Далет
8 июня 2025 г., 00:00
И на Четвертый День Бог создал светила на
тверди небесной...
Между восточным известняком и южным огнём, скрепленных кровожадностью и судию ненастных Гога и Магога, отданных Порядку, ставшему Судьёй, стояли непреклонные горы. На склонах — маслины, на вершине — купол, и ветхие стены. Их исчернила измазанная кровь, превращенная в копоть, затем — в чернила, а после — в пятно запекшейся пыли. И может знает Он, что в Судный День пыль снова станет кровью, чтобы она окропила руки ушедших убийц. Но руки победителей в чернилах, которыми рисуют бегающие картинки с чьей-то умерщвленной гордыней и чьим-то воспетым благочестием, тогда как оба стоили своих пороков, которые никогда придворный художник не затронет. Они возьмут в руки меч и будут подобно бедуинам изрезать пустыню своей конницей, и либо утонут в своём своенравии, либо достигнут непреклонной горы, где стоит мечеть, а пред ней будет стоять иудейское кладбище. Сухая и вечно голодная пустыня пожнет воск и кровь, но натиск объединит незыблемые династии под одной эгидой, с курдской породой, арабским языком и суннитским толком, но благородной душой, достойной рыцарского чина. И самим Богом будут поцелованы руки Юсуфа ибн Айюба, «благочестивца веры», когда тот смилует Ричарда Львиное Сердце, упавшего с коня, решив драться по чести. Искусство войны вымостило дорогу к Енноме, впутывая страшный грех в святые гобелены, оскверняя вышитые белыми нитями «не убий» и приближая кару Судного Дня, упокаивая имя Христа на бледнеющих губах, пока Саладин лишь молча нёс в себе доброту Аллаха и честь императора Египта, основоположника курдов-Айюбидов, сразившего Фатимидов и уйдя среди европейских завоевателей тем, кого не было среди монахов-рыцарей очередного Ордена... — И ты взял на себя роль Саладина, — перечеркивающе подытоживает Заира, вновь спрятав взгляд в своих ногах. В этом было даже что-то надменное, будто безумец считает себя пророком. А разве мало было таких безумцев? — С честью, — непринужденно добавляет Бадру, пожевывая язычок трубку и выдувая дым куда-то под верхнюю губу. Ещё пышных усов бы, и Иордания его безоговорочно сравнила со Сталиным, не то в комплиментарной форме, не то в унизительной. — Тут ответственность нужна, а не честь. — А я не знаю? — он усмехается, уперевшись локтем на колено и чуть перекосив корпус на правую сторону. — Ха, но ещё я знаю, что тебе не хочется винить западных империалистов. Не могу понять, чего ты их так любишь, но эта кучка снобов явно любит начертить границы, которые удобны только им. Терпеть мы это должны? Нет. Им нужна только нефть. — Послушал русскую болванку и прозрел, мол, теперь я понял, кто мне в уши дул? — Заира нахохлилась, как беспокойная наседка, в моменте даже складывая руки под полной грудью. — Причем вот я понимаю, чего ты так смело распинаешься про антиимпериализм и панарабизм. Посмотрите, он положил кирпичик на фундамент Движения неприсоединения, где, между прочим, не сидят страны без одной определённой идеологии, и если не Диего, то сама Милица уж могла тебе поведать про их дельце. Посмотрите, он отвоевал Суэц у яхудов и чопорных британцев да французов, да что-то это произошло лишь с лёгкой руки твоего нового хозяина. — Не зарывайся, а то твоему хозяину всë расскажу, — из пасти валит дым, и золото варится, как в плавильном котле, чтобы стать новым мечом. — С лёгкой руки, — кривит нос, даже слегка передразнивая. — Да с лёгкой руки твоя родная дочь, твоя наследная кровь, не получила ничего из того, что должна была. Ты ничего своей Лейле не дала, даже руку помощи... «Не в твоих полномочиях было», как ты оправдываешься. Арафат ей больше отец, чем ты ей мать, а родитель должен чтить своего ребенка также, как он чтит родителя. Они помолчали. Точнее, Заира пыталась молчать, пока он на неё смотрел почти триумфально. В этом и был его просчет. — А что же до тебя? — словно очнувшаяся ото сна, она поднимает глубокие очи. — Я ведь не пустословлю, как и ты, но ты нападаешь так, что никакие звезды и суры не сулят тебе победы. Будь Саладином, так и быть... Но твоего второго ребенка нет в живых, и почему ты думаешь, что потом из твоего панарабизма... Что-то получится? — Заира даже слегка прищуривается от горечи. — Будь символом, тебя запомнят... Но каким именно? Ты не понимаешь, почему я не желаю иметь с тобой, твоим сыном, да даже со своим сыном что-то общее, и ладно, я скажу тебе сама. Баасисты пожалеют о своих предрассудках и ответят за то, что отодвинули Аллаха, за то, что вместо Корана у них теперь «Капитал» авторства одного немецкого ашкеназа из рода раввинов, за то, что стараются навязать. И если хочешь быть новым Саладином, ты должен не навязывать, а предлагать, это справедливо. — Ну предложу, а ты, например, откажешься, — он сам теперь смотрит вниз, но говорит очень чётко, почти чеканно, и громче, чем должно быть. — И тогда каждый будет по одиночке, но так бить и манипулировать легче, не находишь? Да.., — закрывает глаза. — С сирийцами получилось сложно, и может тут действительно я погорячился, но если мы хотим найти избавление от Азриэля... Бадру снова пихает трубку в зубы и на язык. За окном смеркалось, зажглась парочка звёзд. — Нам нужно договориться и хотя бы ненадолго, но объединить силы... И тогда чертовы европейцы будут выбиты из Иерусалима, как торговцы из храма. Разворожена пустыня Синая ребристыми танковыми гусеницами и всколочена, выколота земля из недр своих. Кладбищем собралась в круг техника, сложив оружие в взхломаченной пыли. Шуршит голос из разбитого радио: «Израильскими ВВС потоплено американское судно», но пустыня не отвечает, вдоволь наевшись. На эхо совсем никто не отвечает.
