16. Сирена
20 июня 2026 г., 12:00
Прием пищи за одним столом является традицией еще с Древних времен. Люди делились тем, что совместно поймали на охоте, а взамен получали чувство безопасности и укрепляли социальные связи. В Средневековье появилась необходимость подчеркивать иерархию — трапезы с подчиненными стали особыми, за общим длинным столом, но хозяин замка всегда садился в его главе. Ему позволялось задавать вопросы и получать ответы, поднимать интересующие только его темы, первым преломлять ломоть хлеба.
Средневековьем уже давно не пахнет — разве что в особо неблагополучных районах, в народе прозванных спальниками. Там-то, конечно, всякого можно насмотреться и разным обнюхаться: хоть вонью с улиц, хоть дорогами белыми. И все же Саске чувствует себя частью какого-то бесконечного пира, начатого в честь одного, но обещавшего окончиться в честь другого, без права съебаться.
Стол ломится от еды — из серванта выгребли все хрустальные тарелки, фужеры наполнили игристым, а салатник в форме рыбы с горкой забили чем-то овощным и майонезным. Не все берутся за тонкую ножку бокала — Итачи потягивает сок, а Фугаку с Кизаши Харуно пользуются только рюмками наспех.
На Микото сегодня надето темно-синее платье; на ее шее — белый жемчуг, а в ушах — серьги. Смотреть на мать Саске приятно, еще приятнее было полчаса назад, когда она забрала из его рук цветы и поставила в вазу. Затем началась планерка при свете люстры, натертой до блеска к приходу гостей. Товарищ генпрокурор с лицом, как у выгоревшего портрета в кабинете, восседает во главе стола, будто следователь на допросе. Справа — верный подчиненный, заставивший дочь надеть платье и сесть напротив Саске, — щуплый, с потными ладонями, нервно постукивает пачкой сигарет по колену. Слева — Итачи, прямой, как приговор, впитывает диалоги, не отрываясь от трапезы.
Микото сидит напротив мужа, улыбается сдержанно, не тревожит даже воздух. Ее «спасибо» за подарки тонет в разговоре о грядущих прокурорских проверках, и Мебуки Харуно не пытается завести с ней разговор. Микото тянется за тортом, который сама все утро украшала ягодами и кремом, ловит взгляд Саске и улыбается ему — глаза блестят не счастьем, а как всегда.
Саске впивается ножом в кусок праздничного ужина. Не разбирает, что именно ест — то ли мясо сочится соком на тарелку, то ли рыба.
— Ты громче всех кричал, что Сенджу на второй срок не пойдет, а потом убеждал, что ее еще в праймериз отодвинут. — Взгляд генпрокурора прикован к подчиненному, пальцы сжимают толстое стекло запотевшей рюмки. — И?
— Я не думал, что ее на новый срок изберут…
— У тебя теперь нет таких обязанностей — думать? Я тебя для чего за собой тащил?! Ей сейчас место нагретое, а браткам — прохлада тени под надежной крышей? Джирайя, небось, уже хвост свой расправляет, сука. Нашел кормушку, куда присунуть. — Одним махом рюмка пустеет, а ее донышко глухо ударяется о стол.
Микото поджимает губы и осторожно кладет ладонь на край стола, будто собирается встать, но остается на месте.
— Может, пора торт порезать? — Ее голос тонет в хриплом кашле Кизаши.
Итачи молча кивает, а вилка Саске скрипит по бортику блюдца, когда старший брат находит в арсенале своих реакций улыбку. Даже это воспринимается им, как благословение: Саске хочется, чтобы он не один видел, как хорошо смотрятся на матери ее бусы; чтобы все обратили внимание на ее свежий маникюр; чтобы ей приносили и подавали все, чего ей захочется, а ей не пришлось бы вскакивать каждые пять минут и исчезать в дверном проеме кухни, чтобы дополнить стол новыми приготовлениями.
Саске хочется, чтобы этот день действительно принадлежал ей.
Откровенное игнорирование со стороны главы стола распаляет. Саске знает, что имеет право хотя бы сделать замечание — не для себя же. Раз Итачи снова создал верные расчеты, и товарищ генпрокурор освободился от уничижительных мыслей о самом никчемном члене учиховской семьи аккурат к зиме, может, и сейчас Сатурн ебанет какой-нибудь кульбит в звездной иерархии, и Саске сумеет напомнить собравшимся, нахуя в центре стола стоит торт.
Но вилка в руке сжимается так, что в ладони вспыхивает старая боль: мозоли от лопаты; земля — липкая, как страх.
— Мам, давай я тебе положу кусочек, — вместо обращения к генпрокурору говорит Саске матери.
