Heavy is the crown

У Иво Мартена никогда не было счастливого детства в привычном смысле. Ему было шесть, когда родители погибли при пожаре. После их смерти Иво остался с бабушкой и дедушкой по маминой линии. О трагедии никогда не говорили. Не рассказывали Иво о его маме и папе, не делились историями, обрывались на полуслове. Тема была запретной, слишком больной. Раной, которая не заживала даже спустя время. Те, кто говорили, что время лечит, ошибались очень сильно. Оно не лечит, оно лишь притупляет ощущение пустоты в груди, с которой бок о бок надо прожить всю жизнь. Для маленького Иво это было непонятно. Он помнил лица родителей очень смутно и жадно ловил каждую крупицу воспоминаний. Но спросить не мог. В их семье было так заведено, что есть темы, о которых не говорят. Бабушка с дедушкой были строгими, скупыми на эмоции. Баловать не умели. Просто потому, что не понимали, что нужно ребёнку. Но в то же время в нём жила вся их оставшаяся любовь, весь нерастраченный смысл. Он был для них единственным, что осталось от дочери. Бабушка, врач по профессии, не уставала повторять, что человек должен быть образованным и интеллигентным. Воспитывала в нём аккуратность, уважение к другим, прививала вкус к искусству. Водила его в театр, в музеи, заставляла читать классику и потом пересказывать прочитанное. «Учись видеть красоту, Иво, без этого душа черствеет», — говорила она. Дед же, инженер, тянул мальчика к технике. Они вместе разбирали старые часы, собирали конструкторы, чертили схемы. Дед учил его точности, умению доводить любое дело до конца. Показывал, как любая деталь, даже самая маленькая, влияет на работу всего механизма. Они заменяли ему родителей насколько могли. Бабушка вставала раньше всех, чтобы приготовить ему завтрак, следила, чтобы он тепло одевался, проверяла уроки. С ним занимались, уделяли внимание, хотели, чтобы он вырос достойным, порядочным человеком. Но это не могло заменить родительскую любовь и заботу, как бы они ни старались. Иво рано научился прятать эмоции, держать лицо. У него не было этой беспечной детской задорности. Он слишком рано повзрослел. Был тихим, прилежным ребёнком, с интересом глотавшим книги и подмечавшим то, что другие не замечали. В классе заводил друзей редко, скорее можно сказать был наблюдателем со стороны. И поэтому всегда знал, кто врёт, кто чего хочет, кто на кого смотрит. Иногда молчание принимали за слабость. В школе один из старших решил проверить это. Толкнул его в коридоре, потом ещё раз, на глазах у других. Иво молчал до последнего, но когда услышал оскорбление в адрес бабушки и дедушки, ударил. Один раз, второй. Драка получилась жестокой, что обоих разнимали учителя. Такое поведение было недопустимым для уровня школы, в которой мальчик учился. Вечером, дома, бабушка молчала, лишь перевязала сбитые костяшки и долго держала руку на его запястье. А дед посадил напротив себя и холодно сказал: — Ты позволил эмоциям управлять тобой. Я ждал от тебя большего, Иво. Мальчик запомнил это на всю жизнь. Слова врезались в память так, что даже через годы он мог воспроизвести интонацию деда. Лучше бы накричал, а не вот это разочарование, из-за которого хотелось провалиться сквозь землю. После таких разговоров Иво сидел в своей комнате и думал, что в следующий раз сделает всё правильно. Несмотря на все трудности, Иво тоже их любил и хотел, чтобы они гордились им, чтобы знали, что их усилия не напрасны. Старался быть идеальным внуком, хоть это и было тяжело. «Но если приложить усилия, все получится», — постоянно повторял ему дед. Единственный человек, с кем он мог быть самим собой, был брат его отца, Ален Мартен. Дядя выделялся всегда. Шумный, вечно в кожаной куртке, с вихрем на голове, как будто он только что ей тормозил, и кольцом в носу, от которого бабушка с дедушкой морщились каждый раз, когда видели. Но, несмотря на неодобрение внешнего вида и образа жизни, они не запрещали внуку гулять с ним. Понимали, что мальчику нужен кто-то помоложе, поживее, а