До одури

      Сакура стучит каблуками громче, чем звенят церковные колокола любым воскресным утром. Саске точно знает, что сравнение верно, — окна его комнаты в общаге выходят на один из многочисленных белокаменных храмов.              Сакуре стучать каблуками только в радость. Нечасто ей удается надеть что-то без оглядки на безопасность. Она не жалуется, просто это всегда бросается в глаза. Когда Харуно раз в несколько месяцев выпускают из детской версии зоны строгого режима или когда не запрягают делами несовершеннолетних из неблагополучных семей, она всегда является в главное управление с собранными на затылке в пучок волосами и узкой юбке ниже колена. Китель она свой носит исключительно напоказ, гордится так, что у Саске самого скулы сводит, а каблуки носит, чтобы пробивать их топотом стены.              Учиха различает ее до того, как видит, а когда видит — имитирует слепоту с последующей активной работой над бумагами. Из бумаг, к слову, на его столе лежат ориентировки черно-белые — от них уже тошнит прилично — и заявление на отпуск. Последняя в действительности теперь является просто бумагой. Ее не дали под подпись, потому что Саске числится среди тех, кто активно раскрывает дело «Конохи». Так поимку Узумаки окрестил Итачи.              Саске дела «Конохи» не ебут. Саске мысленно навострил лыжи в отпуск, в котором собирался замуроваться в общажной комнате, пару раз навестить маму и просто две недели не видеть Итачи, не слышать стук каблуков Сакуры и не вдыхать тонны никотина, которыми пропитывает потолок и стены Генма.              Также не хотелось видеть его удрученный страдальческий вид, с которым он день ото дня стал ходить на работу. Что там стряслось, Учиха спрашивал, что Ширануи один хуй молчит — отмахивается, мол, не бери в голову, а Саске и рад бы не брать, да он вздыхает так громко и тяжко, что впору самому в депрессию впасть.              Не смотря на застывшую на пороге Сакуру, Учиха прикидывает, есть ли какой-то вариант свинтить по-тихому мимо нее, чтобы оставить по ее душу и Генму. Может, они там как-то разговорятся, разберут его внутренний мир по кирпичикам и соберут обратно в ту версию, которая не будет чахнуть так явно. И только перспектива кажется удачной, как Саске вспоминает об уровне своей удачи и мгновенно отказывается от идеи — он ведь обязательно врежется на ближайшем повороте в хитровыебанную физиономию Итачи, который вдруг вспомнит, что нужно спросить, скольких Узумаки за утро успел изловить Саске.              А Саске их не то чтобы не излавливает — он хоронит любую возможность выйти живым со своей должности до пенсии, ведь его руками посылаются предупредительные сообщения, его руками набираются намеки о том, что сам Узумаки греет на груди крысу, сдающую и его, и всех его дорогих пацанов вместе взятых. Сам не знает, нахуя все это делает, если исход все равно один: Узумаки в силу собственной гордости, порождающей недальновидность, подставится под удар, потому что не в состоянии признать, что Саске можно верить, а кому-то из членов своей группировки — нет.              Вернее, верить не Саске, а менту, под чьей личиной теперь дышит и существует Учиха. По последним сообщениям Саске решил, что писать и предупреждать больше не будет. Ему и самому это костью в горле.              Сакура, на пороге застряв, перестает пусто топтаться, едва Генма обращает на нее внимание. Проходит к его столу и садится, не здороваясь. Саске сперва решает, что они уже утром виделись, но Генма упрямо тянет:              — Здравствуй.              — Привет, — почти отмахивается от формальностей Харуно. — Я к тебе по делу, как к эксперту по наркотикам.              Учиха даже не косится в их сторону, но по удивленной интонации представляет, что Генма вскидывает брови и одним махом перемещает зубочистку с одного уголка рта в другой.              — Я бы оскорбился, но не стану. Какой вопрос?              — Сложная ситуация. На улице избили мальчика, говорят, что он закладчиком подрабатывал. Но он еще совсем ребенок.              Саске откладывает в сторону бумаги. Наблюдать за Генмой привычнее с зажженной сигаретой в зубах, но с недавних пор (с конца прошлой недели, если угодно) по кабинетам устроили шмон с пристрастием — теперь курить разрешено строго в отведенных для этого местах на этажах. Здесь система доносительства в этом вопросе еще не заработала, поэтому вместо неравнодушных блюдут за происходящим датчики дыма. Где-то в глубине души Учиха верит, что новые заветы писались из-за депрессивного Генмы, который заебал сигаретами весь этаж.              — И что? — Ширануи ждет от Сакуры ответа, пока Саске переваривает. Кто-то, у кого с наркотой разговор короткий, захуярил малолетку только за вероятность того, что он раскидывал закладки. — У этой профессии возрастного ограничения нет.              — Да ему двенадцать, — упрямо давит Сакура.              — В этом возрасте упарываются клеем, — парирует Генма. — Потом психотропы находят, а к пятнадцати вены уже готовы ко всему остальному. А чтобы все это получать, нужны деньги, и деньги платят за работу. Либо сразу товаром рассчитываются.              — Я вообще не об этом, — перебивает его Сакура. Настроение Генмы ей выпало неудачное, обычно он более общительный и менее душный. — Там, кажется, группировки задействованы. Насколько было возможно его допросить, мы допросили, но больше по закону не положено. И при нем веществ не обнаружено, думаю, это просто спор банд…              — А наркоконтроль тут тогда при чем?              Взглядом Саске протыкает Генму насквозь.              — С чего ты взяла, что дело в группировках? — Саске обращается только к Сакуре, но в ответ получает сразу два непонимающих взгляда. — Он что-то сказал?              — В этом и дело, что нет. Молчит он так, будто за любое слово его убьют.              Саске кивает сам себе, закусывает щеку изнутри.              — Опознавательные знаки на одежде были? Типа нашивки, надписи…              — На ветровке такой зелено-белой на плече было красное облако. Типа того?              — «Акацуки», — подводит итог Саске. Генма ему согласно кивает и выглядит как-то даже бодрее, будто проснулся. — Отхуярила его «Коноха», к бабке не ходи. У них напряженка со всеми торчками, а с закладчиками вообще война.              Взгляд цепляет пропитанные серостью чернил глаза, ямку между ключиц.              — А что у «Конохи» за особое отношение к наркотикам? — интересуется Генма.              Зная ответ, Саске жмет плечами:              — Политика партии.              — Плохо партия справляется, раз эпидемию у себя под носом проебала, — тянет Генма и, вновь вспоминая о Сакуре, подается вперед: — Прошу прощения.              — Его сюда вести нужно, здесь допросим, — говорит Саске.              Генма откидывается на спинку и привычным образом выдвигает верхний ящик.              — Как ты его допрашивать собрался? — Его пальцы, по всей видимости, находят пачку сигарет вместе с тем, как на глаза попадается мигающий глазок пожарки на потолке. Ящик заезжает обратно под шумный вздох.              — Убедительно.              — Ему уже досталось, — встревает Сакура. — Рука сломана.              — А веществ при себе нет, — напоминает Генма. — Ты ему за перелом предъявлять собрался?              Саске точно так же откидывается на спинку своего кресла.              — Ну давай дальше сидеть и ждать. — Руки скрещиваются на груди.              — Давай, — соглашается Генма. — Давай сидеть и ждать, потому что ничего другого нам не остается. Если это новый барыга на районе — а я нутром чую, что это так, потому что у меня все, прошу прощения, ебало в новых заявлениях на найденные в падиках шприцы со свертками и на появление подозрительных лиц по ночам, — то остается только засады устраивать. А мы с тобой в засады не ходим.              Они смотрят друг на друга не меньше минуты. Пока Сакура не спрашивает у Генмы про чай, будто не слышала весь предшествующий этому разговор. Ширануи на правах хозяина кабинета любезно заваривает ей пакетик черного из сорта дешевых кипятком.              Из-за лишних глаз в местах общего пользования курить приходится за воротами «тридцать восьмого». Воля бы Саске, он бы все делал за этими пределами. Но обстоятельства обязывают искать наслаждение хотя бы в зажженной сигарете и долгожданной тяжке, просочившейся дымом в легкие. Он курит, почти щуря глаза, и не сразу обращает внимание на остановившуюся в паре метрах машину, а когда все-таки взгляд падает на нее — уже поздно: генпрокурор громко хлопает дверью и вкладывает какую-то красную папку, наличие которой предусмотрено должностью и шириной погонов, в растопыренные руки вытянутого струной помощника. В один шаг он преодолевает расстояние, разделявшее его с Саске, и всматривается в его лицо. Во взгляде сквозит недовольство с раздражением.              Младший Учиха на автомате выравнивается и отдает рукой честь. В зубах тлеет сигарета.              — Рабочий день закончился? — холодно спрашивает товарищ генпрокурор.              — Никак нет, — чеканит Саске.              — Убери папиросу, когда со старшим по званию разговариваешь.              — Есть. — Саске разжимает зубы, давая сигарете упасть под ноги. Окурок достигает носков товарища генпрокурора, и становится слышно, как ходят его желваки.              Глава Генпрокуратуры стареет на глазах. Вернее, Саске видит, как отпечаток прожитой жизни пятнает его лицо глубокими морщинами по всей обтянувшей череп коже, по цвету напоминавшей перезрелый лимон. Торчащие из-под фуражки виски выбелены мелом, их, по-видимому, уже несколько месяцев не трогает острие ножниц. Невольно всплывает вопрос, не иссохла ли подобно ему и мама?              — К Итачи в кабинет зайдешь, — приказывает генпрокурор. Саске читает в этом разрешение докурить недокуренное, но благодарности не испытывает. Ему в очередной раз запретили то, что впоследствии разрешили.              — Есть.              Как только спина в высокопоставленном кителе скрывается за стенами «тридцать восьмого», воздух вновь заполняется дымом, но эта сигарета стрянет в глотке.              