Он встает резко, ножом задевает край тарелки — звон прерывает оправдания Кизаши: тот как раз проваливает сотую попытку объясниться, что не знал, что какая-то мундепка ляжет под местного авторитета; что ее связи окажутся настолько крепкими и влиятельными, что ниточка от нее застрочится чуть ли не до президента; что доказать ее любовные дела будет настолько сложно — все только слухами полнится. Фугаку медленно поднимает глаза, и Саске чувствует, как спина сама собой выпрямляется, будто перед строевой.
— Мой Саске. — Микото улыбается. Саске отмирает и приближает нож к воздушному белому крему.
— Ладно, хватит. — Фугаку отмахивается от Кизаши. — Время выпить, не поминки же. Сейчас только Саске разберется, как ножом орудовать.
Собравшиеся смотрят, как Учиха отрезает неровный кусочек, под всеобщую тишину берет блюдце из рук мамы и аккуратно перекладывает торт. Слышно, как звенит вилка о тарелку, как падают с пропитанной верхушки ягоды, как выдыхает Итачи.
— Спасибо, родной, — благодарит Микото. У Саске холодная волна проходит по спине.
Вместо ожидаемого «наконец-то» Фугаку терпимо вздыхает, но Саске все равно следующую минуту ждет, что ему выскажут недовольство. Товарищ генпрокурор в отличном расположении духа — он решает не измываться над младшим по званию. Берется за очередную стопку, поднимает вверх и этим заставляет всех стихнуть.
— Предлагаю выпить за мою жену, — говорит Фугаку самым торжественным тоном. Саске смотрит на мать и с досадой различает тепло в ее взгляде, устремленном на мужа. — За женщину, подарившую мне сыновей, за ту, кто всегда поддерживает любое мое решение и никогда не сомневается во мне. За Микото, благодаря которой я достиг того, чего достиг.
Саске смотрит только на мать, не отрываясь, и замечает едва уловимое изменение в выражении ее лица — губы в напряженной улыбке чуть белеют, как и пальцы, сжимающие тонкую ножку фужера. Нить пузырьков ее шампанского вьется вверх, пока достоинство тени главы семейства проваливается ниже канализационной системы.
— С днем рождения, Микото. — Эти слова дают всем возможность отмереть и начать хаотично звенеть хрусталем, чокаясь. Саске встречается взглядом с Сакурой, прежде чем стукнуть своим фужером о ее, и она всем своим видом показывает, как сильно разделяет его желание съебаться изо стола.
Лет пять назад у них была бы такая возможность — взрослые остаются, а дети идут куда-нибудь и не отсвечивают, пока праздник не закончится. Если повезет, то Итачи даже не попрется следом, делая вид, что он уже вырос из игр, и его место — по правую руку от отца. Сейчас же Саске был бы рад проиграть этот раунд измерения членов и просто свалить подальше от разговоров о важных делах, но стоит ему встать, как Фугаку живьем с него не слезет. Любое лишнее внимание чревато последствиями: бутылка водки пессимистично пуста.
Тишину с немого дозволения решает заполнить отец Сакуры. Он говорит о дочери много и громко, пока та хладнокровно слушает. Голос Кизаши обманчиво дружелюбный — со смехом в адрес Сакуры летят унижения и прочие едкости, конец которым принесло бы ее решение прямо сейчас снять погоны и удачно выйти замуж. Потому что помощника генпрокурора заебало краснеть за непутевую дочь: «То клеймо хоть забыли, а то косились же, приходилось напоминать, с кем дело имеют». Хохотом Кизаши шлифует байки, которые на самом деле — пьяные жалобы опозоренного отца. Того опозоренного, кому проще было дочь шлюхой назвать, чем допустить, что прогнившая система уродов не сажает, а порождает.
— Фугаку, прости, но надо было юношу твоего заставить жениться на моей девчонке, — смеясь, говорит Кизаши, поглядывая на Саске. Затем он толкает свою жену локтем в бок: — Не он ее обесчестил, конечно, но нужно было к совести воззвать, скажи?
Фугаку пригвождает Саске взглядом и хмыкает, будто шутку продолжить собирается:
— Тебе такой зять не нужен.
Сакуру Саске не жалеет. К себе жалости тоже не испытывает — он вообще не помнит, когда в последний раз думал о ком-то, если угодно.