не только строгие наставления, правила и запреты. Дядя был совсем другим — открытым, весёлым, вечно подкалывал племянника за излишнюю серьёзность. У Алена была машина, на которой он катал племянника по городу на переднем сидении. С ним Иво впервые по-настоящему смеялся, играл в игры, получал подарки. У бабушки и дедушки мальчик никогда ничего не просил. Однажды дядя приехал не один. В машине на пассажирском сиденье сидел его старый друг. Звали его Арно, он был аквакинетиком, и Иво завороженно смотрел на него — это был первый псионик, которого он знал близко, а не из учебников или интернета. — Ну что, мелкий, — подмигивал Арно. — Хочешь фокус? Они зашли во двор, и Арно вытянул ладонь. Из воздуха собирались тонкие нити влаги, капли переливались, собираясь в шар. Пару раз он шутливо делал фонтан из ближайшей лужи, и вода взлетала в воздух, брызгала во все направления. Маленький Иво прыгал от восторга и хлопал в ладоши. Тогда после прогулки с дядей Аленом и Арно, Иво спросил у бабушки, почему псиоников не любят, ведь Арно хороший. — Так сложилось, Иво, — отвечала бабушка. — Это из-за возможности иметь детей. Хотя как врач тебе скажу, все мы устроены одинаково. У каждого сердце, лёгкие, кровь. Геном может быть чистым, нестабильным или как у псиоников, но от этого не зависит, какой человек внутри. Для неё это было очевидно. Каждый день она сталкивалась с человеческим телом и знала, что внутри все одинаковы. Она воспитывала внука в том же ключе, старалась, чтобы в нём не росло презрение или страх к тем, кто отличался. Дед был строже, менее разговорчив, но и он никогда не позволял себе дурного слова о псиониках. Он был человеком принципа — если кто-то работает честно, уважает других и выполняет своё дело, всё остальное не имеет значения. В их кругу такое мировоззрение считалось редкостью. Многие чистые того времени либо с опаской, либо с ненавистью относились к пси. Но семья Иво стояла особняком, не вмешиваясь в споры и живя тихо, но по своим правилам. Для них это было делом совести и человечности. Дядя часто забирал его по выходным и вёл то в кино, то на прогулку по шумным улицам, то в бар, разумеется, пока мальчик был маленьким, только на лимонад. А позже, когда Иво стал подростком, он впервые дал попробовать глоток настоящего алкоголя. Он много рассказывал — о своих юношеских проделках, о знакомых, о экспедициях за Периметр. Иво слушал, затаив дыхание, ловил каждое слово. Эти истории приоткрывали перед мальчиком дверь в огромный, неизведанный мир. Когда бабушка с дедушкой решили отдать внука на музыку и поставили перед фактом, что он должен выбрать инструмент, Иво жаловался именно Алену. Ему казалось это скучным, ненужным, не про него. Но дядя только рассмеялся и сказал: — Глупый. Девчонки любят парней, которые умеют играть на музыкальных инструментах. А потом взял и протащил его мелкого на рок-концерт. Иво никогда раньше не слушал такой музыки, слишком резкой, громкой. Но в тот вечер он стоял, широко раскрыв глаза, и чувствовал, как тяжёлые рифы гитар и гул барабанов пробирают до костей. И вдруг в одной из композиций металл-группы появилась виолончель. Она ворвалась в этот шум, как что-то завораживающее, соединила дикость и красоту в одном звучании. Иво тогда сделал свой выбор. — Хочу играть на виолончели. Дядя улыбнулся и похвалил: — Хороший выбор. Не банально. Однажды Иво признался Алену, что ему нравится девочка из класса. Он говорил сбивчиво, краснея, хотя дядя слушал внимательно, он не удержался от подколов: — Ну-ну, мадемуазель, значит? Так. Первое: смотри ей в глаза, а не в тетрадь. Второе: не вздумай задавить её умными речами — это у тебя получается, знаю. Лучше просто спроси, что ей нравится, и слушай. Девочки любят, когда их слушают. И третье… — он хмыкнул и толкнул Иво локтем. — Не забывай улыбаться. Ты красивый парень, только вечно серьёзный. Мальчик отмахнулся, но советы запомнил. А дядя Ален продолжил: — Это мне напомнило о твоих родителях. Тебе рассказывали, как