Притаиться бы перед дверью, из-за которой доносятся голоса, но помощник, оставленный ее охранять, помогает и с открытием, и со входом. Саске не поправляет задравшийся над карманом, куда спрятал пачку сигарет, китель, не выбирает себе место, как, например, Итачи, нашедшему свободный стул у собственного стола, занятого товарищем генпрокурором. Саске просто остается стоять в проходе, будто в любую секунду готов уйти, если разрешение поступит.              — С этим выродком разберемся, — обрывается диалог с Итачи. Генпрокурор даже воспротивиться или что-то добавить не дает возможности — красноречиво смотрит на Саске, затем вновь упирается взглядом в Итачи. — Теперь о другом выродке. Почему дело стоит?              — Работаем, — отмирает Итачи. — Прямых доказательств вины Узумаки у нас нет, машина прогорела, улики уничтожены. Сам он куда-то уехал, мы все возможные места сейчас проверяем. Наводки имеются.              Воздух вмиг холодеет, невидимым паром вырывается изо рта, клубится до самого потолка и там разбивается об белые пластиковые панели. Как долго Итачи рыщет по следу? Знает ли Хьюга о загородном доме? Может, шестерки Итачи — и в погонах, и без — уже выносят двери дачи и укладывают Узумаки лицом в пол? Может, это правда сейчас происходит…              — Ты ему уведомление в почтовый ящик пихнул с датой и временем ареста? — давит старший по званию. Итачи смотрит на Фугаку прямо, Саске даже видит его расслабленные плечи, на выдохе опуская свои. — Куда он свинтить успел? Так удобно, что он исчез, когда делу ход дали, будто на низком старте был. У вас, — палец генпрокурора тычет в стороны Итачи и Саске по очереди, — задача простейшая была. Даже думать не нужно, это же вам не окапывать местного братка и его депутатку годами. В чем проблема?              — Я ищу осведомителя, — вмешивается Итачи.              — Ты уже сколько его ищешь? Так сложно кого-нибудь из его друзей перетянуть на свою сторону? У каждого есть цена, ты торговаться только научись. Или научить?              Фугаку сверлит взглядом Итачи, но тот не реагирует. Медленно, но до Саске доходит, что либо Фугаку не придает значения всему, что доносит Хьюга, либо он просто не в курсе того, что Итачи уже имеет информатора в «Конохе». Саске не видит изменений в лице старшего брата — все такой же собранный и спокойный, как и минуту назад.              Внимание Фугаку переключается на Саске.              — Сколько бы он ни бегал, я ему приговор вынесу. Это вопрос времени. Но зафиксируй себе — я больше с тобой не шучу: если я узнаю, что это ты его покрываешь и спасаешь, он не просто по этапу пойдет. — Под внимательным взглядом Фугаку Саске запрещает себе шевелиться. Считает каждый вдох и выдох, капле пота запрещает по виску скатиться. — Я засуну его на самый строгий режим, и еще до его там появления всем будет известно, куда он долбиться предпочитает. Каждый день своего очень длительного срока Узумаки проведет пущенным по кругу, понял меня?              — Мне похуй, что будет с Узумаки, — отвечает Саске.              Не вздрагивает, но моргает от резкого удара ладони по столу.              — За языком следи, — предупреждает Фугаку.              — Есть следить за языком.              Из кармана своего ряженного кителя Фугаку достает пачку сигарет, а в верхнем ящике стола Итачи находит пепельницу, будто специально под него заготовленную. В кабинете, как и в прочих, висит новый датчик дыма, мигающий красным глазком. Итачи никак не реагирует на действия генпрокурора — он никогда на них не реагирует. И когда первый дымовой завиток устремляется к потолку, Саске ждет сигнала пожарной безопасности. Но ни на второй, ни на пятый выдох датчик не реагирует — Фугаку курит почти в его красный глазок, а тот отвечает покорным молчанием. Очередная фальшивая деталь «тридцать восьмого», которую впору ставить в один ряд с бюстами, помнящими о культе личности и его почитавшими.              — Тебя в прокуратуру рекомендовали, — выдыхая, сообщает Фугаку.              Без уточнений Саске отвечает:              — Я не собираюсь идти в прокуратуру.              — Кто сказал? — Фугаку выглядит почти удивленным. Он щурит правый глаз и из-за дыма выглядит пьяным. Таким его Саске лучше всего узнает.              — У нас ведь был уговор, что я заканчиваю академию и могу поступать куда угодно.              — При условии, что я сученка твоего закрываю, — говорит Фугаку. — Кто бы знал, что ему мозгов хватит свою группировку увеличивать.              — Не было такого условия.              — Ты поговори мне, — предупреждающе произносит Фугаку. Неконтролируемо тело Саске сжимается, хотя со стороны этого не видно. — Или тебя снова свозить проветриться?              Саске бросает беглый взгляд на Итачи, но не ища поддержки, а чтобы реакцию поймать — брат смотрит на пол, не замечая происходящего.              — В прокуратуру заявление напиши, я тебе рекомендацию направлю. В нормальное место определят.              — Есть.              — И задание тебе особое. — Фугаку давит окурок в пепельнице и возит им по стеклу, пока дым окончательно не стихает. — Тебе, может, и похуй, что с ним будет, но я нутром чую, что он в тот вечер тебя искал. Когда машину угнали, я знаю, что петлял он вокруг нашего дома, издевался, твой след вынюхивал. — Смотря на генпрокурора, Саске видит перед собой одержимого идеей психа, который готов чью угодно голову положить, чтобы ее в жизнь воплотить. — Это использовать надо. Нужно к нему в доверие втереться, а Итачи способ уже вечность ищет. Это на первый взгляд Узумаки простак, но он скрытный, чуйкой обладает и умеет людям не доверять.              Когда повисает тишина, Саске спрашивает:              — А я чем могу помочь?              — Помогать ты матери на кухне будешь, а здесь у тебя служебный долг. Заручись доверием этого недоноска и принеси мне доказательства, что именно он «Конохой» управляет.              За плечами Узумаки столько краж и взломов, столько пустых угонов, драк, серий вандализма — и это только за случайную неделю их лета, — что хватило бы на десяток сроков, но Фугаку цепляется за тот же эпизод, за который ухватился Итачи. Лишь один аргумент объяснял эту тягу: ничего иного у прокуратуры на Узумаки нет.              — Вряд ли этот недоносок станет доверяться оперу. — Саске маскирует облегчение в голосе.              — Ты способ сам придумай, как доверие вернуть. Но если узнаю, что ты снова по наклонной пошел — я тебя лично к стенке поставлю, понял?              — Мы не общались уже два года. Если он такой скрытный, то я точно из него информацию не вытащу.              Итачи впервые подает признаки жизни, зашуршав тканью брюк. Саске видит в нем все больше сходств с интерьером.              — Придумаешь. — Фугаку кивает на Итачи: — В конце концов, посмотри на брата. Он и группировку свою держит, и отечеству служит. Хоть немного свой ум направь в правильное русло, если ты его не растерял, пока под мостами давал.              — Есть.              Остаток дня проходит в молчании: Генма шелестит своими документами, перебирая их уже не по делу, а от скуки; телефон, пропитанный тишиной, лежит на краю стола без внимания; бесшумно мигает пожарная сигнализация. Ее наличие данностью давит и раздражает липовостью — припугнутые менты от следящего красного глазка шкерятся, лишний раз не отсвечивая, потому что у каждого свои интересы: кто-то очередной выговор не хочет, кому-то выслужиться важно. Проще не попадаться на прицел, тихо-спокойно шуршать бумагами, глядишь — беда минет.              И два прошедших года, и, вероятно, множество последующих Саске планировал придерживаться той же тактики, потому что казалось — она работает. Что вот-вот гнев милостью сменится, что его существование забудется, что рапорт на увольнение подпишется и где-то во дворах Узумаки обязательно найдется.              Думал ли он, что настанет момент последней капли, и его терпеть перестанут? Думал. Думал ли он, что зря сменил арматуру на полотенце с мылом, когда хуярил однокурсника в первую же ночь в академии, ведь за тяжкие телесные его бы точно к стенке поставили? Думал. Думал ли он, что еще пара выстрелов в колени виновных-невиновных его самого освободили бы? Думал.              Думал каждый раз, нанося удар, скуривая очередную почти под окнами больших погонов, туша окурки на плацу, теряя заявления важные-неважные, спуская курок и отвечая — далеко не по уставу — товарищу генпрокурору. И сказать еще много чего мог, и выкурить ни один блок, бычками усеяв всю территорию академии, и хребтов сломать с десяток, и разрядить еще сотню обойм — мог и сделал бы, если бы не отдавал себе отчета, что за его грехи другому страдать положено.              Обходило стороной его бесконечно, сложилось ощущение полной безнаказанности. И теперь же рассыпалось пылью под ноги. Узумаки вне зависимости от доказательной базы, тяжкости выдвинутых обвинений и прочих составляющих сядет. Будет Учиха ломать стены или продолжит пресмыкаться перед системой, будет он молчать или начнет говорить — разницы, что между участниками разных группировок: все одни и те же пацаны из районов разъебанных и на обочину жизни выкинутых, только с нашивками разных цветов на одежде.              Белый свет гаснет в кабинете. Будь за окнами зима, Саске погребло бы в темноту, но летний день не спешит заканчиваться, едва-едва размазывая по небу оранжевые пятна. Учиха находит Генму на пороге и только так понимает, что работа на сегодня — все.              — Выпить не хочешь? — вдруг спрашивает Генма.              От предложения Учиху передергивает. Он берет со стола телефон, прячет в кармане кителя и больше ему нести нечего — в руках только фуражка, с которой он направляется к двери.              — Сегодня же пятница, — отвечает Саске, и ему кажется, что в этих трех словах различим его отказ.              — Отлично, — почти хвалит Генма. — Тогда сейчас в магазин и ко мне.       

* * *