Привычное положение дел диктует абсолютное смирение, которое изначально воспринимается воспитанной улицами душой в штыки — гонор-то девать некуда, чего уж говорить о собственном мнении и вспыльчивости юношеской. И если в академии подобное спускали с рук — ведь товарищ генпрокурор где-то рядом дышит, понимать надо, — то теперь, в богом забытом отделе, а затем — под крылом старшего брата в самом сердце «тридцать восьмого», стало тесно в рамках с буквой закона и законами негласными. Когда честь и честность (в плоскости, в которой они имеют смысл) уходят от реальности настолько далеко на хуй, что кажется, будто в любом бесцветном дне, проведенном на улице, этих понятий куда больше. И то идет сравнение с миром, в котором девчонку буквально могут пустить по кругу, как общую.
Обросший принципами и собственным мнением, Учиха за последний год прожрал всю суть хранения права, что, проведя с полсотни бессонных ночей с сигаретой в зубах и пустыми вопросами на губах, пришел к единственно верному — смирению. Подсобил в этом и непосредственный начальник (он же наставник, главный следователь района и по совместительству старший брат). Самым незаурядным способом Итачи свел на нет все попытки Саске хоть как-нибудь противостоять системе, делать вид, что он не является пазлом общей картины, и заставил напрочь забыть о том прошлом, путь в которое уже в будущем Саске внушал себе найти, — Итачи втянул Саске в дело, порученное ему лично товарищем генпрокурором.
Два года, как «Така» прекратила свое существование, а меньше влияние группировок на улицах не становилось. Напротив, некоторые формирования вышли за пределы своих родных просторов, и теперь наводили порядки чуть ли не в нескольких районах одновременно. При этом количество группировок действительно уменьшилось — конкурирующими, но сохраняющими нейтралитет оставались «Акацуки» и «Коноха». Последняя, к скрываемому удовольствию Саске, первой умудрялась давать прикурить по всем фронтам — узумаковская свора научилась грамотно заметать следы, действовать на опережение, а их лидер теперь лишний раз не отсвечивал. Причем сам Узумаки больше регалиями не бахвалился, а свою связь с группировкой всячески отрицал.
В первое время Саске этим упивался. Как-то проще гадить, если есть сообщник — пусть он и не в курсе даже, что вы связаны.
Товарищ генпрокурор, наказывая кому-то помельче подписать перевод Саске под опеку Итачи на полный рабочий день, зажегся идеей пустить Узумаки по этапам. Просто уложить его мордой в пол в процессе показательной облавы к эрекции не приводило — Фугаку хотел, чтобы именно Саске подшил это дело. Так, ему казалось, он докажет, что, наконец, человеком стал. Но ничего человеческого, видимо, в Саске не было, потому что, бегая у Итачи на подсосах, он успевал терять улики и весомые показания, но не столько ради Узумаки — тот в подачках не нуждался, — сколько в ответ на неровные шаги товарища генпрокурора.
Несколько месяцев еще удавалось чувствовать себя не здешним, не из этой породы, не причастным к системе, а ей чуждым, но каждый новый прожитый день безвозвратно отдалял желаемое. То, чему еще хотелось тяготеть. Итачи не говорил этого вслух — Итачи вообще мало говорил об этом, — но демонстрация очевидного шла непрерывно: не было ни показательной порки, ни настоящего выбора. Все, что Саске привык считать путем к собственной свободе, давно оказалось расписанным чужой рукой — мелким шрифтом, но по всем пунктам. Итачи подсовывал ему не только дела и отчеты, но и сам принцип выживания: мол, не выебывайся почем зря — замок в этой камере запаян. В конце концов, даже походы в главное городское управление, показ ксивы на пропускном контроле, ежедневный марш мимо всеми забытого бюста превратились в тупую тягучую привычку. Как покурить перед завтраком.
Смирение стыдливостью не накрыло — Учиха просто на заметил его наступления.
А дальше все пошло просто: работа, стабильность, тишина. Как-то в восьмом часу вечера, после смены, Саске, наматывая макароны на вилку, подумал, что, может, не все так хуево — зарплата есть и неплохая, кров имеется, холодильник не пустой. Пора бы перестать кривиться своему отражению, о будущем подумать. О том, чтоб дальше двигаться. И в тот момент самому бы стало легче, появись от мыслей отвращение, но его не было — в сухом остатке Саске лишь переварил полусырые макароны и по-новому выстроенный взгляд на ту реальность, в которой он теперь обитал.
Для той части сознания, что успела сдаться. Иная же, по-прежнему выворачивающая суставы собственного тела, едва ручка замирала над очередным протоколом, где бельмом на глазу значилась «Коноха», брызжа слюной, повторяла: свобода — это пустой карман и бессонные ночи на чужих лестничных клетках, далекий грохот товарняка, химозный вкус алкоголя, свежесть жимолости и прохлада шелестящей олимпийки, наброшенной на липкое от пота тело.
Оставалось волком выть от далекости всех тайных образов от реальности. И жизни, в которой приходится одной рукой подписывать отчеты и копать под того, кто был смыслом, а другой — избавляться от всего, что могло бы ему навредить.
