До одури

      Генма — неправильный мент. Вместо того, чтобы наорать на ослушавшегося приказа подчиненного и окунуть его головой в чан унижений, Ширануи берет всю вину на себя. Мол, вовремя не оформил прошение на машину, пришлось брать патрульную, а потом отправлять за ее рулем новичка в погоню, потому что иначе закладчик бы сорвался. Ладно, хоть с ним повезло — пришел почти как по будильнику, Генме только упаковать его оставалось. Правда, без Учихи пришлось повозиться, но все равно лучше, чем ничего.              Несмотря на то, что Саске вернулся к ангарам и помог с этим делом, Генма таит обиду. Этого не видно по поступкам — Учиха нехотя принял наградной лист за содействие в борьбе с наркотиками или за какую еще хуйню его благодарил отдел, даже получил от лейтехи рукопожатие и неподдельную ухмылку, но молчание, которым теперь Ширануи общался, раздражало. При любом другом раскладе, будь на месте Генмы Итачи или кто угодно еще, Саске бы забил в ту же секунду, но дело было в Генме. Или Саске просто размяк за весь период работы в офисе, на которую пришлось променять жизнь более рисковую — с понятным ему языком общения.              Сам же Учиха каждую прожитую минуту ждет своего наказания. Мышцы сковывает всякий раз, когда в кабинете раздается телефонный звонок, когда в коридорах встречается Итачи, когда слышится где-то упоминание товарища генпрокурора. Подобно выдрессированной собаке, которой в голову ебануло разодрать хозяйские тапки, Саске знает, что за все совершенное его ждут последствия. Он даже воспринимает поначалу грамоту как тупую ошибку — готовится вернуть ее по первому требованию, когда новый черный «Гелик» припаркуется у «тридцать восьмого» и выпустит наружу его экзекутора. И чем дольше наказание не наступает, тем сильнее сковывает мышцы.              Немотой пропитана прошедшая неделя, немотой очерняется новая. Пыль на ухабистых дорогах, ведущих к затону, уже улечься успевает, но в воздухе все еще висит запах гари и недосказанности. Саске застает Генму в соседнем от его кабинете, где лейтенант лясы точит лишь по причине внезапного появления в главном управлении Гаары с его старшим братом.              Когда Учиха открывает дверь и появляется на пороге, все четверо смотрят на него. Асума Сарутоби, чей кабинет Генма стал использовать как нейтральную зону, чтобы меньше пересекаться с Учихой, — а Саске точно знал, что это так, — кивает, разрешая войти. Хотя уходить Саске и не собирается — молча прикрывает за собой и, спрятав руки в карманах, встает рядом с Генмой. Гаара и Канкуро при этом сидят на стульях, будто на допросе.              — Гаара, ты просто назови цену, — говорит Асума, и Саске понимает, что зашел в процессе торга. Отдел Генмы вот уже неделю жопу рвет над тем, чтобы найти себе уличного информатора. — Мы готовы к диалогу.              В последний раз Саске видел Гаару в состоянии обдолбанного мусорного мешка, в который в довесок нассали. И ничего общего у него с тем образом теперь не было: Гаара, если бы захотел, мог бы стать лицом любого реабилитационного центра — как версия «после». Какими уж там методами его воспитывали — одному богу известно, но сейчас Гаара походил на человека больше, чем когда-либо в своей жизни.              — Вы, верно, путаете меня с кем-то, — без толики удивления отвечает Гаара. Несмотря на тихость голоса, звучит он уверенно. — Я разве повод давал думать, что стану закладывать кого-то из пацанов? Нет, совершенно исключено. Походите, поищите других себе доносчиков, а меня больше в это втягивать не нужно. — Саске ловит на себе его взгляд — трезвый и осознанный, — а затем зрительный контакт разрывается, Гаара вновь смотрит на Асуму. — Мой близкий человек стал жертвой этой черной дури, я не хочу больше никогда контактировать с этим.              