      Стонут за спиной петли подъездной двери, хлопок оповещает о неплотном закрытии — ее бы дернуть еще разок, но Генма этот факт игнорирует. Поднимается на три ступеньки вверх. Минуя квартиры первого этажа, и жмет кнопку вызова лифта.              — Мм… — оповещает он, не смотря на Саске. — Не починили.              — Давно сломался? — зачем-то уточняет Учиха.              — В прошлом году. — Генма дает неподвижной кабине последний шанс, прислушиваясь к сиплой тишине в полой шахте, и решается идти пешком, шурша пакетом-майкой.              Привыкать к подобному он не должен, но уже на седьмом этаже Саске, ступая следом, слышит его тяжелое дыхание под стеклянный звон на каждом шагу и сам чуть не давится воздухом, понимая, что предстоит еще и восьмой, и девятый пролет. Подъезд панельной девятиэтажки, серым монолитом стоявшей в одном и глубоких спальных районов, пахнет затхлостью, сигаретным дымом и кислятиной — метками домашних животных и животных, из дома уходящих, чьи шаркающие звуки, эхом разносимые вверх, Саске слышит периодически, но даже вниз сквозь прутья перил не смотрит, зная, что обязательно напорется взглядом на огонек дешевой папиросы.       Дверь в квартиру Генмы открывается со скрипом, будто нехотя впуская чужака в свое уединение. Пока Генма не нащупывает возле входа выключатель, Саске кажется, что он ослеп. Даже густой вечер за окном не пробивается в узкий коридор. Запах внутри отличается от подъездного, что должно радовать, но в действительности только сильнее давит обилием знакомого и незнакомого — что-то вроде смеси мужского одеколона и подгоревшего подсолнечного масла.              Прихожая упирается прямо в узкий коридор, ведущий вглубь; стены, выкрашенные в бежевый цвет, уходят высоко вверх, хоть этим давая легким больше воздуха. Генма, не глядя, кладет связку ключей на шаткую фанерную тумбу, и металлический лязг гулко, как выстрел, разносится по абсолютной тишине квартиры, не заглушаемой даже тиканьем часов.              — Тапки под стулом, — оповещает хозяин квартиры. Учиха находит их именно там, оставляет свою обувь на пороге, надевает и вешает верх от формы на крючок.       Генма ведет Саске в гостиную — квадратную комнату с пустой лампочкой под потолком и двумя окнами, упирающимися в глухую бетонную стену соседнего идентичного здания. На подоконнике стоит глиняный горшок с кактусом. Из мебели — продавленный диван, застеленный колючим клетчатым пледом, новый телевизор с плоским экраном, стоявший как времянка на табуретке, и книжная полка, забитая не книгами, а папками с архивными делами. Ни единой фотографии, ни одного сувенира, ничего, что говорило бы о личной жизни, о привязанностях, о прошлом. И Саске, стоя посреди этого безмолвия, думает, что так, наверное, и должен выглядеть внутренний мир человека, которому абсолютно нечего скрывать — ни от посторонних глаз, ни, что важнее, от самого себя; здесь стынет в обнажении реальность лейтенанта без надежд и иллюзий.              Место кажется не домом, а временным пристанищем, точкой, где не живут, а ночуют между сменами. И Саске впервые смотрит на Генму, губы которого не дразнят ухмылкой и не мнут зубочистку, а устало смыкаются в пересушенную полоску.              — Располагайся, как дома, — бросает Генма сиплым голосом и скрывается на кухне, откуда слышится стук посуды и хлопок дверцы холодильника.              Саске остается один в этой давящей тишине. Воздух — неподвижен и сперт, словно его не обновляли годами. Он открывает окно, помогая самому себе.              Генма возвращается, неся в руках бутылку бесцветной жидкости, только что купленную в ларьке под домом, и две граненые стопки с замутненными бортиками. Саске чуть не морщится от их вида — не брезгует, а узнает частоту использования. В тарелку выкладываются сыр с колбасой. Саске помогает нарезать хлеб, пока Генма щелкает кнопками пульта, выбирая передачу, которую поставит на фон.              Останавливается он на вечернем выпуске новостей — Саске даже не удивляется. Радует зажегшийся пучок электричества на пружине в лампочке, иначе голубое мерцание телевизора облило бы спину холодным потом.              Прежде чем сесть за стол, Генма отстегивает от пояса кобуру и уносит ее в спальню. Там же он переодевается во что-то домашнее, но зажженный в комнате свет Саске так и не видит. Возвращается Генма уже не таким хмурым, будто увидел свое отражение в зеркале и принял решение натянуть привычную ухмылку.              — Тебе дать что-нибудь переодеться? — спрашивает Ширануи.              — Не надо, — отмахивается Учиха. — Я ненадолго.              Обещание не задевает Генму — он только пододвигает накрытый стол поближе к дивану и дает Саске возможность выбрать свое место, пока наполняет стопки до краев прозрачной жидкость.       — За все хорошее и против всего плохого, — усмехается лейтенант.              Саске смотрит на поднесенную ему стопку с отторжением. В ушах вместо телевизионного шума — хрустальный звон и газетный шелест, которые к полуночи неизменно превращали умного, холодного прокурора в озлобленное, жестокое животное. А спиртное пахнет страхом, беспомощностью и гневом.              — Ты чего? — уже не так весело уточняет Генма.              Взгляд находит в пространстве его лицо. Серое с темными, будто синяки, мешками под глазами, в которых читается такая всепоглощающая усталость, что ее, кажется, можно пощупать руками.              