Вот так и вышло: смирение оказалось не поражением, а компромиссом, который он нашел сам для себя. Никто не ставил пистолет к виску — просто в один момент стало ясно, что бороться не за что.
Саске никогда не мечтал ходить в форме и выебываться погонами. Его правда была на улице. Он сам себя кормил сказкой: отучится — и свободен. Вернется туда, где шумные дворы, где сечи до крови. Только смысл теперь? Товарищ генпрокурор разыграл такую многоходовку, что Саске сам теперь никуда из погонов не денется.
Наруто остался там, где они начинали. И Саске остается смотреть со стороны — по сводкам, по доносам. Сам он перерос то, что считал вечным. Артерии истоптанных вдоль и поперек районов никогда не сравнятся с кабинетными кулуарами. И Саске видит, что система, которую он ненавидел, на самом деле и есть реальная улица — только в галстуках и с печатями.
Наруто живет по-своему, тащит за собой район, а Саске уже как будто вырос, как будто поднялся гораздо выше. И та его иная часть, что противится действительности, предпочитает оставаться чужой тенью. Единственное удовольствие, в котором Саске себе не отказывает. А потому сидит за столом в окружении людей, по большей степени которых ненавидит, съедает ложку за ложкой кусок торта, пропитанного ягодным сиропом, и не испытывает жалости ни к себе, ни к Сакуре.
Последняя тоже обороняется замкнутостью. Ей бы научиться вовремя улыбаться и кивать, как это делают их с Саске матери, но Сакура в этом мире хрупкого мужского эго — ебучий БТР. Она смотрит на своего отца открыто и с нескрываемым снисхождением, заправляет за ухо прядь волос и произносит — громко и четко:
— Рано мной гордишься, пап, я еще на новое повышение не насосала.
Затыкают ее мгновенно: взглядами, напоминанием о том, перед кем она находится и что говорит. Фугаку пусть и молчит, но и Кизаши старается ради тишины с его стороны — мало ли что вдарит в башку товарищу генпрокурору, всосавшему не меньше половины бутылки сорокоградусной.
Саске терпеть подобных сцен не может, потому встает из-за стола, ослабляя на ходу галстук, и идет в сторону лестницы. По привычке тянет запереться в своей прежней комнате, но ее больше нет — вместо кровати теперь стоит массивный дубовый стол для переговоров, а в углу, где пылился компьютер, — книжный шкаф, заставленный всеми возможными вариациями уголовного кодекса и конституции.
Прятаться приходится в туалете. Слишком долго там находиться не получается — Саске понимает, что любое его лишнее движение поставит под удар мать. Он поэтому молчит, жуя торт при всем своем отвращении к сладкому, — ее день не должен закончиться унижениями и обвинениями в том, что она воспитала девчонку.
Скрипя последней ступенькой, Саске возвращается к столу. На его тарелку опускается новый кусок пропитанного ягодным сиропом бисквита.
* * *
В кабинете Итачи солнечный свет рассеивается на бледные лучи, хотя все коридоры «тридцать восьмого» жарятся в полуденном зное. Хуево и душно даже у Генмы, окна которого выходят в тенистый двор. Итачи вдобавок включает кондиционер и раз в полчаса ходит к кулеру, присасываясь к стакану холодной воды, а его телодвижениями разгоняется жара. Саске занимает бумагами весь стол у стены, поставленный туда специально для подобных дел. Стол же Итачи, несмотря на активно движущийся процесс, почти пуст: старший Учиха медленно перебирает страницы одного из постановлений, полагая, что проблема в документе, а не в выводах. Саске даже не думает помогать ему — рабочий день вот-вот сойдет на нет, и он сможет уйти из управления сразу на два выходных дня. — Ты же понимаешь, что твой перевод скорее формальность? — зачем-то вновь напоминает Итачи, выдергивая Саске из работы. — Если ты понадобишься мне здесь, то отказаться нельзя. Саске даже не смотрит в его сторону — откладывает в угол стола очередной протокол и берется за следующий. — А когда я отказывался хоть от чего-нибудь? — Я к тому, что тебе бы до октября спокойно доработать, там уже выборы пройдут, и «Коноху» хлопнут. В осенний призыв не попадешь, но отсюда, если захочешь, уйдешь. — Ну. — Я лично говорил с ним, — убедительно давит Итачи. Будто его «лично» хоть сколько-нибудь ебет Саске. — Отец согласен с тем, что работа тебе эта не подходит, но академия выдаст все корочки только осенью, без них — никак. — А я думал, что я отлично справляюсь со своими задачами, — удивляется Саске. — Сижу вот, чернила