Учиха непроизвольно вскидывает брови: ну надо же, торчок, который хуй забил на происходящее в соседней комнате, когда его близкий человек рвотой передозировочной захлебывался, и пускал по вене хмурого, чтобы еще несколько часов не раздупляться и не видеть рядом труп, внезапно научился формулировать мысли, находить причинно-следственные связи и даже говорить «нет» тому, на что стояло больше всего.              Смотря на Гаару, Саске за вылизанной белизной футболкой и светлыми чистыми джинсами видит тупое тело, ломающееся под собственной слабостью, и даже поставленная речь выводит из себя. Ебучий святоша-торчок задвигает о том, как неправильно доносить на закладчиков, ведь это не по понятиям, но всадить весь шприц в синюю дорогу школьника, подведя к краю, — заебись.              — Ты если в рехабе помылся, то сильно-то пальцы не гни — в голове же по-прежнему насрано, — встревает Саске. — Пацанов закладывать не хочешь, а помогать отъехать малолетке, пока сам ширяешься в последний путь, это за будьте любезны? Ты без трусов и с крестиком задницу на двух стульях не уместишь, понятия у тебя, как зубы. — Саске отрывает взгляд от Гаары, который уже впился в него ответно, и обращается теперь к Асуме: — Не дохуя ли чести торговаться с нариком? Он сегодня принципиальный и ровный, а завтра сестру за дозу продаст. Где гарантии, что он не станет сливать нам одну инфу, а своим барыгам — другую, о том, как и когда мы их пасти собираемся?              Генма впервые за неделю выдает хоть какую-то реакцию, и его напряжение даже расслабляет Саске.              — Форма села как влитая, — отзывается тихо и спокойно Гаара.              — Генма, — вместо ответа обращается к коллеге Асума.              — Пойдем, — понимает Ширануи. Он ухмыляется криво и толкает Саске к двери. — У нас еще протоколов до жопы.              У самого порога Генма оборачивается к Гааре.              — У Темари все в порядке? — спрашивает он. В голосе течет тоска беспризорная, замаскированная неуклюже под доброе любопытство, что Саске даже выходит в коридор один, лишь бы не тонуть в этой неразделенной сердечности, признаком стабильности ставшей.              — Она поступила, — отвечает почему-то Канкуро. — На бюджет.              — Ну дает, — с ухмылкой отзывается Генма. — От меня поздравления не забудьте передать!              Ответную реакцию Саске не видит и не слышит — дверь в кабинет закрывается, а с лица Генмы сползает любой намек на хорошее расположение.              — Пойдем, — кивает от в сторону их кабинета и идет первым. Саске охотно ступает за старшим по званию.              Сигаретная вонь вьется к потолку и в жаркий день не выветривается даже со всеми открытыми настежь окнами. Вдобавок Генма закуривает новую, как только дверь за ним щелкает, и отправляет пустую пачку в урну. Учиха к нему присоединяется сразу — пока дает лейтехе возможность заговорить первым.              Натянутость эта должна когда-то дойти до предела, и Саске даже угадать не пытается, ебанет ли его рикошетом, или все просто распустится. Копаться в потемках Генмы Учиха тоже не пытается — в своих бы мыслях разобраться. А там было, где ногу сломить.              В ту ночь, еще ощущая щеками жар от горящей тачки, Учиха докурил медленно, неторопливо, как если бы следующим действием он должен был выбить табуретку из-под собственных ног — смотрел при этом даже не на огонь, а в сторону гаражей. Знал, что это невозможно, но не мог отделаться от ощущения чужого тяжелого взгляда на себе. И туда, в темноту с яркими всполохами полымени, пляшущими на проржавелых металлических боках, тянуло с такой силой, что внутри свербело. Даже обратный путь к ангарам, где в кустах потерялся, отливая, Генма, казался противоестественным. И сердце тревогой рвалось уже не из-за проезжающих мимо редких патрулей — Учиха разумно не стал возвращаться прежним маршрутом, обогнув дорогу, по которой на место сгоревшей тачки генпрокурора стекались все находящиеся неподалеку силовики, — а от неизвестности. Чужой судьбой распоряжаться он не волен, но его направляет чужая рука.              