твои мать с отцом познакомились? Иво покачал головой, затаив дыхание. — Ну, тогда слушай. — Дядя улыбнулся краем губ. — Твой отец тогда только-только отходил от наркоза после операции на аппендицит. Лежит в палате, полуживой, глаза еле открывает, не соображает. Вдруг видит перед собой твою мать в белом халате и говорит: «Наверное, я умер, раз вижу ангела». А она ответила: «С возвращением на землю. Реальность жестока», и вколола ему болючий укол. Мы потом ещё долго смеялись с этой ситуации. Иво сидел и с широко раскрытыми глазами вслушиваясь в каждое слово. Ему казалось, что он видит эту сцену наяву. — Знаешь, — Ален усмехнулся и сделал глоток вина, — твой отец был упёртым ослом. В хорошем смысле. Она ему сначала вообще от ворот поворот давала. Ну что, интернатура, дежурства, ночи без сна, ей явно не до ухажёров было. А он… приходил в больницу даже после того, как аппендикс зажил. «Надо показаться врачу», — говорил. Хотя ему уже месяц как не надо было. Он замолчал на мгновение, посмотрел куда-то мимо. В этот момент он и сам видел перед глазами все сцены. — Они очень любили друг друга. А в тебе вообще души в тебе не чаяли, Иво. Ты был их мечтой. Я помню, как они носились с тобой, когда ты родился. Кристиан боялся тебя даже на руки брать, всё казалось, что уронит. А Лили только смеялась и говорила, что из него получится прекрасный отец. И он таким и был. Мальчик кивнул, но слов не нашёл. Той ночью, когда Иво вернулся домой, он впервые в жизни не смог сдержаться. Под одеялом, в темноте, где никто не мог услышать, он плакал. Беззвучно, отчаянно, с той болью, которую невозможно унять. Только спустя десять лет он узнал, какими они были. Как любили друг друга. Как любили его. Слова дяди не выходили из головы. Они мечтали о тебе, души не чаяли.  А ведь всё могло быть иначе. Они могли жить, могли встречать его после школы, обнимать, ругаться за ерунду, смеяться вместе. Его могли любить так, как рассказывал дядя. Но этого не произошло. Мир забрал у него родителей, и всё потому, что кто-то тогда решил иначе. Он знал правду — замыкание, пожар, помощь задержалась, полиция по ошибке выгнала проходящих мимо псиоников, которые пытались помочь. Не болезнь, не рок. Халатность. Чужая тупая халатность. И именно из-за этого он остался без них. Он ненавидел это. Ненавидел людей, которым было всё равно. Халатность забрала у него семью, и вернуть её уже было нельзя. Три месяца до выпускных экзаменов они с Аленом не виделись. Иво был весь в учёбе, дядя в своих делах. Когда наконец встретились, Ален посмотрел на него широко распахнутыми глазами и присвистнул: — Ничего себе, Иво! Ты выше меня стал! Да ещё и волосы отрастил… Дядя быстро заметил, что племянник изменился не только внешне. На заднем сиденье валялась спортивная сумка, и пока они катались по городу, Иво тогда признался, что хочет поступить в семинарию. Ален Мартен всегда казался мальчику голосом свободы — тем самым, что давал почувствовать жизнь настоящей, а не выстроенной по чётким линиям. С ним было шумно, весело, иногда безрассудно, но всегда честно. Но настолько жесткой реакции вовсе не ожидал. — В семинарию? Ты понимаешь, что это значит? — говорил дядя, глядя на него с упрёком. — Это не университет, не просто работа. Это присяга на всю жизнь. Форма, запреты, служение Церкви, которая строилась на костях. Их приказы. Их грязная политика. Это кандалы, Иво. Навсегда. Ты ведь умный, честный, у тебя сердце живое. Там тебе придётся делать то, с чем ты не согласен. Служить решениям, за которые потом будешь себя ненавидеть. — А если я смогу изменить что-то изнутри? — упрямо отвечал Иво. — Если смогу повлиять, сделать лучше. Они тогда впервые поссорились по-настоящему. Оба были упрямы, оба верили в своё. Дядя кричал, что Иво себя закопает, а Иво сжимал кулаки и молчал, не желая сдаваться. Пришёл результат. Зачислен. Бабушка с дедушкой были очень довольны — отличный способ закрепиться внуку в обществе. Иво уже не надеялся, но Ален узнал