трачу. — Они впервые сталкиваются взглядами, и Саске это даже не напрягает: внутри пусто и тихо. Это Итачи вынужденно начинает искать что-то на столе, потом рыться в ящике стола. — Или как? Все управление томится в ожидании, что я назначу встречу с какой-нибудь ОПГ под мостом? — Только с ее главарем. — Итачи встает и идет к кулеру, ровно по часам. — А как вычислить-то? Говорят, главаря «Акацуки» годами изловить не могут, про него даже улицы не слышали. Опустошив стаканчик, Итачи его не выбрасывает — разворачивается на пятках, сжимая его в пальцах, и смотрит на Саске привычно сверху вниз. — Да вычисляли. Ты просто слушаешь плохо, а обо мне неоднократно слухи ходили, некоторые даже на след падали. Такие вопросы по-умному решаются, — говорит Итачи. — Оцениваешь риск и принимаешь решение: сделка или стрелка. В первом варианте предлагаешь встать на свою сторону, а там уже самым приближенным даешь распоряжение: пояснить новобранцу все так доходчиво, чтобы у него и трепаться, и рыть желание отпало. Вариант с дракой слишком топорный, не люблю действовать неаккуратно, но иногда приходится. Здесь, получается, предложений нет — просто необходимо физическое преимущество. Понимаешь, Саске? Младший Учиха нехотя кивает. — То, что «Конохой» всегда рулил Узумаки — я знал и без посторонних. А в то, что теперь он к ней никакого отношения не имеет, я не поверю. Сам он на дно залег, но надолго его тишина не затянется — он вытворит что-то в ближайшее время, я чувствую. — Тебе бы шар стеклянный завести, — советует Саске. — И вот с таким же мрачным ебальником предсказания делать. Спорим, очередь до доков выстроится? Пластик хрустит в пальцах, сминаясь, когда Итачи наконец решает избавиться от стаканчика. — Заявление о переводе подписал? — резко меняет он тему. — Подписал, — ухмыляется Саске. — Иди тогда, тебя Ширануи ждет. Саске встает из-за стола, надевает фуражку и демонстративно отдает честь рукой. — Есть.* * *
Стоянка у старой промзоны почти пуста — метрах в двадцати припаркованы только несколько машин, одна из которых очень напоминает «подснежник». Запыленные стекла, разбитый асфальт и выцветшие граффити мертвеют вместе с уходящим днем. Последние закатные лучи цепляются за ржавые крыши ангаров, растягивая уродливые тени, а в разлившихся лужах стынет отражение плавленого солнечного диска. Внутри патрульной машины гайцов, взятой так неудачно, пахнет мятным «Тик Таком» и кофе. Саске взглядом приклеен к темному прямоугольнику — щели между двумя складами. Точка, где, по наводке, должен появиться закладчик. Шея уже порядком затекла, но он продолжает вглядываться в то место, намеренно игнорируя все остальное: трещащую под ухом рацию, вырубленные мигалки на крыше, грызущего зубочистку Генму. Говорить после перевода они не стали — как-то не принято языком молоть лишний раз, но Саске не покидало чувство, что Ширануи взялся его опекать из жалости. Глухой только не слышал, как складывалась работа Саске и Итачи. Сбоку что-то вновь шуршит. Саске переводит взгляд на Генму, который теперь возится с присоской видеорегистратора. Тот с противным чмокающим звуком снова отваливается и болтается на проводе, как повешенный. — Ты его уже на суперклей посади, — говорит Саске, не скрывая раздражения. — Или в окно его хуйни наконец. Генма, не отрываясь от борьбы, усмехается: — Понимаю, что ты мечтал на «Бобике» покататься, но он для засады слишком приметный… — А гирлянда на нашей крыше — нет? — Ты не врубай ее, — советует Генма, переводя языком зубочистку с одной стороны рта на другую. — Главное, что бричка на ходу. Да, чуть выебистая, но лучше, чем метро. А эта штука... — Он с силой вдавливает присоску в лобовое стекло. — …просто меня унижает. Из рации, встроенной в торпедо, с шипением и треском вырывается обрывок фразы: «...