К Ширануи он ехал не на помощь, а потому незаслуженный наградной лист оставался утрамбованным в нижний ящик рабочего стола. Он ехал не на помощь, а ото всех. Так, казалось, можно отсрочить неизбежное. Да и из всех зол Генму злом не назвать.              Проще было бы каждому, умей он работать, как все, но Генма — неправильный мент. Он сам произвел задержание закладчика, который волей случая пришел один и не знал о засаде — иначе Учиха в рацию бы сообщал не об успешном исходе их пряток, а о жмуре при исполнении. И наутро, в отделе, его не поздравляли бы за то, чего он не совершал, потому что и Генма бы не хвалил его на чем свет стоит. Проще было бы каждому, но Генма не задал с той ночи ни одного вопроса. Он не потребовал отчета, Саске не распинался перед ним о своих мотивах. Просто была глухая немота, натянутость которой должна была или распуститься безразлично, или ебануть рикошетом.              По рациям еще несколько дней передавали, что Учиха вел погоню, преследовал, но успеха не возымел — потерял угонщика на каком-то из поворотов, нагнать не удалось, хотя попытка осталась засчитанной. Итачи только в эту хуйню не верил — Итачи вообще предпочитал не верить в хуйню, если ее не несет товарищ генпрокурор.              Но последний даже намека на свою заинтересованность не подал. Будто не было никогда черного «Гелика», жующего придомовой газон, выращенный маминой рукой. Будто не знал Саске изнутри, какой глубины багажник того самого «Гелика».              С непривычки тишина Генмы раздражала, но хуже было то, что разочарование в нем Саске видел. По сути, на то, что он чьих-то ожиданий не оправдал, должно быть так глубоко похуй, но будто «тридцать восьмой» теперь окончательно утратил последний закуток, где не сжирала тоска. Даже кабинет Ширануи начал стенами давить.              Ему там не место. Это было очевидно, как очевидным был результат удара арматурой — отбитые легкие, почки или переломы, но обязательная отбитость оставалась гарантированной. И своею отбитостью Саске тоже обладал. Он знал все, о чем когда-то говорил Узумаки — объятые пламенем ребра с трепещущим сердцем в истлевшей клетке, парализованный мозг, мысли только о том, как уберечь второго, даже ценой своей свободы, будущего, жизни. Сотней Генм не заткнуть одну дыру, оставленную Наруто.              Ему там не место. Чертой этого исхода стала надпись, выжженная на черном капоте белым маркером. Буквы по-прежнему стояли в своем правильном порядке и вспыхивали жарким огнем всякий раз, когда Учиха прикрывал веки.              — Слышишь, Саске, — зовет Генма, и Учиха открывает глаза. Даже не замечая, как вообще оказался с тлеющей сигаретой, зажатой между пальцами, у окна. Понимает только, что во рту нет привкуса никотинового. — Гаару больше так не отчитывай, мы его посадить за употребление не можем, но свой долг он всю жизнь оплачивать будет.              Саске смотрит скептически. Стал бы Генма так жопу Гаары прикрывать, если бы не Темари?              — Он того пацана убил, — напоминает Учиха. — Какой он долг выплачивает? Отмечается у участкового и больше не долбит в вену?              — Это для тебя тот пацан малолетка и школьник, — отвечает Генма. Оборванный вдох говорит больше, чем он: добавить что-то он сперва хочет, но быстро передумывает.              И Саске по его взгляду все сам понимает. Генма редко бывает серьезным — вернее, таковым Учиха его видит впервые.              — Хату ту помнишь, из которой мы его выскребли? — Саске, ловя взгляд Генмы, кивает. — Так вот, ее Темари продала, а все деньги спустила на рехабы. Канкуро тоже не самый примерный член их семейки — по малолетке отсидел же, откинулся три года как, там равняться не на что. Скажи, как, растя бок о бок с наркоманом и зеком, можно взяться за ум, себя не потерять и даже прыгнуть выше головы? Она ж на бюджет поступала, потому что выбора у нее никакого нет — либо так, либо иди по двум оставшимся путям. Учитывая, что одного торчка на семью уже выше крыши, Темари оставалась панель.              — Китель закапаешь, — говорит Саске, давя убитый без его помощи окурок о стенку пепельницы, которую Генма лично смастерил из кофейной банки. Он поджигает новую сигарету и уже ее глубоко втягивает, мушки пляшут перед глазами.              — Да иди ты, — усмехается Генма. — Она просто сумела стать собой, видя такой пример перед глазами.              Саске задумывается: если бы тогда, в узком коридоре их квартиры, превращенной в наркопритон, Темари, попросив сигарету, сказала, что хочет другую семью, Саске бы с ней согласился, не раздумывая. Может, поэтому Темари — единственная с улицы, чье лицо не затянуло молоком беспамятства.              — Машину генпрокурора спалили дотла, улик ноль, — внезапно говорит Генма. Каждое слово падает на пол с тяжелым стуком. — Ни тебе протокола, ни объяснительной. Чудо, а не дело.              Он смотрит на Саске оценивающе, будто видит его впервые.              — Я сначала подумал — долбоеб. Вышел из засады, бросил старшего, понесся на подвиги сломя голову. Потом рацию послушал… Ловко ты их по району гонял. — Затягивается Учиха, не отводя глаз, потому что знает, что его сейчас сканируют. Полиграф бы сработал менее эффективно, чем любой ментовской взгляд в момент, когда спрашивающий подбирается к истине. И Саске своим молчанием дает возможность правду-то раскрыть, чтобы понять, по какой ситуации действовать.              — Я нагнать пытался, — вставляет он, когда тишина затягивается.              — А я не про преступников. Я про своих, — спокойно поправляет Генма. Никотин распирает стенки горла, Саске не дышит. Так глубоко даже Итачи копнуть не успел. — То туда пошлешь, то сюда… Будто знал, где их нет. А потом дошло. Не просто же так ты рванул, как ошпаренный. Услышал, чью машину угнали. Не какую — чью. Так?              Саске молчит. Смотрит куда-то мимо Генмы, на сейф с конфискатом. Его лицо не выражает ничего, за что можно было бы зацепиться, — этому он научился за тысячу пережитых пятниц. Но внутри все обрывается. Это идеальная версия. Лучше, чем он мог придумать сам.              — Ну? — Генма выдыхает едкий дым. — Рванул выслужиться? Другие патрули намеренно пустил по ложному следу, чтобы все лавры себе забрать?              Саске медленно переводит на него взгляд. В его темных глазах — пустота. Он кивает. Всего один раз, коротко и резко.              — Да.              За секунду выражение лица Генмы меняется. Становится жестче и отреченней. Видимо, сыграла ставка, которую он сделал чисто ради галочки.              — Ладно. Если объективно, то задание по закладчику мы проебали — ты свалил, я с сортиром не справился. Хорошо, что он тупой оказался… — Последняя фраза звучит попыткой разрядить обстановку, но Генма сам отказывается от собственной идеи. — Короче, Саске, я уже говорил тебе про доверие и все такое, повторять не буду. Если бы у тебя внезапно жажда правосудия взыграла — другое дело. Да я бы даже в твое положение вошел, если бы ты сказал, что ты резко к какой-нибудь барышне сорвался — сам в твоем возрасте был. Но…              — Я не хотел идти в академию, — перебивает Саске. — Мне нахуй это все не сдалось — ни полигоны, ни рапорты, ни оформление понятых. Я решил, что если предотвращу угон, то мне дадут возможность уволиться.              Генма семенит взглядом по лицу Саске.              — А дали только грамоту, — подытоживает он.              — Лучше б по ебалу. — Саске докуривает и скидывает горелый фильтр в металлическую баночку.       

