Мы считаем дни от Сотворения

И на Третий День Бог создал сушу, моря и растения...

II.

Земля Обетованная.

      С наступлением ночи песчинки раскатистых насыпей дюн будто превращались во льдинки, маленькие стеклянные крошки, отражающие скопления звёзд над собой. Пришедший холод выдувал из костей и мяса всякое тепло. Ветер разгулялся вдоль Иордана.       Ночь сурова в пустыне, подобно дню. Сумрак издревле хранил в себе таинства, которых слабые доверчивые глаза пугались, как боялись глаза Иуды из Кириафа перед своим часом ножа и крови, не зная о замысле Пилата. Действительно трудно ступать голыми ногами по пустыне, словно это и есть убитое стекло, творение света и песка, но в самом деле больше ты боишься скорпиона, ползущего по левой ноге. Божественное Откровение никогда не давало права избавиться от жестокой Смерти мирским созданиям, а значит ни для кого ночи не будут бесконечными.       Ночь изящна и красива, когда проглатывает чью-то агонию и заставляет мир молчать, не терзать пугливый, а порой и вовсе мнимый покой, словно этот мир — накренившаяся башня, без фундамента, из тонкого стекла. Битое, обрубленное стекло лежит песком и кусает пятки до винистого красного сока, иссушающего, но только не в победительском бокале. Тело замуровывают в обломках и строят на небрежной братской могилке новую башню, ещё кривее, да богаче, и тогда Земле ещё тяжелее её держать. Она склонна переваривать всё, что в неё роют, но словно ничего и никогда больше не выстоит твёрдо на Смерти, на её изрыганном безобразии, на том, что осталось.       А Бог лишь смотрит со своего облачного храма. Кто-то решает, что равнодушно ему, кто-то приравнивает свои страдания к мученическим, но никогда страдание от бессмертия не сравнится со страданием мирским. Да и существует ли бессмертие вообще, если даже всесильные боги умирают в сердцах, и если Бог — частица неприкасаемой души, личной у каждого, то значит и Он подвластен смерти тела, которое сгниëт в мощи?       Пока язычники сохли под тонной гробовой пыли, Бог дал Законы, но лишь для жизни, не обмолвившись и словом про небытие. Там, в начале времён, первые домашние боги ещё не осознали, что война зароет их в песок, чтобы строить новый храм, освященный жертвенным вином-кровью, омываемый разливом Иордана.       Азриэль много курил, когда ночные облака низко нависали над морем, слившимся с исчезнувшим горизонтом. Возможно, скоро подступится гроза, посеменив дождём по выжженной хамсином земле. Тьма, пришедшая со Средиземного моря...       — ...Пропал Ершалаим — великий город, как будто не существовал на свете, — ухмылка сама наползает на губы, когда он вслух заканчивает. Огонек уныло дожевывает сигарету, ещё сочится дым, и взбудораженный порыв расщепляет сизую ленту в воздухе, перекатывает чёрные вихры кудрей. Из под тучи надувает крепкий ветряка, и линия солнца стала лишь угольным очерком.       Пиджак развалился на стуле, как брошенная змеиная шкура, галстук обвис одной простой тряпкой, мужские туфли почти ребром или перекатом остались лежать. Что-то привелигированное осталось ждать своего часа за большими дверьми, а нечто дипломатично-вежливое — в Европе.       И это было утомительно. Ожидание само, держащее в злободневном и почти искусственном страхе, который изнежевает восприиичивость к чужим словам. Однако Азриэль знал ответы неприкаянных господинов, и при ожидании получил лишь жалость, когда жалость — одна из самых унижаемых достоинство чувств, качеств, вещей. Вчерашние друзья-императоры медленно собирают платочком невидимые слëзы, чтобы быть, как все благочестивые — пожалеть бедного Агасфера, что затерялся до самого Пришествия из-за своей же невежести, умыть усы и ресницы победительским вином, которое давно уже невосполняемо, а затем в сердцах ахнуть «Ни пуха!».       «К черту», — тщеславных и трусливых, которые считают медали на мундире, но бояться снова зарваться, коль ведьминский шабаш был накрыт. В таком случае будто бы и не нужно верить жалостливым слезам, внимать прямолинейным советам держать самого себя в узде. Самого себя в узде после того, как ему же войну и предложили. Левит всё помнит, и даже арабы Сайкса-Пико не забудут этот вскрытый толстосумами Ящик Пандоры.       И Азриэля питало одиночество. Одиночество капли в море, крошки в песке, которую не задавишь, но про неё забудешь, не найдешь. Он привык ждать, но уже даже без страха, что горизонт посреди ночи загорится огнём, а это будет не рассвет. Он ждал грозы, которая может быть и смоет ничтожный своей крохотностью Израиль в море, унесет его к берегам неизвестным, где продлиться карма Вечного жида, но главное, что знал и ветер, и тучи, и расползающуюся тьму.       Вдалеке поблескивал Купол Скалы с вершины Храмовой горы, и трубное мычание шофара докатилось фантомной прорезью тишины и грома. У Стены никого нету, и он снова улыбается, закрыв глаза. Запах табака растаял с новым порывом ветра, сон рассказывал о казни на Голгофе, о прокураторе Иудеи... И Азриэль улыбается шире, полу безумно, полу сладко, но все же искренне.       Состоялся его личный вид битвы Давида с Голиафом, по праву корней из Дома Давидова, ради трубного шофара у Котель Маарави.