десятого, прием... на перекрестке...». Генма бьет по ней ладонью, как по старому телевизору. Хрип на секунду стихает. — И ее нельзя вырубить? — Саске смотрит на рацию с неодобрением, будто она сама должна понять свою ошибку и самоустраниться. — В этой засаде свезет, если закладчик глухой и слепой. — Не-а. — Генма откидывается на сиденье, которое отвечает скрипом. — Пока рация работает — мы в патруле. Сидим, значит, на точке, экономим бензин. Начальство любит экономию. А вырубим — сразу прогуливаем. Формальность, но за нее жопу рвут. Так что терпи. — Не говори, что ты машину у ближайшего поста угнал. — Саске косится на напарника, затем вновь утыкается взглядом в ангары. — Просто попросил коллег войти в положение, им и втроем в одной тачке удобно, а нам вот для дела благого, — поясняет Генма. — Управление в этот раз мне не захотело машину выделять. Спросить, с хуя ли управление не хочет подсобить отделу по борьбе с наркотиками, хочется, но голова Учихи быстро забивается другим — и вряд ли Ширануи вообще располагает подобной информацией. — А если где-то рядом начнется что-нибудь? Погоня, например. Не будем отсвечивать? — Прикажут подключаться. — Генма хлопает себя по карманам в поисках сигарет, находит помятую пачку. — Придется ехать. Наше счастье, что район мертвый. Максимум — бабку перевести через дорогу. Он открывает дверь. Свежий, пахнущий вечерней прохладой и текущими неподалеку сточными водами воздух врывается в салон. — Куда? — Отлить. Смотри в оба. Если наш козел появится — свисти. И не убей рацию. Дверца захлопывается. Генма уходит в сторону чахлых кустов, растворяясь в сумерках. Саске продолжает испепелять взглядом неподвижный черный прямоугольник — прямо между массивными воротами ангаров. Тишину салона теперь рвет только шипение рации. Первоначальные хрипы сменяются треском, который превращается в напряженный голос диспетчера, перебиваемый редкими помехами. — Дежурный, 23. Всем экипажам. Принято: угон транспортного средства. Mercedes-Benz G-500, черный, государственный регистрационный знак А777АА. — Пальцы резко выкручивают звук на максимум, патрульная машина наполняется хрипом: — Место: пересечение… — Саске видит перед глазами улицу и дворы, квадратный силуэт «Гелика». Сердце издает глухой удар в пустой груди. — Последнее направление движения — к центру. По ориентировке: водитель — мужчина, блондин, красная ветровка, с ним двое пассажиров. Данные занесены в розыск. 23, конец связи. Не успевает Учиха вернуть громкость обратно, как другой голос заставляет его вздрогнуть: — Всем патрулям — внимание: в угоне служебная машина генерального прокурора! Кто там рядом есть? Они не рядом. Они настолько не рядом, что Саске сжимает рацию и с первого раза попадает по нужной кнопке — Генма даже не напрягался, когда оставлял его одного. — Принято, — говорит Саске и бросает ее обратно под локоть. По его спине проходит холодная волна, пока он, отталкиваясь от своего кресла, перебирается на водительское и крутит ключи в зажигании. Загораются фары, освещая кусты, в которых скрылся Генма, и Саске стеклянным взглядом мажет по ним, лишь краем сознания замечая, что напарник нигде не выпрыгнул. Куда-то запропастился. Машина отслеживается, его ответ уже зафиксирован. Нога только не успела надавить на газ, значит, пока не все потеряно. Значит, он еще не допустил ошибку. Саске сжимает пальцами холодный руль и медленно выдыхает. Это не его дело. Он в засаде. У него работа. Красная олимпийка маячит перед глазами — даже под веками короткие волосы в гирляндах патрульных машин золотятся, и бешено качается в погоне на груди крест. Бричка, которую Генма одолжил для раскрытия своего дела, с визгом срывается с места. — Ну блядь, — шипит Саске пустому салону. — Вот же сука. Итачи знал, что это произойдет в ближайшее время. Движок ревет немолодым, хриплым воем. Так же хрипло отзывается где-то сбоку рация. Саске прислушивается к ней внимательно, старается ничего не упустить. «...Продолжает движение в сторону центра… Все экипажи, перекрыть выезды…» Больше Саске не думает. Расписанная в госцвета машина гайцов сперва юрко петляет между ангарами, стремительно уходя с окраин ближе к оживленной местности, затем по всем законам подлости встревает в первый же затор. Вечерние улицы полнятся пробками — офисники с бюджетниками переваливаются с боку на бок в своих малолитражках, чтобы поскорее добраться до перевалочного пункта, именуемого домом, где можно немного пожить, пока будильник не оповестит о начале нового — точно такого же — дня. У Саске жизнь утекает сквозь пальцы: ее не останавливает вибрация руля, которую посылает задыхающийся двигатель, ее не тормозит ни один из цветов светофора — Учиха ловит себя на том, что давит пол ногой, потому что не может выжать газ на забитом тачками перекрестке. Взгляд падает на зеркало заднего вида, оценивает ситуацию спереди и по бокам и устремляется на приборную панель — ищет что-то, что напоминало бы переключатель. На всякий случай