Вав
10 июня 2025 г., 00:00
И на Шестой День Бог создал зверей земных, скот, гадов земных и человека...
Победители верят в предопределение, поскольку оно им покровительствует, ведь в их предписанном предназначении есть капля Божественного начала, которое способно наделить неусмеримой волей для претворения своего долга в свет и ясность, как завещано. В толковании Книги [без, в самом деле, надобного названия], которую некоторые приняли называть каббалой, вкладывая в это слово ещё более метафоричное и возвышенное толкование, за тысячелетия до рождения Ты есть там, сопряжённый с волей Творца. Стоит только этому верить, поскольку своеволие и язык — враг Твой, отводящий от сущего и отталкивающий Бога от тебя. Он любит тебя и твою замысловатую суть, но будет ли любовь настолько вечна, как Он? Быть может судьба Творения не дороже чернил, которыми был написан этот очерк. Однако, если уже родился пророк, то стоит ли его подвергать сомнению? Каждый ведь сам заложник своей коконной жизни, только что бабочки, что гусеницы едины в своём гниении, не имея значения, в саркофаге иль в земле. — И поэтому судьба — вещь довольно объективная и субъективная одновременно, — Бадру, сын Ахмеда, на берегах где шепчет Нил, больше не курит при праведном гневе, что обрушится с воли Знания [хафиза]. Вправду, может открылось в нём что-то наконец, выбравшись в ржавеющих цепях, тянущих в прошлое. — Как думаешь, насколько история циклична? — Смотря, какую веху её ты хочешь заполучить. Помни, ответственность все еще на тебе, не втягивай в своё своенравие меня. — Но ты все еще тут, уста Аллаха, кровь пророка Мухаммеда, мир ему, — он улыбается ей, Заире, кольцуя разговор, петляющий как среди пустынь — чахло и неопределённо, всё о чем-то несущественном. Но звучит так, словно передразнивает. — А джихад? — Что ты хочешь услышать? — Когда наступит када... Это будет джихад? Её полные губы чуть кривятся, мнутся. Перстни сжимают невидимые чётки крепко-накрепко, дышит, дышит. Повторяет: — Что ты хочешь услышать? — Бадру сам вздыхает, полностью подаваясь вперёд, положив локти на колени: — Война. Я знаю, что она будет, но чего она стоит? — Я не знаю, — она произносит это громче, чем стоило бы. Наверное стоило бы, однако чувствует себя униженно проигравшей, ведь растерялась от действительного незнания. В споре с кафиром это было позорно, пускай ей вправду не стоит рассуждать об этом при служении. Глубоко её ужалило. — Кадар... Предопределен, но люди в нем не сведущи, поскольку им не дано постичь Его волю. Может быть тебе и суждено, а может и нет, я просто человек знающий [сифат аль-джамаль], но не великий [сифат аль-джалаль]. Величие моë... В толковании, в исламе, но не мнимом, а лишь в Одном. Бадру молчит. Его золото глаз уже покойно, отливая медовым блеском. Его сильная челюсть вновь надулась на скулах, выраженно стиснув зубы, но отнюдь не шевелясь. Воцарилось в нём в сей момент что-то то поистине древнее, по-египетски царственное и гордое, будто Сокол, а не человек. Было в его крупном стане в тот миг искренное величественное, но укрытое лунной, почти полуночной тенью. Солнце Ра давно утонуло в Ниле, но глаза его... Глаза светились. Заире так показалось. — Не знаешь, — со вкусом произносит, но при этом столь безвкусно, что стало горько. Он закрыл глаза. — Правда... Разговор с тобой будто бы в самом деле довольно бестолковый. Но, вправду, это моя вина, — с какой-то медовой лаской губы его улыбнулись, даже со смирением. — Потому что сам спросил. Уж после стольких слов было бы кощунством под сомнение ставить твою мудрость. Она на него уже не смотрит, глядя просто и убито на луну, лежащую на глубоком тёмном небе идеальным белым пятном. Ночью Мухаммед Возвысился из города Иерусалима, увидев пророков у трона Аллаха... Собственные слова вогнали в печаль с мыслью, что их участь падшая. — И, — её ресницы дрогнули, пускай голос тверд. — Что ты хочешь от меня услышать? — Священна ли эта маленькая победоносная война? Заира, дева из Хиджаза, таящая в себе корни Моава и Аммона, покровительствующая мечети Аль-Акса, не знает ответа. Напротив — их много, но истинный никогда не родится, ибо нету истины в понятии «священной войны». Но сама Иордания впрок не хочет это более обсуждать, затаив своё унижение, чтобы оно было смирением с чем-то непримиримым, как сама война и её неизбежность. Она говорит. — Субхана Аллах, всё в Его руках. С наступлением ночи пустыня остывала мертвым, но, впрочем, и никогда по-настоящему не жившим телом. Ночь сурова, подобно дню, ведь служила кладбищем для утопающих в барханах, что под солнцем сияли настоящей золотой россыпью зёрен, а в лунном блеске становилась белой острой галькой, какая бывает у тёплого моря, но это море пересохшее. Солнце уходило под горизонт дрожащим пеклом, и Бадру чувствовал себя крушением в открытом океане. Держал под поводья старую верблюдицу и плескал воду в лицо прямо из фляги, чтобы легче было дышать. Автомат ломил плечо тупой вязкой болью, которая была почти незаметной, но он метко чувствовал каплю пота на лбу среди слипшихся волос, что ужасно лениво скатывалась к ложбинке меж густых бровей. Бронзовая кожа сияла, как глянцевая, и он словно врос в свою же одежду, пока рука болталась на поводье, где мирная Сабаха иногда фыркала с каким-то своим тихим бульканьем, подгибая узловатые колени. Бадру, отныне уже гордый, упрямый египтянин, топтал сбитыми сапогами рыхлые крошки чего-то зарытого, в итоге сев в сам похолодевший песок. Радио застонало, заскрипело своей шероховатостью в военной походной сумке, что-то начиная шептать. Его грязные волосы с нежностью перебирал поднявшийся ветер, расправляя локоны и задувая в сторону севшего Солнца. «... Сирия капитулировала». Миро сам ему сказал по уловленной частоте, не скрывая желчной апатии. А Бадру слышал начатый джума-намаз, среди зловоний пахнущий ладаном, звучащий громкой дрожью проповеди имама. И хадисах говорится, что в пятницу наступит Час.