* * *

      Конец недели знаменуется событием, начало которого Саске не застает, а конец ему кажется бесконечно далеким. События, нареченного наспех, но с явным осознанием фундаментальности имени.              Узумаки.              Каждый кабинет хоть раз упоминает его всуе, каждый козырек с видом полной задумчивости рассуждает в курилке, где этого гада искать-то, но ебальники непрогрузившиеся выдают полное отсутствие охоты забивать свои головы этим, потому что прокурор всех прокуроров дал распоряжение лично своему старшему сыну, а он уже спустил информацию в низы. Значит, уложат Узумаки физиономией в пол с минуты на минуту и так же быстро упакуют в автозак.              И причины никого не интересуют — Узумаки с угоном никто не связывает.              Саске по курилкам не ходит, чужой дым не глотает, а облака Генмы уже своими собственными считает — сам же с ним на пару травится с удовольствием. Даже головы не поднимает — в сотый раз перечитывает ту бредовую хуйню про курьерскую работу, которой, думал кладмен, он занимается. Что свертки подозрения не вызывали, что поездки по точкам на картах казались квестом, что мир вообще воспринимался удивительным парком с каруселями и полкило солей в общей совокупности. Где-то на фоне Генма, полный уверенности и чуть не булькающий от выпитых литров крепкого чая, заявляет, что сейчас либо чистуху из него выжмет, либо в корки закатает — все же он мент-то неправильный, знания о давлении ограничиваются атмосферным и сердечно-сосудистым.              Учиха не спорит, не бросает взглядов скептических, не дышит хоть сколько-нибудь несогласно: хочет Ширануи ебаться с этим делом — пусть ебется. Может проще все порешать, но это не проблема Саске. У Саске другая проблема, которую теперь себе присвоить способен каждый, у кого на плече шеврон созрел.              Учиха трясет ногой, потолок коптит и портит протоколы своими брызжущими во все стороны чернилами.              — Учиха, блять! — Голос Генмы выдергивает обратно в кабинет, где принтер плюется ориентировками, на которых в глазах недостаточно свинца. — Спишь?              — А?              — Говорю, к брату зайди, — почти по слогам произносит Генма. — Звонил только что.              — Пусть сам заходит, — на автомате отвечает Саске и откладывает ручку.              — Нет-нет, гостям я всегда рад, но за пределами кабинета. Да и без радости, если честно. — Генма щелкает кнопку на футляре с зубочистками, который прикупил солидности ради, и кладет одну в рот. — Сходи, подыши, а то говорить с тобой, как с кулером.              — Цель визита хоть обозначил? — Саске вздыхает и поднимается.              Зажатая двумя пальцами, вверх поднимается ориентировка одна из — Узумаки на черно-белом изображении, кажется, ухмыляется даже.              — К гадалке не ходи. Точно думает, что ты знаешь больше него.              Пояснять за свою неосведомленность Учиха решает не здесь.              Поглощающий все цвета, оттенки и солнечное тепло кабинет Итачи встречает одной удивительной деталью. Деталь — из этого мира выдернутая и намеренно, через силу, брошенная в тот, что за береженными стенами «тридцать восьмого», своей причастности не утратившая — смотрит в упор неосознанно и безрассудно, хмурится и стреляет взглядом в окно, обнажая свою шкодливость, мгновением позже вновь возвращает внимание к младшему Учихе.              — Спасибо, Неджи, — говорит Итачи. — Ты можешь идти. — Выглядит при этом следственных дел мастер почти удовлетворенно: лоб не хмурит, губы до побеления не смыкает. Даже пахнет в кабинете не так раздраженно никотиновыми облаками, как обычно.              С места Хьюга не двигается. Саске видит, как он напрягается всем телом, а его лицо искажается возмущением.              — Ты говорил мне, что ни одна живая душа не пропалит, а это что за подстава? — Лексикон вкупе с внешним видом звучит уместно, но нутром Саске ощущает жгучую фальшь. Кажется, что видит он перед собой человека насквозь, но то лишь иллюзия: мозг делает правильные выводы раньше, чем успевает озвучить их для сознания. Неджи кивает на Саске небрежно и почти брезгливо, будто он не увидит, и кулаки рефлекторно сжимаются. Даже внутренний карман кителя фантомно тяжелеет под весом кастета. — Хочешь, чтобы меня захуярили, как только я выйду на улицу?!              Одной поздней осенью, когда клубы дыма стали мешаться с паром, когда приходилось глушить бессознательный поток мыслей о тупости измерения плаца подошвой бесконечным зубрением устава, уголовного кодекса и прочей хуйни на «у» — одной поздней осенью прошел слух о том, что за одной гимназисткой приударил местный гопник, пальцы веером державший денно и нощно. Пасьянс тогда сложился гладко, даже на задоринку намека не было. Как и желания расставаться с сигаретой.              Примкнувший к «Конохе» Хьюга, встреченный в один из прожитых дней в бесконечных коридорах «тридцать восьмого», оказался настолько пресным и вписанным в интерьер, что даже мыслей лишних не породил. Теперь же, выглядывая из-под крыла Учихи Итачи, Хьюга Неджи вызывал интерес — в любом из возможных смыслов.              