пальцы давят на все кнопки подряд, пока тело рефлекторно не ежится: над головой, отделенная металлической крышей, резко взвывает сирена. Ей в унисон зажигаются мигалки, отбрасывая на обочину судорожные красно-синие всполохи. Впервые ментовская люстра играет на руку, даже звук на четвертый-пятый залп меркнет на фоне того, как охотно тачки начинают расступаться, отъезжая влево. Мотивации ради Учиха еще дополнительно давит на клаксон и набирает обороты. Рация вновь оповещает: «Угонщики свернули на съезде с моста вправо в сторону… — Саске хорошо понимает маршрут и представляет местность. — Пассажиры выпрыгнули на перекрестке…» Волну перехватывает другой патруль, рапортуя, что уже близко и успеет принять раньше всех. Саске топит максимум. Голосом Итачи в голове звенит: «Слишком топорно, не люблю неаккуратность», а тачку уводит на встречку — в самый последний момент удается избежать лобового. Саске собирает все «красные», жалея, что гирлянда не может гореть ярче, а сирена — вопить громче. Достигает моста раньше, чем электронные часы на приборной панели отмеряют прошедшие четыре минуты — даже на повороте не тормозит, едва вписываясь в него. И находит искомое — первым находит: «Гелик» семенит в свободном потоке, приманивая, будто цепляя магнитом и ведя за собой. Посторонних звуков больше не существует. Только собственный голос рвет барабанные перепонки, хотя губы сомкнуты до онемения. Он не видит лица за рулем, а поближе подобраться возможности нет — патрульная машина значительно уступает служебной товарища генпрокурора. Будь Учиха простым гайцом, гнался бы без шанса на опережение, а значит — без успеха узнать водителя хотя бы мельком, но простым гайцом Учиха не был. Он был тем, кто сигарету поджигал, пока за окнами летела трасса, а руль сжимали чужие пальцы с разбитыми казанками. Он был тем, кто впитал ту манеру вождения, которую разум окрестил опасной, а тело — возбуждающей. Учиха падает «Гелику» на хвост, предвосхищая дикий, лихой занос на первом же повороте. Машина генпрокурора идет юзом, в сантиметрах от бордюра, и выравнивается с нечеловеческой, идиотской удачей. Сердце Саске на мгновение останавливается. Так выходить из заноса может только отбитый. Внутренности уязвленно щекочет. Рация не умолкает. Хаотично шумят на фоне голоса других экипажей, попытки предугадать маршрут. Саске ведет одной рукой, другой ловит эфир, впитывая координаты погони, встревает, чтобы вставить, что подкрепление не нужно. Сильно на покорность рассчитывать не приходится — нагнать бричку генпрокурора и выслужиться хочет сейчас каждый обладатель рации. Его пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют. Выдавливает газ, оставаясь позади, — всегда позади, отсекая другие машины, подбрасывая свой борт под возможные выстрелы, если кто-то решит шмалять по колесам. Даже мысли об ошибке быть не может: не видя Узумаки, он узнает его в мельчайших деталях, потому спину собственную подставляя. Само собой выходит. «Экипаж семьсот восемнадцать, вы на мосту?» — спрашивает диспетчер. В душе не ебущий, какими цифрами пронумерован его экипаж, Саске игнорирует хрип рации, глаз не сводя с черного квадратного джипа. «Семьсот восемнадцатый, ответьте! Двигайтесь на перехват!» Шестеренки крутятся, и Учиха хватается за рацию — если вовремя не среагировать, то погоня начнется уже за ним. Он-то, уверенный, что каждый пройденный им метр пасут и фиксируют, не сразу сообразил, что все внимание сейчас на угонщика, потому его точную локацию по старинке спрашивают. Саске бросает в рацию: «Не вижу его. Возможно, свернул в частник» — и сам летит, превышая все допустимые значения и поглощая оставленный «Геликом» след выхлопов. Маршрут к затону Узумаки не выдает — петляет, пытаясь скинуть Саске, и периодически Учиха поддается, чтобы тот новый путь случайно не построил. Взгляд падает на спидометр — не выше сотки, а движок уже ревет. Вновь Учиха думает, что лучше бы ему оказаться застреленным во время погони. Один хуй Итачи просканирует ситуацию и вынесет вердикт, а Саске при таком раскладе светят застенки — после допроса с пристрастием, который проведет лично товарищ генпрокурор. Все без преувеличений топорно, Саске так подставил свою жопу, спасая чужую, что выйти сухим из воды он сумеет, если уложит Узумаки физиономией в пол да упакует на злодейское место прямо до приезда подкрепления. Свинцовый взгляд мерещится