До одури

      На ветру колышется полотенце, наброшенное на веревку около месяца назад высыхать, и теперь, покрытое пылью с прошедших дождей, ждет очереди на стирку. Его, забытое, замечает только слух. Ровно посредине его наверняка расчерчивает рыжая полоска, оставленная шнуром для сушки белья. Ее отсюда не видно, просто знание о ее наличии имеется. Как и знание о том, что ночью снова грянет гром — воздух пропитан озоном.              Погода сегодня нелетная, но кому дано только ползать — особо не выбирает, лишь усерднее машет конечностями и во что-то свое верит. Вера сочится изнутри и заполняет все извне. Вера не питается символами и атрибутами — даже серебряный крест тяжелит исключительно шею, хоть руки непременно тянутся к нему, чтобы осторожно к губам поднести, когда сердце молит, но и то к иному ритуалу восходит. Не велось подобное года так три назад, один случай все поменял, и вот появилась тяга.              Сейчас пальцы металл не тревожат — сжимают облитое дождями потемневшее дерево беседки, просящей отшкурить все и покрыть новым слоем лака, только руки не доходят. Хотя сооружено все с умом и на века. До сих пор смолой пахнет каждый сантиметр бревенчатой бани, до сих пор не скрипят половицы в доме, пусть и прошло уже лет так двадцать с тех пор, как участок забили постройками.              Кожа пышет жаром, в темноте от нее исходит пар, и холод оттого не ощущается. Липнет к открытым участкам тела, остужает мокрое полотенце на бедрах, пока мысли в голове проясняются. Лес непреступным кольцом охраняет единственное место, доступное узкому кругу людей.              Тачка бати Шикамару по приблизительным подсчетам уже должна студить движок где-то в границах района. По предельно ясному распоряжению сегодня он не трется у дома Темари, сегодня никто из конохских на улицу носу не кажет, пока не дадут отмашку.              Сердце глухо бьется о ребра, отдаваясь в висках. Каждый шорох заслуживает особого внимания, но взгляд прикован к воротам: внутренний засов остается недвижим, только петли редко стонут от порывов ветра, и поскрипывает ржавостью уличный фонарь. Подмигивает желтостью в час сна, холодной луне своим ярким светом перечит.              Брошенный на экран телефона взгляд не находит ничего важного. Шика отчитывается, что доехал без происшествий; Киба о своем говорит… имена на экране сменяются, фотографии у каждого разные. Один контакт, ставший мертвым почти два года назад, привычно молчит, а сердце забытыми спазмами заходится.              Даже единожды, не будучи жертвой преступлений, а совершая их собственными руками, Наруто захлебывается варевом смятения и непрошенной тревоги. Текст сухой, как протокол, под веками выжжен, его по памяти могут губы шептать, и все же среди знакомых и вызубренных встречаются будто бы чужие буквы, набранные незнакомой рукой. Ехать сюда казалось огромной ошибкой, все пахло разводняком и желанием заманить в засаду, но иного места для сокрытия в арсенале не нашлось. И то казалось сакральным и чистым. Хотя кому казалось? Лишь рожденный ползать верит, что есть еще хоть что-то неприкосновенное, как адрес, продиктованный в знак доверия, ночью, когда звезды слепили пуще солнца.              Пар от его кожи рассекает луч уличного фонаря, выхватывая из темноты шершавое дерево и набрякшие дождевыми каплями листья сирени.              Учиховский поступок ощущается преступлением. Преступлением против кителя — если верить зависимым от чувств мыслям. Преступлением против него — если поддаваться скребущей тревоге.              Сам же Учиха и был преступлением. Сегодня и два года назад, вне зависимости от ситуации вокруг, в олимпийке со свежими следами от травы на локтях или в выглаженном кителе с погонами на плечах. Настоящее преступление против воли как минимум одного человека, чье сердце сжимается до боли туго при мысли, что ворота могут не открыться, и за ними окажется он, или что они откроются, и за ними он не окажется.              Палец скользит по имени, которое всегда заменяла фамилия. Это было привычным тогда, несколько даже родным и доверительным. Теперь же стоит костью в горле и мешает надавить на вызов. И это, и незнание того, что можно было бы сказать.              Всегда можно отчитаться, как Шика, мол, я в безопасности, и ты не хворай. Можно, как Киба, рассказать о том, что шишек в этом году уже снова нападало, собрать бы.              