Саске, не сказав ни слова, молча берет свою стопку. Как жест странной, невысказанной солидарности, как попытку поддержать того, кто, похоже, стоит на краю. Видя в Генме не начальника, а изможденного человека, приведшего его в свое единственное убежище, где отказать ему равно предать некую негласную, но важную черту доверия.              Они пьют первую стопку почти одновременно. Огонь медленно разливается по желудку Саске, согревая изнутри. Генма морщится и с хрустом откусывает огурец. Вторая стопка исчезает так же молча, за ней следует третья. Складывается ощущение, что Генма пригласил чисто нажраться, поэтому Саске нарушает тишину:              — Причина захлебнуться водкой у тебя есть?              Генма смотрит на него не сразу, а когда находит лицо мутным взглядом, Саске готов уйти. Внутренности выворачивает от происходящего.              Пустота комнаты становится тяжелой, густой и насыщенной, ее можно резать ножом; она полнее любых слов, и в ней слышится только протяжное дыхание Генмы да отдаленный гул города за бетонной стеной. Понурым лейтеху можно было назвать в кабинете, откуда он выбирался хоть иногда покурить или потрепаться о делах насущных, здесь же его будто поглотили блеклые цвета и замуровали в обои без рисунка.              — На днях встретил Темари, — говорит Генма. — Еле узнал. Идет по улице, а сама слезами захлебывается. Она же крепкая девчонка, никогда при мне не ныла. Даже когда мы Гаару оформляли, стойко держалась. — Саске тихо вздыхает, оскорбленный причиной недуга лейтехи. Это из-за Темари Учиха почти неделю избегал оставаться один на один с печальным Генмой? У него и шансов-то скрыться в квадратном кабинете не представлялось немного, если угодно. — А тут… тонкая, почти хрустальная…              — Красиво, пиздец, — комментирует Саске. И сам себя обрубает, когда не видит ответной усмешки на губах Генмы.              Саске замирает, предчувствуя недоброе. Дураку понятно, что Генма испытывает к Темари гораздо большее, чем просто симпатию к сестре одного из местных гопников. Для него, одинокого и затравленного службой, она — луч света, случайно упавший в его подвальное существование, — недосягаемый, но дающий какую-то призрачную надежду.              — Я ее притормозил, — продолжает Генма с усилием. — Спрашиваю, что случилось? Ну есть же повод, чтоб рыдать, да? А она, видать, домой идти не хотела, а податься некуда. Еще думаю, а где Шикамару-то? Она и дает ответ: беременна.              Последняя фраза звучит с такой досадой, что кажется, будто Генма сам не ожидал такого исхода. А как иначе-то? О том, что Темари с Нарой зажимаются, на улицах только тупой не знал. И сам же Саске оступается в собственных мыслях — Темари-то была одна, но всегда разная: она и та, кто пощечиной отрезвил Инузуку, когда Нара в коме после драки валялся, и та, кого рисовали рассказы Генмы в душном салоне «Бобика» во время очередного рейда — такая сильная, смелая и умная. Точно не способная залететь по глупости.              Саске молча кивает, давая понять, что слушает. Но Генма прискорбно долго молчит, приходится сказать:              — Скажи, что не ставил на такой исход. Они вряд ли по библиотекам это время гуляли.              — Да дело ж не в этом… — Генма вынимает из кармана пачку сигарет, а под ножками табуретки, на которой стоит телевизор, находит плоскую пепельницу с выемками по бортику для удобства. Закуривает он, едва седалище касается дивана. Саске рядом тоже не стесняется. — Ты думаешь, я сам рад, что все вот так? Она же ребенок еще, год как совершеннолетие отметила, я долго это гасил. Но вот так, что я должен был сделать?              Ни усмешки, ни тени ее нет — Саске не смешно так глубоко, что желудок скручивает.              — Я должен бы радоваться, что Нара ее на аборт отправил, но не радуется мне. — Саске, услышав позицию потенциального папаши, удивленно уставляется в лицо Генмы: от кого угодно он был готов услышать такое предложение, но не от умника этого. Не то чтобы сам Саске размышлял бы в такой ситуации иначе, скорее всего подобный выход он и нашел бы, да только Нара создавал впечатление парня смекалистого — чтобы сказать подобное Темари, нужно либо яйца огромные иметь, либо здоровье крепкое. — Я же и сам об аборте сразу подумал, а она уперлась: буду рожать. Думается мне, что из принципа она эту линию гнет. Как братьев не бросала, так и ребенка решила одна на ноги ставить.              — Слышишь, — Саске дергает плечом, задевая Генму, — я б сказал тебе чего воодушевляющего, но ты и сам же понимаешь, что он не дурак. Он сейчас такую позицию занял, но она его прогнет же. Так что… одна она не останется.              — Учебу бросит, — обреченно выдает Генма. — А какое у нее и ее ребенка будущее, если она не доучится? Ладно, я ж тоже не идиот, Нара хороший парень, но он один со своим шаражным образованием ей что дать сможет? Им и жить-то негде…              Смотря на Генму, Саске будто в зеркало глядит: свое отражение находит и в мыслях, и в словах. Сам не доучился толком, ничего не понял о жизни, но хоть эти корочки пресловутые в кармане греют, а Узумаки? Там-то какой исход? Если не по этапу пойдет, то по очередной скользкой, которая затянет его не в те дебри и утащит подальше от человеческого.              