и несмотря на страхи и обиду всё равно позвонил. — Ну что, племянник, поздравляю. Может, дорастёшь до Приора и сделаешь всё лучше, чем они. С твоими-то амбициями. После работы Ален решил поехать к нему, чтобы обнять, чтобы сказать лично я горжусь тобой. Поздний вечер. Дождь. Встречные фары ослепили на повороте. Лишь секунда невнимательности, и машину занесло на мокром асфальте. Столкновение произошло лоб в лоб. Ни шанса, ни времени понять, что происходит. Ален погиб мгновенно. Для Иво это был удар. Он снова потерял близкого человека. Если бы дядя не поехал к нему… если бы Иво поступил иначе… если бы… Разум твердил, что это не его вина. Но сердце не принимало доводов разума. В день, когда он отказывался от мирской одежды и готовился к вступлению, он оставил себе одно напоминание. Маленький символ другой жизни, дядиной жизни. Серёжка на пупке. Скрытая деталь, которую под формой никто не должен был увидеть. Часть его другой натуры. Память о человеке, который верил в него и в то, что он сможет сделать лучше. Стоя в черном облачении среди других юношей и девушек, Иво казалось, что с плеч свалилась одна жизнь и началась другая. — Клянусь до последней капли крови защищать человечество. Отныне его выживание для меня — наивысшая цель. Клянусь не создавать самому и удерживать иных от угроз существованию людей как вида всеми доступными силами. Мои желания, родство, дружба и вражда не изменят этого намерения. Клянусь честно служить людям. Если нарушу данную клятву, готов принять презрение и суровую кару Церкви Единства. Он дал клятву, в которую искренне верил. Назад дороги не было. Учёба поглотила его с головой. Еще перед поступлением он знал, что пойдет не по пути священника, а выберет стезю инквизитора. Курсы казались бездонными — дознание, юриспруденция, богословие, психология, криминалистика, даже основы боевой тактики. Всё преподавали искусно, с умением завоевать доверие. Здесь учили рассуждать, анализировать, делать выводы и очень тонко подводили к нужным. Короче говоря, эффективно промывали мозги. Они понятно и очень убедительно объясняли, что цель оправдывает средства. Пусть даже и жестокие. Инквизиция защищает людей. Если не заставляет думать, то хотя бы приучает. Пускай и страхом. — Если приходится выбирать между милосердием и безопасностью миллионов, что вы предпочтёте? На этих лекциях Иво впервые почувствовал сомнение. Всплывали слова дяди. «Это кандалы, Иво». Он отгонял эти мысли. В Инквизиции хорошие места всегда были на вес золота, и конкуренция была бешеной. Иво учился блестяще, преподаватели любили его за ум, собранность и умение держать себя. Он знал, когда и что сказать, умел быть обаятельным и правильным ровно настолько, чтобы заслужить доверие. И это доверие открыло ему многие двери. Но вместе с ним пришла и зависть. Многие сокурсники хоть недолюбливали, но все же тянулись к нему. Иво никогда не оставался в тени. Умный, высокий, харизматичный — на фоне остальных он выглядел почти недосягаемым. Умел слушать и отвечать так, что собеседник чувствовал себя важным. Манеры, которые привили ему бабушка и дедушка, играли на руку — девушки видели в нём воспитанность и редкое достоинство. Иво нравился многим, хотя сам относился к этому с холодной усмешкой. Были дамы, с которыми нашему юному ловеласу было особенно приятно проводить время. Их разговоры, смех, лёгкая игра взглядов — всё это захватывало, дарило ощущение жизни на фоне беспросветной учебы. Закончил семинарию блестяще и вскоре получил назначение младшим инквизитором. Работы было много, ответственности ещё больше, но Иво справлялся. Его досье пополнялось выполненными делами, и вскоре ему доверили курировать целый район. Тогда же в его подчинение попал Марк Жонсьер — бывший боевик, недавно переквалифицировавшийся в инквизиторы по связям. Сначала они не сошлись. Иво раздражала безжалостность Жонсьера, его склонность решать вопросы силой. Марк привык к прямым методам, ведь намного легче надавить и выбить признание любой