Можно спросить, а в безопасности ли он? Информация, переданная в виде сухого протокола, может и боком выйти, если ворота останутся недвижимыми, лишь ветром раскачиваемые. И тогда имеет смысл осведомиться…              Но чего бояться капитанскому брату-генпрокурорскому сыну? Такого Наруто не знает.              Пальцы тянутся к цепи на шее, ведут по звеньям вниз и на груди находят теплый к телу крестик. Губы по памяти касаются каждого выпуклого изгиба, каждого плавного перехода распятья.              Покуда в чужих потемках копаться — себе дороже, Наруто делает выводы, опираясь на собственный опыт. Учиха оказался заразой скрытной, недоговаривающей; он не лгал в глаза, что было бы еще хуже, но львиную долю своей жизни держал в тени. Справедливости ради Наруто не требовал рассказывать о семье, он вообще ничего не требовал. Но скрывать отца-большого мента было вообще не по-человечески.              Оказаться в числе прочих, кто в действительности Учиху не знал, было тошнотворно. Стоять и не втыкать, о чем вообще говорит понахватавшийся уличных сплетен Сай, как Киба, которому инфа о лидере «Таки» примерно на уровне предвыборных агиток, которыми в тот год были усеяны все заборы. Не знать, что отвечать очень ждавшим мнения коноховцам, думая о том, что для Учихи разницы нет, кто перед ним: любой пацан с района или тот, кто душу распустить успел.              Искать предельно осторожно, срываться и допускать ошибки, привлекать к себе внимание — не только тех, чье мнение и слово грязи из-под ногтей не стоит, но и тех, с кем рос бок о бок. Киба моросил по поводу и без, подозрений заимел столько, что впору было его сдавать в аренду в ближайший обезьянник; Шикамару вопросами бил в самую цель — благо отчитываться не в положении Узумаки, это он отчеты выслушивать привык.              Загнанный в угол своими же, он не ощущал собственной уязвимости. Уязвимо клокотало внутри — из-за горсти дней, прожитых на полную, из-за яркости запахов и вкусов, коловших язык неожиданно и всегда слишком резко, из-за эха разных голосов, наперебой повторявших друг за другом одни и те же истории: Учиха предатель, Учиха за своего сойти пытался, Учиха паленый авторитет замел, Учиха в академию поступил, погоны нацепил, плац топтать теперь будет. Слепые слухи Наруто проверял своими же глазами.              Свыкся. Не принял, не понял — на тормозах спустил. Если не видеть его в погонах, если не смотреть на него, уставом дышащего, то не так терпко вяжет рот от сигарет и не так хмелеют мысли с выпитого. Был Учиха в понятия заигравшимся, но жизнь его прибила к иным берегам — и как бы ни хотелось думать, что по ошибке прибила, все пусто: форма села, как влитая, клятвы корочкам от зубов отскакивали. Хоть упрямо и вопило внутри, что чужой он в ровном строю погоны носящих, фактом чеканила правда иная — чуждым он и для улиц остался. Пусть хоть по праву рождения место в уготованной иерархии занимает.              И Учиха, будто на зло, занял. Долго из головы выбивался, усердно выбивался, да все равно застрял там — стиснутый в черепной коробке, мыслями скованный. Себе уже Наруто сдался: жизнь оборвется, похороны пройдут, последняя заиндевелая горсть земли на крышку его гроба упадет, тело льдом стянет, но грудь полыхать продолжит — будет топить глубинный холод, обрушать могильный холм и выращивать на талой почве цветы. Настолько глубоко въедливым Учиха оказался.              Первая ночь растворяется в бледных рассветных лучах, когда Наруто заходит в дом, не запирая дверные засовы. В шкафу лежит нетронутый, но подготовленный второй комплект постельного белья, в ящике находятся трусы. Он ставит телефон на зарядку, сам занимает односпалку на втором этаже и уже не встает до самого обеда, даже когда утренний воздух начинает холодить открытое плечо.              Будит не солнце, а пустой желудок. В районе с магазинами туго — здесь строятся и готовые дома покупают принципиально пузатые кошельки, которым еду то обслуга привозит, то городская доставка дороги прокатывает. Кто-то наверняка сам гоняет на блатных номерах до крупных супермаркетов, затаривается своими консервированными креветками с ананасами и обратно утрамбованный возвращается.              