Сам от себя раздражаясь, Саске плещет водкой по донышку рюмки, капли, вырываясь, стекают по граням и обращаются лужицей. Закусывает Учиха новой тяжкой.              — Завязывай, — морщится Саске. Пустой желудок объят огнем. — Она свой выбор сделала, ты за нее эту жизнь не проживешь.              Саске представляется, как он вновь стоит на заплесневелом мутно-красном ковре, по краям облитом ржавчиной времени, смотрит не под ноги, где лежит, утопая в дурмане разваренных мыслей Гаара, а прямо — на его сестру. Она сжимает твердыми пальцами толстый фильтр сигареты, левой рукой обнимает себя под грудью и водит бездумно взглядом по стене напротив. Густой дым сочится из подожженного кончика, клубится под потолком, стекает по грязным обоям вниз, где у носков новых светлых туфель бурым пятном разлагается непереваренный чей-то обед или ужин.              Темари не морщится даже. Она — инородная и совершенно неуместная часть интерьера, идеально вписанная в него. Как заплатка на ветхой куртке, как свежая агитация со старыми обещаниями, как голубка, распахнувшая клетку, но не пожелавшая никуда улетать.              В глазах Темари свинца нет, но свинцом объяты мысли Саске. Серебрится, качаясь, распятье на цепи.              — Хочешь помогать — помогай. Но вести кого-то под руку к правильным решениям смысла нет. — Саске находит в пространстве лицо Ширануи. — Сам же знаешь, какая она упрямая.              Сходятся мысли в единый мотив, натолкнувший Генму на прощание с унынием. Сперва он долго и откровенно бередит перед Учихой свои душевные раны, затем сам себе запрещает думать об этом. Неистово веселеет на глазах, становится склонным к ностальгии, а сам Саске под эти перепады настроения отодвигает подальше рюмку и подталкивает лейтехе под руку то сыр, то колбасу.              Высказаться иногда полезно. Ширануи в словах не обделен — вернее, свободу ему дает Учиха, не перебивая и не прося заткнуться, а вот сковывает непослушный язык. Да так, что однажды в пьяном бреду приходится идти курить на балкон, заставленный старым велосипедом и каким-то еще спортивным инвентарем, напомнившим Саске пропитанный сыростью подвал тренажерки, который он в действительности никогда не видел.              И вот, вдыхая ночную свежесть и выдыхая клубы дыма, Генма, накинув на домашнюю одежду форменную куртку с погонами, вновь заводит свою шарманку. По крайней мере, голос его звучит по-прежнему пьяно, и Саске готовится фильтровать каждое слово, чтобы лишним мысли не забивать.              — Вечно ты меня из хуйни вытягиваешь, — говорит Генма, и Саске оценивает его одним взглядом: шатает лейтенанта аки в шторм на палубе, но он держится стойко, почти не грозит уткнуться носом в перила. — Когда меня в академию за новобранцами отправили, я уже на рапорте сидел, хотел свалить в досрочный, но заслуженный. Думал, все, набегался за торчками по заброшкам, наносился погонов…              Выждав паузу, Саске спрашивает:              — Ой ли?              — Все правда, у Итачи спроси. Он даже ко мне в кабинет захаживать стал, обрабатывал, чтобы я… — Генма икает как заведенный, и Саске терпеливо ждет продолжения. — Чтоб с плеча, блять, не рубил, а я уже настроился. К тому моменту рапорт мой гасили уже трижды, я планировал даже в Генпрокуратуру обращаться, следственный комитет подключать.              — Президенту не звонил?              — Собирался, но подумал, что как же это я Учиху Саске по боку пущу. Дай, думаю, посмотрю хоть на него.              — Учих мало видел?              Генма усмехается.              — Достаточно. — Он светит огоньком своей сигареты на фоне черного неба, выдыхает белесый дым в тишину. — Как с тобой тогда поговорил, решил с увольнением повременить. Ты бы себя видел: пиздюк еще, а язык-то как лезвие, но тут как раз спасибо возрасту. Все острые на слово в те года. Только взгляд у тебя был такой… пустой, что ли. Не знаю. Я такой взгляд только у рецидивистов видел: ни капли связи с реальностью, будто ты по инструкции живешь.              Учиха дергает плечом, словно невесомо Генма смог его коснуться, и решает сменить тему:              — А уволиться-то ты с чего решил? Ты ж, кажется, рвался на службу, вот звания дергал.              — Рвался и дергал, — подтверждает Генма. — И был как твоя однокурсница Сакура. Тоже горел и думал, что без меня все рухнет к хуям. Так-то оно и рухнет, конечно…              — Ну табачный бизнес обанкротится точно.              — Думаю, ты его спасешь, — парирует Генма. — Короче, мечтал я погоны надеть, но годы службы лоск с призвания-то стерли. И стала обнажаться гнилая утроба. — Генма выстреливает окурком в темноту и следит за ним, пока коричневый в крапинку фильтр не теряется где-то в кустах под домом. — В тот год по кабинетам шептались, что один из силовиков своего сына проучить решил — на расстрел в лес повез, заставил под автоматами могилу себе рыть. Хуйня, скажи? Да вот один из спецназовцев, кто пацана крутил, сам этим и делился. Не со мной, с кем-то из своих, но мало нужно слуху расползтись по округе? — Вопрос риторический, но Генма будто ждет от Саске конкретных расчетов. Их Саске не дает. — Короче, я слышал только, что тому, кто слух пустил, кислород-то перекрыли. Довели до собственного, подписали чуть не задним числом, теперь он со своим послужным списком не годится даже на охрану супермаркета.              