ценой. Для него это было привычно и эффективно. Ссоры случались регулярно, один раз дошли до самого Приора, и тогда обоим доставалось. Сначала казалось, что это дуэт, которому суждено провалиться. Иво не раз сдерживал его, буквально оттаскивая от очередного подозреваемого или останавливая слишком агрессивные действия. Сперва Жонсьера это раздражало до бешенства. Но постепенно он начал замечать, что холодная рациональность Мартена работает. Жонсьер, привыкший смотреть на молодых снисходительно, однажды поймал себя на том, что прислушивается к Мартену. А Иво уважал в Марке прямоту. В нём не было фальши, пусть слова и действия часто резали по живому. Постепенно они притерлись друг к другу, вплоть до осознания, что вместе работать намного эффективнее, чем поодиночке. Они не были друзьями в привычном смысле. Но точно стали людьми, которые могли доверить друг другу прикрыть спину. Прошли через огонь, воду и залет Жонсьера от женщины-псионички. Невозможное оказалось возможным — зародилась новая жизнь, ломавшая все догмы, которыми общество столько лет подпитывало свои страхи. И устный приказ прошлого Приора — устранить всех. В нем не было ни логики, ни человечности, лишь тупая догма, желание стереть то, что не вписывается в порядок. «Как? За что? Ради чего?» — Я приговор для неё. Если узнают, нас всех повесят. — Тебе необязательно… умирать. Зеваки, сбежавшиеся посмотреть на инцидент, видели лишь одно — Инквизитор не раздумывая безжалостно казнил женщину. Молодую, отчаянную, несчастную. — У Инквизиторов нет сердца. А сердце у Иво Мартена было. И оно билось, захлёбываясь кровью от того, что ему пришлось сделать. От того, что не сумел сделать по-другому. Был ли иной путь? Должен был быть. Просто он не нашёл его. Не успел, не смог. —Тело кремировать. Золу над посевами развеять. Народ любит вешать ярлыки. Прозвище быстро закрепилось за ним. Как и слава о жестокости и беспрекословном выполнении приказов начальства. Но ладно, плевать было бы на толпу. А вот услышать то, что он думал сам, в голосе близких было намного хуже, чем осуждение общества. — Иво Зола… вот как тебя зовут, — однажды позвонила ему бабушка. — Откуда в тебе такая жестокость? Ты же не для этого поступал в семинарию. Мы растили тебя порядочным человеком. Я, как врач, знаю, чего стоит каждая человеческая жизнь… а ты лишаешь её людей. Зачем ты казнил ту бедную женщину? Мы читали в новостях. А что он мог ей ответить? Правду? Что не было выбора? Что он ненавидит себя? Что у него не получилось ее спасти? — Я выполнял приказ Церкви Единства. Новая жизнь на золе хорошо растет. После всей истории с Джейн и ребенком прошлый Приор оценил его работу, и с того дня в Иво начали видеть будущего преемника. С тех пор его стали чаще приглашать на заседания, поручать тонкие дела, наблюдать за его работой. Он ухватился за эту возможность. Только так у него появлялся шанс что-то изменить. Власть могла дать ему инструменты для исправления ошибок системы. Вместо дороги вперёд это оказалось тюрьмой. Чем выше становился его пост, тем тяжелее была ноша. Власти стало больше, но парадоксально свободы становилось меньше. Решения, которые он обязан был принимать, всё больше давили на него и на его совесть. Казнить, нельзя помиловать. Всегда приходилось ставить запятую не там, где хотел он, а там, где требовала система. Став Приором, Иво впервые узнал правду, которую скрывали десятилетиями. Чистые — гордость общества, его элита, на деле были уже вымирающим видом. У них оставалось мало лет, а жили лишь потому, что нестабильные и псионики, которых десятилетиями гнали в низшие касты, отдавали свою кровь. Одни жили за счёт других. Строжайшая государственная тайна. Несколько человек в мире знали это. Теперь среди них был и он. И именно после этого он столкнулся с делом директора школы и молодого учителя. Обычные люди, не злодеи, не убийцы. Но на уроке они сказали: — Вы же не какие-нибудь особенные. Не чистые и не псионики. Поэтому всю жизнь будете послушно