У Наруто же кошелек на этот момент довольно набит, только колес под жопой не имеется, а еще на горизонте маячит риск попасться на глаза бравым гайцам — как бы его удача в темечко ни целовала, заигрывать с ней Наруто не любит. А потому идет проторенной тропой: сперва умывается холодной водой из-под крана, находит в шкафу футболку почище и на выходе прячет «бабочку» в кармане темно-синих штанов с белыми полосками по бокам. Его тут помнят, в лицо знают и охотно открывают ворота. Узумаки не первый раз шкерится на даче крестного, уже прокупил, как подзаработать, но не денег, а сразу доброго пропитания: за скошенный газон соседка выносит пакет винограда и бутылку молока, за слитый бассейн добавляются кусочек сыра, буханка хлеба и пачка ирисок. Глаза красивые старческие руки оплачивают тремя яблоками с собственного сада, вишней и мясным пирогом.              — Ну каким же ты вырос, — бормочет, улыбаясь, старушка. Наруто знает ее с тех пор, как услышал разговор матери с подругой на кухне, из которого стало ясно, что ему с рождения принадлежит какой-то загородный дом. Долго допытывая мать и не давая ей проходу, Наруто выяснил, в каком поселке простаивает его имущество, а когда сбежал из дома и приехал — заплутал. Тогда еще десятилетнему школьнику подсобила эта женщина. Она его Минато назвала, а он и откликнулся — нечасто при нем отца упоминали. — Волосы-то в глаза лезут, колются же.              — Чего я в этом мире не видел, а? — усмехается Наруто, но позволяет убрать непослушную прядь с лица.              — Ничего не видел, — уже строже бурчит женщина. — Насмотришься еще. — Взгляд у нее мудрый, тяжелый. Кажется, что она точно знает ответ, есть ли что-то после того, как сердце последний удар издает. Она смотрит почти сквозь и уже мягче добавляет: — Побереги себя только, ладно?              — Конечно, бабуль, — обещает Наруто, цепляя за цепочку крест и наружу выуживая.              Он берет пирог обеими руками, а пакет с яблоками пихает подмышку. Наклоняется к бабушке перед уходом и дает ей себя обнять, по волосам погладить. Она, кажется, шепчет не его имя, но звучит привычно — из ее уст привычно.              Дома удается наесться до отвала, запить все молоком и заварить чай, найденный в пыльных шкафах на кухне. Смесь трав выебистая, в стеклянном чайнике раскрывается цветок, бывший сухим шариком. Напиток Наруто шлифует «Кэмелом», который бережет пуще зеницы ока.              Сельская жизнь течет тихо, спокойно и медленно. Это напрочь лишает сна по ночам, давая сомкнуть глаза только к утру, и полностью выбивает из колеи. Привык Узумаки быть в гуще событий; не отсвечивать — не его расклад. Из-за тишины всеобщей и чистоты воздуха мыслями полнится голова: думается то о прошлом, в котором Учиха с ловкостью профессионального взломщика вскрывал тачки и с пассажирского подсказывал, куда гнать, то о настоящем, в котором он — гром среди ясного неба с неясными мотивами поступков, то о будущем — размытом и тревожном.              Спокойствие это внешнее волнует, а потому, на иголках сидя, Наруто мгновенно реагирует на звук пришедшего сообщения. В чат на троих пишет Киба — по обыкновению приступая сразу к сути.              Инузука:       «Слышьте, а Учиха не пиздел       Ошиваются у падика ублюдки, вынюхивают»              Перед глазами рисуется родной подъезд, тепло именуемый парадной, и отряд новобранцев перед ним. Если в форме, то пугают, небось, бабок местных. И Киба у всех на виду ошивается — ему понятие «незаметно» природой не заложено. И Шика тоже помнит о том, пишет сразу:              Нара:       «Ты же не палишь за ними?»              Замечание без внимания не остается — Киба принимается оправдываться, а Наруто закуривает.              Инузука:       «Да я так мимо проходил с собакой»              Нара:       «Откуда знаешь, что вынюхивают?»              Узумаки выпускает кольцо под потолок, ожидая ответа на вопрос Нары, который его тоже интересует.              Инузука:       «Так я и вчера мимо проходил       И позавчера       С собакой       Одни и те же стоят»              Наруто цокает языком и усмехается. С Инузукой идти в разведку смысла нет — проще сразу в плен сдаваться.              Нара:       «По льду ходишь       Они тебя тоже уже запомнили       Сказал же, не ошиваться рядом»              Два года Наруто отвыкал от того, что его палец делает рефлекторно за секунду — сворачивает один диалог и открывает второй, в котором слишком долго не появлялись сообщения. Зеленая точка напротив чужой фамилии не горит. Абонент недоступен вчера, сегодня, завтра.              «Так я с собакой», — вновь пишет в чат Киба. А Шикамару ему отвечает: «А то они ориентировки на тебя и твою собаку не видели».              Резкие перемены ветра могут говорить о надвигающейся буре. Только в отличие от ветра Учихе повод для изменений был нужен, хоть какая-то причина. А то пока что получалось, что он по доброте душевной разрешил Наруто еще подышать на свободе. Пасьянс не складывался, особенно после того, как Узумаки угнал генпрокурорскую тачку. Если раньше он мог убедить себя, что не было никакого знакомого силуэта на фоне алого зарева, то теперь внушить себе случайность предупреждения не получается — Учиха собственной рукой увел его подальше от опасности. И уязвимо клокотало внутри от мысли, что сделал он это по своему желанию.              «Пасут?» — вклинивается в разговор Наруто.              Киба мгновенно отзывается: «Еще как».              Узумаки:       «А Учиха там?»              Инузука:       «Не       Мелкие сошки       Учиха-то дослужился, а этим только падики охранять»              Губа кровит. Язык слизывает металлический вкус, пока глаза следят за появляющимся текстом. Шикамару предостерегает: «Ты не трись там». Киба невозмутимо отвечает: «Да я с собакой».              Нара:       «Ну хули твоя собака? От нар спасет?»              Инузука:       «Она опорожняется только в этих окрестностях, ей тут больше нравится»              От мысли, что Учиха не пасет с другими кителями, дышать проще. Наруто даже усмехается вслух, очередную тяжку делая.              Узумаки:       «Пиздец, ну засрите мне весь двор, пока я в отпуске»              Внимание к себе на этот раз Узумаки привлекает пристальное, раньше к его подъезду экскурсии не водили. Знать бы только, какое дело ему подшивают. Угон тачки, если бы доказали хотя бы на словах, уже отрабатывали бы; все остальное либо слишком мелкое, либо слишком недоказуемое. Если только в прокурорские ряды не затесался кто-то, кто мог бы сливать всякое.              Наруто открывает крышку и пьет молоко из горла, чтобы протолкнуть глубже вставший ком.              «А чем ты там вообще занимаешься?» — спрашивает Киба.              Узумаки:       «Звезды считаю и стихи пишу бля»              Инузука:       «Заебись»              Узумаки:       «Я думаю, как наши жопы спасти и никого не подставить       Сидеть в камере с тобой и твоей собакой желания бешеного не имею»              Их заслуги, совершенные за последние несколько лет, могут обрасти как снежный ком, и тогда действительно придется всем несладко. Если за себя Узумаки мог сказать, что угрозу решетки воспримет как данность, то друзьям детства подобного исхода не желал.              «Думаешь, все так серьезно?» — подтверждает опасения Шика.              Узумаки:       «Не могу сказать, что раньше от моей личности не обещали уголовные дела возбуждаться       Но есть какое-то наитие, что внимание силовиков на этот раз особенное»              «Ну тебя-то есть кому прикрыть», — вклинивается Киба.              Узумаки:       «Поясни»              Инузука:       «Ну нам с Шикой по почте уведомления о грядущих арестах не приходят»              Позвоночник выпрямляется, точно в него вгоняют металлический прут. Кончики пальцев белеют, пока Наруто набирает сообщение. Он все еще помнит те слухи, которые распускали два года назад, когда он сам в тенях видел мерещившиеся лица.              Узумаки:       «Ты прямо скажи, хули юлить»              Киба печатает долго, Наруто успевает за это время выкурить новую и едва не поджигает еще одну.              Инузука:       «Так я и говорю: твои связи, Наруто, мусором пахнут, как бы остальные в тебе не разочаровались. Нам твои слабости до пизды, сто лет знакомы, хотя за себя скажу, не будь ты собой, я бы даже руку не пожал. Кто знает, какие у вас уговоры за ценную инфу»              Вскипает Наруто мгновенно. Про себя он все знает, свое прошлое помнит, но также он точно уверен, что никогда не пошел бы ни на какую сделку с погононосцами, потому что после этого он даже в зеркало смотреть не станет.              «Полегче», — встревает Шика.              Узумаки:       «Ты подментованным меня назвал?»              