Думается многое. Со службы поперли того, кто ему руки заламывал? Или того, кто первый очередь по кустах и шишкам открыл? Может, тот, кто смотрел, как женщина от одного удара навзничь падает? И ведь любой из них был тем, кто повинен в каждом из деяний, но расплатился только один — рулетка сыграла в «очко».              — Ты так и не сказал, зачем уволиться хотел.              — В смысле? — Генму вопрос искренне вводит в тупик. — Я не для того устав и уголовный кодекс учил, чтобы под зеками, не получившими свой срок, ходить. Да и сын силовика, думаю, все это вряд ли забыл. Мы часто преступников сами создаем — везем в лес, чтобы проучить и какие-то там свои смыслы внушить, а потом смотрим, как они за ствол хватаются и по людям огонь открывают. Потому и хотел уволиться.              — И передумал. — Саске тушит сигарету о перила и кидает с высоты вниз. Складывается ощущение, что Генма раздал карты рубашкой внутрь — и себе, и Саске, — но партия упрямо продолжается.              — Не передумал. Тебя нашел. — Генма облокачивается о металлическое ограждение, что оно начинает звенеть от тяжести. — Сперва молился, чтобы ты здание не нашел, потерялся, забыл или хуй забил, но ты же упертый. Потом уже как-то… ну вот. — Он ведет рукой по воздуху, как бы демонстрируя это «вот» в пространстве, ограниченном его унылой квартиркой и перекосоебенным балконом.              Саске не чувствует, что стоит в болоте, и его трясина сжирает. Он то болото сам создал. Саске смотрит в глаза Генмы — удивительно осознанные в этот момент — и спрашивает ровно, четко:              — Что за силовик-то был?              Генма жмет погонами.              — В душе не ебу. — Он даже взгляда на Саске не роняет, и даже кажется трезвее, чем был еще полчаса назад. — Но после этого я приезжал на блатхату к Гааре, его скрутило тогда от хер пойми чего и не отпускало, Темари тогда, я думал, поседеет, и Нара с ней был… короче, Гаару накрыло, и он стал всякий бред нести. Про нечисть было, про смерть мамы — стабильный фон для прихода, но он и тот случай упомянул. Ну, в лесу. Что знает, кого могилу рыть заставляли. Что знает причину, что его бы за то же свинцом нашпиговали, но он не сын силового авторитета, поэтому пока дышит. Имена называл с пеной у рта, — говорит Генма, — но я ни одно не запомнил. Думаю, он и обдолбался тогда, потому что себя на место того парня поставил. Вот мозг и не вывез.              В своем молчании Саске кричит: ебаный торчок Гаара в очередном трипе рассказал то, за что Саске бы лично его порешал рукой недрогнувшей. Чьи имена он называл? Сколько перед этим он нес хуйни про нечисть? Кто поверил торчку в ломке и поверил ли вообще? Кроме Генмы, есть ли кто-то, чей пасьянс сошелся? Нара не тупой. Он тихий и внимательный, всегда мозгами шевелит, но раз Узумаки до сих пор цел, значит, Наре хватило извилин не пиздеть направо и налево. На крысу он не похож, но будь воля Саске, он бы всех коноховских на десяток метров подальше отодвинул. И не от себя.              — Потом Гаара стал рассказывать о том, что под его кожей муравьи… — Генма переминается с ноги на ногу и отрывается от ограждения.              Саске только хмыкает.              И получаса не проходит, как Генма заваливается набок и громко всхрапывает, не выходя изо стола. Учихе приходится взваливать тушу напарника на свои плечи и тащить до спальни, где церемониям места не находится — Ширануи глухо падает в постель и благодарно заходится кашлем, переходящим в сопение. Саске оставляет щель в двери на всякий случай — привычка. Чтобы слышать, что он не задохнулся. Слух у Саске на такое настроен так, что определить он это может даже если комнаты разделяет целый этаж. Поэтому, укладываясь на диван и укрываясь собственной курткой, он даже не старается уловить звук.              Обивка у мебели твердая и упругая, в отличие от интерьерной подушки — она слишком мягкая, что голова Учихи лежит больше на плече, чем на ней. Сна как ни странно нет. Те несколько первых рюмок, попавших в кровь, уже свое отработали, и теперь вместо опьянения и вертолетов перед глазами у Саске — белая оконная рама с круглым лунным диском на фоне черного неба.              Когда сознание проигрывает сну, Учиха не замечает, но подрывается с дивана, не понимая, кто кричит. Сердце колотится почти в глотке, солнце слепит яркостью, как десяток фонариков, направленных в лицо. Он снова был в могиле — чувствовал обнаженными ступнями сырость земли. Его снова колотило крупной дрожью — мышцы ныли изнурением. На этот раз могила была куда больше — на двух полноценных взрослых с их неполноценным естеством. Наруто тоже был почти обнаженным, но его так сильно не трясло. За светом фонарей Саске запомнил и Итачи, и Нару, и товарища генпрокурора. Сон оборвался сотней автоматных очередей.