Как именно он перешел Узумаки дорогу, что оказался вынужден просить покровительства у местного большого следака?              — Ни одна живая душа и не пропалит, — отвечает Итачи. — Наш уговор с тобой изменений не претерпит, даже если Саске немного о нем узнает. Он работает и в дела уличные не лезет. — Саске не смотрит на брата, но интуитивно различает жесткие нотки, просочившиеся в голосе. Как если бы слушал товарища генпрокурора. — Будешь много моросить, Неджи, оступишься, и весь твой образ посыплется. Уличную шпану ты, может, вокруг пальца обведешь, но звон твоих яиц Узумаки отсюда услышит. Так что — расслабься и иди отдыхать.              Неджи реагирует на сказанное мгновенно, только взгляд его пропитан испугом, а не ожидаемыми гневом или хотя бы удивлением.              — Еще раз благодарю от лица отдела за информацию.              Пока Хьюга скрипит стулом по паркету, выложенному елочкой, и прорывается мимо Саске к двери, в голове последнего скребут шестеренки. Скребут с натугой, почти скрипя, но вывод — уродливый и почти нереальный — все-таки рождается.              — Он крыса, — чуть не вопросительно констатирует Саске.              — Информатор, — поправляет Итачи. — Ценный человек.              Сидящий в своем кабинете на противоположной стороне главного управления Генма пытается в эту минуту достичь подобных высот: завербовать осведомителя, которого не самым лестным образом закатал лицом в дорожную пыль на прошлой неделе. Весомые факторы задержания вставляли палки в колеса, но Ширануи не сдавался. И Саске ждал успеха плана, потому что так они сумеют выйти на барыгу покрупнее.              Итачи же удалось подмять под себя одного из тех, кто вхож в «Коноху». Тот же способ распутывания дел положительных эмоций не вызывает вовсе. На кону стоит не свобода безликого поставщика кристаллов на улицы.              — И он тебе с барского плеча на блюдечке все явки с паролями поднес? — Саске замечает на столе Итачи те же ориентировки, что захламляют все главное управление.              — Он отстаивает свои интересы.              — Какие?              Стул отъезжает к стене, когда Итачи встает, чтобы отправиться в шествие до кулера — его китель висит на спинке, а рубашка обтягивает спину. На Саске же вся форма сидит не по размеру, будто подчеркивая, что не место ему там.              — С его сестрой очень некрасиво поступили. Девушка с отличием училась, подавала большие надежды, а ею воспользовались. — Итачи осушает стакан и набирает по новой. Саске хочется отлить. — Узумаки ей на уши навешал, пообещал горы с закатами и рассветами, а как надоело — след простыл. Она в петлю и полезла.              — Земля пухом, — вырывается у Саске. В какую бы обертку благородства Итачи ни пытался завернуть мотивацию Хьюги, путь его — самый неровный из возможных. Повезет, если за такое ему только колени прострелят. По-хорошему, его и арматурами нашпиговать могут.              Старший Учиха смотрит на него, кажется, прожечь взглядом может. Сканирует, не моргая.              — Она жива, обошлось. Брат просто неравнодушен к ее судьбе, вот и решил действовать по-своему — втерся в доверие, хочет организовать для Узумаки прописку на нарах.              — А меня ты пригласил, чтобы свой злодейский план изложить? — спрашивает Саске. — Хитрожопо вы все придумали, не доебаться. Тебе за это премию выпишут, а Хьюгу, если повезет, даже не отпиздят. Пахнет отмщением, родина вами гордится.              — Я тебя пригласил, чтобы озвучить дело, в котором ты будешь задействован. — Итачи возвращается за стол и вынимает из верхнего ящика пепельницу, пачку сигарет и зажигалку. — Осторожничает Узумаки очень, вообще не обозначает себя частью «Конохи». Делает вид, что к друзьям в гости ходит, а они тем временем крышуют точки на рынке, местных запугивают и много о себе мнят. Узумаки же приказы раздает самым негласным образом, а мне доказательства нужны, понимаешь?              Итачи закуривает. Саске не ведется на это немое приглашение — держится подальше и от стола, и от стульев.              — Иголочка тупится?              — Саске, — предупреждающе произносит Итачи. — Доиграешься, и задание обрисует уже отец. Надо оно тебе?              — От меня конкретно что требуется? Чтобы я попросил Узумаки признательных показаний на диктофон наговорить?              — А ты можешь?              — Да, — Саске подносит кулак с оттопыренными в стороны большим пальцем и мизинцем к уху, — ща наберу ему.              — Ну, набери по старой памяти, — прищуривается Итачи. — Или как угодно еще выполни задачу. Все предельно ясно: Узумаки может сесть сегодня за угон и уничтожение служебного имущества, но я хочу посадить его за организацию ОПГ.              На затылке волосы шевелятся.              Для ответа смысла не находится. Потому Итачи дополняет:              — Договорился о полноценном принятии тебя в штат. Добро пожаловать.       