работать и делать то, что велят другие. На первый взгляд глупость. Очень неудачная фраза? Но именно эти «не какие-нибудь особенные», именно те, кого презирали, держали на плечах выживание общества. Чистые жили за счёт них. И Иво знал это. И в этом была особая жестокая несправедливость. Учитель и директор даже не догадывались, насколько ложными были их слова. Они повторяли старую догму, не зная правды. И тем самым разжигали ненависть. Подстрекали к мысли, что одни заслуживают больше, чем другие. Приговор можно было смягчить. Но Иво не смягчил. Он вынес решение сам. Казнь. Он ненавидел себя за это, потому что видел не просто подстрекателей, а людей, очень глупых, но не злых. Но его долг требовал другого. Долг и знание правды. Опять-таки парадокс — те, благодаря кому выживало общество, были унижены. И потому даже намёка на классовое разделение он допустить не мог. Его сердце болело, но рука подписала приказ. Общество держалось только на правилах, и он обязан был быть гарантом этих правил. Единственным, кто отвечал за равенство перед законом. Законом, который сам был крив и несправедлив. Законом, который опирался на ложь. Иво смотрел на себя в зеркало после этого приговора и не узнавал того мальчика, который когда-то мечтал о справедливости и свободе. Всё, что он хотел исправить, лишь сильнее держало его за горло. И тогда снова всплыли слова дяди: «Там тебе придётся делать то, с чем ты не согласен. Служить решениям, за которые потом будешь себя ненавидеть». Он уже ненавидел себя. Ненавидел каждый приказ, каждую вынесенную им подпись. Палач, вот кто он. Иво Мартен погряз в этом по самое горло. И не осталось никого рядом с ним. Дедушка умер от инфаркта. Врачи не успели, а для хилеров уже было поздно. Спустя время ушла и бабушка, сгорела за полгода. После смерти мужа она ушла в себя, жила по инерции, перестала общаться с соседями, даже с внуком. В последние месяцы они почти не разговаривали. Иво уже был тогда Приором, в новостях гремели приказы о казнях. Однажды, мимоходом, она обронила фразу, которая врезалась в него навсегда: — Хорошо, что твой дед этого уже не видит. Больше слов не понадобилось. Для неё он уже был не внук, а жестокий инквизитор, убийца. Палач. А для Иво оборвалась окончательно последняя тонкая нить связи с семьей. Когда бабушка умерла, он остался один. Полностью. С властью, которую выбрал, и с одиночеством, которого никогда не хотел. Как же хорошо, что ещё ребёнком он научился прятать эмоции. Убирать их глубоко, в такие уголки, куда не добирается даже собственная память. Это стало привычкой, выработанным инстинктом самосохранения. Только виолончель оставалась щелью в этой стене. Она открывала замок, давала возможность хоть на час прожить то, что он хоронил в себе. В музыке он мог плакать, злиться, любить. Всё, что отнимал у себя в жизни. После того как он стал Приором, к нему прибавилось не только звание палача, но и завидного холостяка Нью-Пари. Молодой Приор был хорош собой. Многих дам привлекало наличие власти и статус, все-таки второй человек по значимости в Нью-Пари. Поэтому и со светской стороны, и с Церковной к нему тянулись. Иво знал это. И временами пользовался. И порой уходил со светских вечеров не один. Сексуальные связи всегда казались ему простым обменом энергией, телесной необходимостью. Физика. Приятная, нужная телу, но не более. Секс был разрядкой, почти таким же простым действием, как сон или еда. И, наверное, в этом не было ничего дурного. Но и смысла особого тоже. Кого-то на подольше найти не удавалось. Одни женщины приходили к нему с улыбкой и уже на втором свидании осторожно намекали — вот у них есть тесть/сват/брат/зять, которому так нужна помощь в продвижении по службе. Он слушал, вежливо кивал, а внутри уже прощался с ними. С другими всё рушилось по-другому. Сложные графики, бесконечные дела. Первое время они ждали, подстраивались. Но потом наступал момент — «зачем мучиться, если можно найти мужчину попроще?». Того, кто будет дома ужинать