Инузука:       «Я сказал, как со стороны выглядит       Ты же не рассказываешь, с чего бы Учихе, который резко распустил свою шайку и нацепил погоны, тебе помогать       Проанализировать ситуацию пытаюсь, а ты как-то помочь не хочешь»              Наруто отвечает на автомате: «Могу помочь тебе рот завалить».              Больше минуты все молчат. Переваривать полученную информацию не приходится — не впервые Узумаки прилетает подобное. Это стало поводом для расширения влияния, территорий и влияния на расширенных территориях. Иначе захуярит по-тихому, никто и не заметит.              Тишину нарушает Нара: «Вообще, логика в словах Кибы есть».              «Тоже руку при встрече не протянешь? — пишет Наруто, хотя его позиция Шикамару даже не удивляет. — Может, вы взбодрились слишком, когда я за порог?»              Нара:       «Да успокойся       Ты просто с нашей стороны посмотри и прикинь       Мы тут без информаторов сами выясняем все, а тебе предупреждение лично сын силовой верхушки принес       Я знаю тебя с детства, ты сильно в людей веришь. Если у тебя наитие, что дело пахнет жареным, то у меня, что Учиха спичку и поднес. Не думаю, что по старой дружбе он тебе помогает, да и с Такой мы только хуярились, без нее дышать стало легче»              Речи Шики напрягают своей разумностью, которую сам Наруто осознавал сполна.              «Он не дурак, — продолжает Шика, — знает, что ты влияние не утратил, а еще к себе его людей и сгреб. Если два года назад Коноха была шайкой малолеток, то сейчас это управление несколькими районами. Не забывай, что на тебя и тех, с кем ты беседы ведешь, и остальные смотрят. Мы понять сможем, другие — нет»              «Да, — добавляет Киба. — Поддерживаю».              Занимая руки хоть чем-то, Наруто достает «бабочку», позволяя кисти самой вращаться. Дышать приходится по счету, чтобы лишнего не наговорить. Не так много существует людей, кому Наруто дал бы прикрывать себе спину.              Узумаки:       «Я вас услышал       Мне скрывать нечего       Меня с Учихой ничего не связывает и никогда не связывало       Может, совесть за прошлое взыграла, когда мы их только калечили, а не убивали, хуй знает, хах»              Нара:       «Думаешь?»              Наруто почти видит сквозь экран телефона лицо друга.              Узумаки:       «Голова Саске для меня потемки, закрыли тему».       

* * *

      Днем проходит слепой дождь. Вымокают на бельевой веревке красная олимпийка с белой футболкой, спасать их никто не спешит. Наруто сует в один карман штанов спелое яблоко, туда же пихает нож, в другой — пачку сигарет.              От дома натоптанная кем-то тропинка через сосновый лес ведет к мутной речушке. Крупными каплями пыль прибита к кудрявым листьям папоротника, она же отлетает от подошвы комьями и вьется в сыром воздухе дорожным запахом. Вымощенный галькой берег шуршит под ногами, когда Наруто, пробираясь ближе к воде, ищет сухое место. Он садится на камни, вытягивая ноги и вынимая из кармана пачку сигарет. Глаза находят небо, скользят по нему взглядом до горизонта, а легкие впитывают смолу.              Писать Учихе резона нет — отчитываться Узумаки не привык, сам отчеты всегда слушает, а больше и сказать нечего. Но если так посудить, то небо глазам открыто сейчас по одной только воле Учихи, его стараниями тело ощущает не холод жесткой шконки с грубой тканью колкого покрывала, а прохладу камней и липкость сырого песка.              Мать когда-то давно, не пуская на улицу, пыталась воспитать из беспризорника человека, пока сама себя не сгубила. Матери больше нет, ее заветы стынут в памяти, утрачивая значение. И все-таки быть человеком Наруто не привыкать.              Узумаки:       «Мои коллеги сказали, что последние три дня возле моей парадной господа при исполнении променады устраивают       Меня там нет благодаря тебе       Не люблю ходить в должниках, назови сумму за помощь»              Учиха долго не читает и еще дольше молчит. Наруто успевает распробовать сладость яблока и выкинуть огрызок в воду, пока не раздается звук сообщения.              Нелепо заходится сердце.              