в зеркале заднего вида. Стрелка спидометра со скрипом преодолевает сотку. Они вырываются из города на проселочную дорогу, к старому затону. Память хлещет вспышками прежних ощущений, подкрепляя новыми, в которых Саске — не цель погони, а ее ведущий. Ожидаемо «Гелик» тормозит, подпуская поближе, а на повороте берет левее — Саске знает каждый шаг, поэтому заранее выворачивает руль вправо, как раз в тот момент, когда колеса тачки генпрокурора совершают такой же маневр. Генпрокурорская тачка напоследок сносит край разбитого забора и несколько метров тащит его за собой, пока не теряет на неглубокой яме. Учихе приходится уворачиваться. Сюда свозят ржавый хлам и забывают о нем. Здесь же — лабиринт из покосившихся гаражей, цветущее болото и коллекторная труба. Место, где они когда-то разбили первую угнанную тачку и удирали по этим самым ржавым крышам. Рация уже трещит о другом. Кто-то сообщает о найденных пассажирах, кто-то путает след. Саске нажимает на тангенту: «Вижу его. Движется вдоль затона, на север!» — и сам сворачивает на юг, отрезая настоящий путь Узумаки от остальных. «Мерседес» замедляется у самого края воды, мечется — Саске дает ему фору, хоть секунду перевести дыхание, не приближается, но гирляндой припугивает. Узумаки теряется, не знает, куда рвануть. Саске сжимает зубы. — Соображай, — шепчет Учиха. Он бьет по тормозам, выставляет машину поперек дороги, будто блокируя один из путей отступления. И это срабатывает. Водительская дверь распахивается, глухо падает в высокую траву тело в красной олимпийке. Сперва спина скрывается за «Геликом», и Саске ждет, что вот-вот засеменит в сторону, подальше от вещдока размером с тачку, но нет — Узумаки тормозит у капота, трется там и ждет, видать, когда его повяжут. Драгоценную минуту главарь «Конохи» тратит просто в никуда, думается даже, что он решил передохнуть после погони, перекурить, потому что верит отбито, что удачей поцелован. Учиха больше не ждет — рассеивая темноту красно-синими огнями, он жмет на клаксон и врубает сирену, а тачку ведет к самой кромке воды. Угонщика тем самым удается спугнуть. Саске всем телом вжимается в спинку сиденья, прикидываясь слепым, когда Узумаки ловко карабкается вверх по траве, даже не оборачиваясь. Его путь — к гаражам, потому что болото засосет его по пояс, а он вовсе не дурак. Еще секунда, и Саске, едва алый маячок исчезает, бросается к машине. Дверь открыта, внутри пахнет каким-то ароматическим маслом и сигаретами. Так сразу и не понять, кто рулил и припарковался по-свински. Даже Саске спутал бы с манерой товарища генпрокурора. Учиха натягивает на пальцы рукав формы и представляет, как его везут другой проселочной дорогой между старых сосен, маршрут тело помнит по ухабам, и в носу до сих пор стоит запах леса, мокрого после прошедшего дождя. Представляет это, когда намеренно счищает, как может, чужие пальчики с руля и ручника с коробкой передач, пока их обкатать не успели. Яркий запах бензина привлекает внимание. Саске отступает и обходит тачку сзади. Его взгляд падает на темное, маслянистое пятно, растущее под днищем. Пробит бензобак. Топливо медленно, густо растекается по земле. Чудом машина вместе с водителем не взлетела на воздух. Саске продолжает огибать «Гелик», останавливается рядом с капотом. Белым маркером на черном уже запыленном металле выведено: «Влечешь меня до одури». Тело замирает. Вдох застревает в глотке и не двигается, мысли только кишат в голове, но их не слышно. Не слышно и ударов сердца, мышцу сводит в спазме. Без единой мысли, на чистом мышечном воспоминании, Саске достает из кармана зажигалку «Зиппо» — недавний подгон Генмы, который Саске счел за примирительный жест. Тяжестью ощущается холодный цинк в руке. Большой палец с щелчком откидывает крышку. Ладонь гладит теплый металл капота. «Влечешь меня до одури». Учиха чиркает колесиком, и язычок пламени колышется на ветру с затона. Саске приседает и подносит его к луже. Уверенный огонь бежит по потоку, с гулом облизывает днище, пожирает салон, добирается до бака. Жар бьет в лицо, едва Саске отступает на шаг. Он пятится и, когда «Гелик» оказывается полностью объят пламенем, спешно возвращается в патрульную машину и угоняет ее на несколько десятков метров вверх, где тормозит и глушит двигатель. Здесь лучшее место для наблюдения за костром, пожирающим улики. Разум не допускает мысли о предстоящем допросе.
