hей
9 июня 2025 г., 00:00
И на Пятый День Бог создал рыб и птиц...
III.
Между Царством и Дамаском.
История помнит о всех грехах, творимых нагло перед Божьим Ликом. Когда пророк Муса взошёл на Гору, дабы ему был ниспослан Таурат, евреи остались с Харуном. Явившийся Ас-Самари рассказал о виденных им следах огненного коня ангела Джибриля, и все золотые украшения посыпались в бушующее пламя, чтобы отлить из них мычащего тельца — почитаемого идола. Харун предостерегал, а Муса дал наказ, что отныне и вовек, пока не искупит свой грех, самаритянин превратится в наказуемого за свой лживый язык, покусившийся на доверие и веру избранных израильтян, но главное — на их истинный путь, на совершенное Божественное Откровение. И лжец будет отринут надолго, поскольку затронул клевету, страшный проступок перед Аллахом, не нашедший сожалений, и селится теперь только у одной горы Гризим у Иордана, куда самаритянская минора смотрит всеми своими свечами, отвергнутая былыми единоверцами. Людям, в самом деле, мало таких богобоязненных притчей, чтобы отречься от извращенности своего языка. Бог дал уста человеку, чтобы тот мог обратиться к нему, взмолить о помощи и разнести священную весть, не коверкая смысла, но совращённые грехом клеветники развратили этот дар, превратив искренность в обман. Понятия Законов переменились, искривились и иссеклись, оставшись в закоренелых умах чем-то мутным, и Творцы судеб, ощутив в своих перстах подчиняющую силу, сказали: «Воюте мне на благо, и знайте, что смерть врага — не преступление!». Ложь стала главным наставителем на путь истинный, способным вести за собой легионы с одной кроткой, искусно вплетенной мыслью, что нет на свете священней чести искупаться в крови воздаяния. И ремесло манипуляции речи выросло до самого произвола, когда смеются над Смертью в лицо Ей же, плюют на могилы забытые и могилы свежие, выкопанные и даже пустые, печатая, запечатывая в каждом слове своё эго, попросту и попусту разбросанное. Они писали один сценарий, добавляя свои авторские детали. И тогда ложь стала называться пропагандой политической. А сплющившая горизонт жара выжимала из дышащего тела солёный пот огромными вонючими каплями. Склоны Голан были вырезаны не милостью Божьей, придав обрубочную, отвратительную резкость вулканическому очерку, обросшему резкой и выборочной тёмной, от того, что выгоревшей, как верблюжья колючка, поросолью, собранную будто в пучки. Взгромоздилась долина на усопших базальтовых плитах, окаменелых вместе с временем, когда ещё арамеи жили в Дамаске, и рассыпалась кусками разного точеного камня к подножью расплавленного серебра пресного озера, недалеким галилейским холмам с древними вьюнками виноградников, где посеяны снаряды, и взобралась на белое чело ангела — к самой горе. За спиной молчит песчаная Дераа. Миро молчит под тенью акации, словно монолитом с прохладным ветром снежной шапки Хермона слившийся. Озорливо и всё более мыльно вился со стороны Иорданской долины столб дыма — даже дымки, словно от догоревшей спички. И огонь тлел бесшумно, словно мёртвый, как и мир, что оказался на ладони, смолчал и плавился от зноя, обжигая глаза своим горячим паром. Враждебная тишь впервые заставила почувствовать удушающую июньскую жару, вставшую в полном зените. И дело неудивительное, что враждебная... Он слышит, как отдалённо запели, скрывшись за гористостью. Миро ловит саму мысль — похоже, что друзы, ибо кибуцники жили дальше. Живут они недалеко своими уммами, глубоко углубившись в свою веру одному аль-Хакиму, и песни их лились тайной, но очевидной истиной на распетом арабском, наполненной при этом кровью идентичной гордости. Почти не слышал слов, вкушал лишь расплавленный жарой голос, пускай может быть даже абсолютно фантомный, живущий лишь в больном духотой рассудке, но спасающим от единения только со своими мыслями о провале. Мыслей о сомнении, что словно пиявками сосали львиную гордость, обескровливая будто то единственное, что принуждало вообще хотеть быть, пускай всем назло. На кону броско воцарилась честь и, будто бы, национальный долг [перед кем-то], строимый охотными в своём жадно-зрительском рукоплескании речами и пафосными, умными, но не мудрыми монологами, особенно перед этой маленькой победосной войной, как у Наполеона с куском Европы, оприходованным амбициями. Однако слова пересохли в песке, повисли сотрясанием пересохшего воздуха, пустой игрой одного только предложившего эту игру, когда ударилось о землю небо, разворотив аэродром, когда впервые гарь запахла своей чахшей едкостью, и всё потому, что слова ненастоящие. Назревает непроизвольная мысль: религиозные тексты хороши тем, что слова их ветром неуловимы, ведь тяжелы они, въедливы, но, увы, это не означает, что нельзя их не замечать. А в быт уже вошло мнение, что война — территория безбожников, поскольку жестокость глупа и не может быть ценна даже во имя Его имени. И ядрышком входит под кору сознание: Они не рождены быть Богами, покуда дикая животная страсть в них не примерится и не откроется истине. Домашние Боги обезобразились своей же гордыней, уничтожающей ту данность, что их кормила. Они замолчали, когда лишились Порядка, потому что только тишина заставляла их заглянуть внутрь того человеческого, которое было в самой сути, но почти искоренило под эгидой всесилия. А он сидит на дословно минном поле, где земля кишит горючим ядом, и вглядывается в чернеющий дым, ведь Израиль маленький — с Голан почти всё видно, и огневая мощь бросится в лапы нападающим, как шаровая молния, но молчание томило и разрушало запал. Рация по-партизански затаилась, а после и вовсе осталась лежать среди сухой травы. Голосистые друзы все еще что-то тянули, но сбивал их ритм только ветер, поднявшийся к сумеркам. Ночь легла беспросветно, угрюмо и сурово-молчаливо, но утром так первого числа сивана месяца бойцы топтали щебень, воевали весь день, а в сумерках сирийское войско бросило эту игру. Страдала от этого в первую очередь гордыня, вскормленная некогда самообманом. Они такие же люди, кого они хотят обмануть? Обмануть, что это не конец, но начало уже было. И было давно, когда Дамаск был арамейским, а Храмы царствовали. Лживая гордыня смыла кровью честь, как и мнимую Божественность, измазанную [зловонным запахом] вранья, отделяющего ангела на мили.