Учиха:       «Я тебе не помогал»              Чужой голос звучит в голове — грубоватый и с нотками горделивой силы. Ломается, ублюдок, пытается правила свои выдвигать. Не выебывается в привычном понимании, но слишком явно подчеркивает, что все еще равный. Узумаки не спорит, хотя должен — в его же интересах биться до пены у рта, доказывая, что человек менту не друг, но вот так, в сообщениях по тайной переписке, Учиха обманчиво рисуется своим пацаном с улицы, а не клейменным погонами двигателем системы.              Узумаки:       «Слушай, я свободу ценю. Давай гениталии кота оставим в покое, сломаешься, что ли, если мое честное спасибо получишь?»              Учиха:       «Ты поблагодарил только что. Забыли»              Пальцы касаются букв так быстро, будто пытаются успеть. Лишь бы заднюю не дать. Но Узумаки во всем, что касалось Учихи, заднюю никогда не давал — он только обороты набирал, как одуревший.              Раздирает жаром ребра, когда мысль проскальзывает, что держится Учиха особняком, потому что так надо, а не потому, что хочется. А выяснить как? По новой заходится сердце.              Узумаки:       «Так не пойдет, Учиха. Какой тебе вообще резон в это лезть? Ты ж свою жопу бережешь как зеницу ока»              Меркнущая на честность надежда в чувства не приводит. Наруто продолжает смотреть на экран телефона, пока на небе разливается алый закат.              Учиха:       «Что, улицу в себе не так-то просто удержать? Само наружу лезет?»              Учиха заводит старую шарманку, чей скрип уже давно исполосовал всю душу: Узумаки тогда долго думал, с хуя ли Саске вообще не все равно на то, чем и как он живет. И не найдя ответа — ни для Учихи, ни для себя, — он позволил обиде затаиться, чтобы сейчас ее наружу выпустить.              Узумаки:       «Да я старался с тобой по-человечески, но, видно, не умею с погонами иначе       Мне вообще этот разговор — костью в горле»              Учиха:       «Так, а хули строил из себя?       Поблагодарить он хотел       Коллег своих поблагодари, которые тебя закладывают»              Наруто подается вперед. Он отвечает вслух, затем переводит все в текст.              Узумаки:       «Ты проще будь       Это пацаны мои, я их с детства знаю, а ты говоришь, что кто-то из них в крысу работает?»              Ни Киба, ни Шика ни разу не дали повода сомневаться в них. Наруто за каждого последнюю рубаху снять готов, если понадобится, а о том, чтобы предать, речи быть не может.              «Коноха» преданная по всем фронтам. Там пацаны пусть на вере двигаются, но оступиться еще ни разу не осмелились. Узумаки не силой и страхом берет, но вполне крепко держит каждого участника группировки. Всем известно, что за любой проступок отдача будет нехилой.              Вот только нахуя Учихе воду мутить?              «Узумаки, иди на хуй, будь любезен», — подтверждает он.              Узумаки уже готов дальше требовать пояснить за базар, но Саске опережает:              Учиха:       «Я к тебе в пацаны не набивался и благодарностей твоих не просил       Потеряйся где-нибудь во дворах, чтоб я твою фамилию по протоколам не читал       Только время зря потратил, все равно по тебе зона плачет»              Что-то есть в последней фразе, что-то уязвленное и задетое считывается, что Узумаки смело набирает сообщения, травя ухмылкой Учиху, пусть он ее не увидит. Лишь бы стащить его хладнокровную маску, лишь бы заставить вспыхнуть так же, как он заставил Узумаки, когда ударил в больное место — знает же, что своим Наруто доверяет.              Узумаки:       «Эх, Учиха       Маленький братик главного следака       Ловко ты семью свою от улицы прятал, а? Я ведь даже не догадывался       Повезло тебе сейчас, что табельное носишь под крылом закона, иначе пришлось бы пояснять за свой гонор»              Сглатывает Наруто гулко. Чувствует першение в горле и даже сплевывает себе под ноги. Кровоточит все же давно зажившее. Казалось, уже лечить не нужно, а ведь сам неуемными пальцами соскреб.              Учиха:       «На хуй иди       Захочу перекрыть тебе кислород — ты даже не заметишь       Поблагодарил и свободен»              Узумаки:       «А вот серьезно если, то спасибо       Видимо, осталось в тебе что-то человеческое»              Он перечитывает сообщения снова и снова, пока Учиха набирает последнее. Во рту вяжет от густой слюны, пропитанной никотином, и она вновь летит в песок. Экран телефона кажется мутным.              Учиха:       «Вот бы и в тебе оно было».