* * *

      Заявление о переводе в основной штат реально — его Саске видел собственными глазами в базе данных, когда пытался узнать, какого хуя здесь происходит. Подобные рокировки требуют подписей и личного присутствия. Подобные рокировки, если по закону, невозможно провести в обход того, кого они непосредственно касаются. Но загребущие руки Итачи способны дотянуться туда, куда не ступала нога человека.              «На тебя готовится крупное уголовное дело, уже вскрываются другие эпизоды с твоим участием. Арест будет за последний угон, но основа — доказать, что ты главарь Конохи»              Сообщение улетает номеру, венчавшему черный список последние два года, без лишних раздумий. На вторую минуту тишины приходит мысль, что цифры уже могут быть неактивны.              От загоревшегося на экране уведомления по спине проходит холодная волна.       

«Охуеть, какие люди

И с чего бы мне тебе верить?»

      Чайник шипит в тишине. В темной кухне освещен только небольшой участок — стул у окна, на котором сидит полураздетый Саске. Почему-то в кителе сообщения не пишутся.              «Верить нет — не мое дело       Я информацию передал»

«И зачем?»

      Ответа на вопрос у самого Учихи нет. Потому что так должно. Потому что сейчас есть возможность удрать подальше, пока Итачи на след не напал.              «Решил, что тебе будет интересно»              Этого достаточно. Каким бы ни было содержание следующих сообщений и в каком бы количестве они не посыпались, отвечать Учихе нечего — основное сказано, а решения Узумаки будет принимать самостоятельно. Чай не маленький.       

«И все?»

      Вопрос жжется. Пальцы чешутся.              «Все. Свободен, Узумаки»       

«Благодарствую, гражданин начальник. Надеюсь, погоны не жмут»

      Горло стягивает изнутри. Хрипит беззвучное отрицание.       

«И низкий поклон за то, что вытащили меня из черного, как ваша душа и совесть, списка»

      Не в спазмах мучается мышца, к которой кровь сгоняется, — ее колотит адреналиновой лихорадкой, заставляет рваться наружу и задыхаться в активности. Оттого пальцы в буквы с первого раза не попадают, оттого глаза отрываются от экрана и выискивают на тонущей в ночи улице людей, ненароком ставших свидетелями его преступления.              «Читать стал?»       

«Да многое изменилось, Учиха»

      Набранное искреннее «Что?» стирается. Пальцы давят на более уместное:              «Судя по комку уголовки вокруг тебя — нет»              Узумаки молчит картинно долго. Минут десять — не меньше. Саске успевает даже решить, что сам поставил точку в диалоге, пока не читает пришедшее:       

«Прошу не завидовать».

      Последний источник света в кухне гаснет. Кончик сигареты зажигается маяком в темноте.