ухмылка обманчиво манит не напрягаться. Только погоны по-прежнему плечи жгут, и взгляд по ним свинцовый периодически мажет.              — На вежливости двигаешься, товарищ прокурор, — укоризненно цокает Узумаки. — Я расположением добрым полон сегодня, поэтому даже дверь попридержу блюстителю закона, чай не западло. Давай, начальник, проходи. — В подтверждение своих слов Узумаки распахивает дверь и остается в стороне, а рука с пакетом приветственно указывает внутрь магазина.              За прилавком стоит женщина и внимательно палит картину, но Учиха не дает ей больше пищи для ума — молча заходит и не оборачивается, потому не знает, смотрит ли ему вслед Узумаки. Саске сразу устремляется куда-то в дальний угол единственного зала с продуктами, где хлеб соседствует с молоком и колбасой почти на одной полке, и начинает рассматривать не упавшие ему и в помине крупы. За спичками он отправляется только тогда, когда дверной колокольчик вновь разносит трель по помещению.              Ожидание увидеть пустой магазин, если не считать продавщицы, остается неоправданным: Узумаки вместо того чтобы идти распивать купленное, возвращается с наглой ухмылкой и блядским шальным блеском в глазах. Учиха все же доходит до прилавка, ненамеренно пропуская его вперед.              — Любезная, я ведь забыл еще вот это, — сообщает Узумаки, даже не пытаясь найти хоть какой-то товар возле кассы: он смотрит на подошедшего Саске пристально, с извечной ухмылкой. — Вот это, точно. Заверните-ка.              Он подхватывает два шоколадных батончика и сразу опускает их в звенящий пакет. Саске взгляд не отводит — видимо, это заставляет Узумаки впиваться в него свинцом еще глубже.              — Все? — спрашивает продавщица.              По выражению лица Узумаки, он хочет сказать: «Да», но вместо этого перегибается через стоящего позади Саске и шарит рукой в невзрачной коробочке «Орбита» за его спиной. Дыхание Узумаки жжет лицо, сердцебиение ощущается собственной грудью, в его глазах Учиха видит свое отражение.              Мерещится фантомное касание твердых пальцев на поясе брюк, но в то Учиха поверит при условии, что Узумаки ищет кобуру. Иное под его взгляды на погоны не вписывается.              — Жвачку еще, — говорит Узумаки, не глядя вынимая из кармана штанов котлету купюр и кладя ее на пластиковую тарелочку с закругленными краями.              — Чек нужен?              — Нет, любезная. — Узумаки торопливо прячет «Орбит» в кармане и сгребает в кулак сдачу. Он, наконец, смотрит на продавщицу: — Не, у меня все есть. Береги себя, добро?!              Женщина за прилавком от неожиданного внимания улыбается, а Узумаки подмигивает ей напоследок, затем спешно ретируется.              Саске молча кладет в тарелочку для мелочи синий «Крикет», снятый со специальной стойки у кассы, и смятую купюру, а его ухо дергается на очередном перезвоне дверного колокольчика. Боковым зрением Узумаки больше не видно. Не слышно его хриплых колких комментариев и запаха одеколона, который теперь тоже воспринимается непривычно чуждо; не ощутимы теперь твердые пальцы на поясе брюк.              Хмуря брови, Саске ныряет рукой в карман, куда запускает сдачу, и выдыхает свистяще: «Сука».              Далеко Узумаки не уходит. Саске вообще уверен, что он вовсе не спешит — идет, размахивая пакетом, только по сторонам не озирается. Учиха нагоняет его возле припаркованных у ближайшей пятиэтажки машин и одним рывком разворачивает к себе лицом.              Ухмыляется, зараза.              — Вернул, блять. — Саске тон не повышает, но сам чуть не кривится от сквозящих в голосе учиховских звучаний.              — Товарищ начальник, что за гоп-стоп?! Вы мне куртку-то не рвите, я на нее честным трудом заработал, — деланно-удивленно отзывается Узумаки. Он вскидывает руки ладонями вверх, показывает их чистоту, а затем наигранно стряхивает воображаемую пыль с плеч Саске, а тот продолжает стискивать его куртку на груди. — Вы, походу, утомились в кабинете дела-то шить, иногда нужно и воздухом свежим дышать, м? Не кипишуйте.              — Корочки мои верни, Узумаки.              Опрометчиво Узумаки выворачивается, чем будит отточенные в академии инстинкты Саске, — одним выверенным движением Учиха заламывает его левую руку за спину и грудью с силой укладывает в забрызганный грязью капот иномарки. Вдобавок — рефлекторно ли — пинает по подошве кроссовок громоздким ботинком, заставляя расставить ноги шире.              — Блять, — выдыхает Узумаки со смешком. — Хочешь, скажу это?              — Что? — не понимает Саске. Он глядит на распластанного Узумаки, запоздало соображая, что творит: несмотря на оседающие сумерки, их видно. Видно из окон первых этажей, видно со стороны разбитой лужами дороги, видно, как неровно дышит Саске, как пар клубится из его рта, как он крепче положенного сжимает чужие запястья.              — Кобуру я при тебе не заметил, — отвечает Узумаки и бросает взгляд, повернув голову вполоборота. Он не вырывается даже, хотя может попытаться вооружиться розочкой из одной из своих бутылок, но вместо этого дышит на капоте загнанно и смотрит на Саске из-под спадающей на глаза челки.              Волосы чуждо отросшие. Неизвестные на ощупь. Учиха хватает светлую копну на затылке в кулак и повторяет как можно серьезнее:              — Удостоверение, Узумаки. — Не приближается. Дышит слишком рвано.              — Задний карман, — хрипит Узумаки. — Сам доставай свою ксиву.              Синие потертые джинсы на нем сидят великовато, потому в оттопыренном кармане взгляд сразу находит торчащие красные корочки. Саске двумя пальцами вынимает удостоверение и сразу отступает на шаг, из поля зрения не выпуская ожившего Узумаки: он, кажется, действительно замер на несколько долгих мгновений, пока собирал курткой грязь с машины. Теперь же разминает запястья, которые вряд ли успели затечь, и исподлобья наблюдает за Учихой.              Разворачиваясь и уходя в ту сторону, где лужа отрезала дорогу, Саске чувствует, как по спине катится пот и пульсируют в адреналине виски. Ксива исчезает в нагрудном кармане. Чужой тяжелый взгляд жжет затылок до самого поворота. Пока Учиха не переваривает последнюю фразу Узумаки.              Страх этой встречи, преследовавший Саске весь год, больше не существует — Узумаки не смотрел на него, как на мусор. Взгляд его свинцовых глаз остается обманчиво прежним.              Иным теперь есть мысль, сочащаяся в случайных фразах или неслучайных намеках. Лезть руками при менте в своих собственные карманы — себе дороже: пальчики оставишь на всем, что тебе уже подкинуть успели. И Узумаки это прекрасно знает.