каждый вечер, кто не работает сутками напролёт и кого не убьют через два дня. Иво понимал их выбор. Разумеется, понимал. Он всегда был честен. Ни с одной женщиной не обещал того, чего не чувствовал. Не пускал пыль в глаза, не говорил о будущем. Если понимал, что между ними ничего, уходил сразу. А сам хотел любви. Настоящей, взаимной. Хотел любить и быть любимым. Знать, что дома жду. Он пробовал и искал. Всем нужна была красивая картинка. Не выходило. Всегда Приор, никогда Иво. Может просто не там искал? Жан Франсуа — незарегистрированный псионик. Общество, которое он как Приор пытался защищать, псиоников, за права которых он нёс ответственность, и которых это же самое общество принижало и преследовало, возглавлял псионик. Человек, сам нарушавший все правила. Это звучало как нелепая конспирология, бред сумасшедшего. Но Иво же был не ума лишенный, и для него мир в тот день перевернулся. Политически это было приговором. Если Викарий узнает, что Иво в курсе, его убьют. Без вариантов. Его место займёт другой, другая удобная марионетка, и ничего не изменится, если не станет хуже. Если он попробует рассказать кому-то… Никто не поверит, а если и поверят, то превратят эту правду в оружие для борьбы за власть. Совет ухватится за неё зубами и будет рвать Церковь на куски, лишь бы вырвать себе контроль. В выигрыше окажутся только сильные мира сего, а страдать будут, как всегда, простые люди. Морально было ещё тяжелее. Всё, во что он верил, вся его борьба — рухнуло в одно мгновение. Псионики, которых он защищал, были пешками в игре, где даже вершитель судеб оказался одним из них. Власть, которую он считал основанной на порядке и равенстве, держалась на лжи. Иво чувствовал, что сам стоит на пороге предательства. Ведь зная правду, он не может её открыть. Выбора него не осталось. Ни как у политика, ни как у человека. Его собственные желания, чувства, даже его вера больше не имели значения. Был только долг, клятва, которую он дал в семинарии, и необходимость молчать, зная, что правда убьёт его. В тот день он даже обрадовался, что у него никого нет. Не за кого было бояться. Жизнь вообще штука забавная. Некоторые даже верят, что в судьбе каждого человека заранее расписаны возможные варианты развития событий. Вот так и получается, что задержался на пять минут, свернул не туда, и один из вариантов навсегда откинут, а ты даже не знаешь об этом. Как у тех, кто проспал или опоздал на автобус, а потом узнал, что посчастливилось избежать огромной катастрофы. У каждого своя судьба. И ведь Иво мог пойти другой дорогой, остановиться, поговорить с Инквизитором, который хотел обсудить с Мартеном важные новости. Но видимо они были не такими важными. Или, быть может, просто должны были подождать. И вот, волею случая, Приор пересекся с псионичкой, у которой шла кровь из глаз от перенапряжения. Не поговорил бы с ней, не предложил бы очки, и тогда при следующим покушении Жонсьер так бы жестко ее не допрашивал, обвиняя в планировании убийства Приора. Да она даже не знала, как этот Приор выглядит. Её с напарником быстро бы отпустили. И тогда месье Мартен не протянул бы лёд девушке с разбитым носом. Но он сделал именно это. Может, судьба. А может, просто эффект бабочки — случайное маленькое действие, от которого рушится порядок и строится что-то новое. Так или иначе, они встретились снова. Второй раз. И этот второй раз изменил всё. — У вас снова кровь. — А вы снова готовы помочь? — Это вежливость. Это не была любовь с первого взгляда, Иво не верил в такие сказки. Но девушка определённо зацепила месье Мартена. К тому моменту Иво уже осточертело все общество, в котором ему приходилось вариться. Ему опротивели светские улыбки, скрытые мотивы, бесконечные просьбы. А здесь было что-то новое. Иво сначала отнёсся к этому как к эксперименту. Научный интерес, как он сам себе сказал. Захочет ли она принять его внимание? Или отвергнет? Может, оттолкнёт, и всё закончится, не успев начаться. Но алмазы были уплочены, и она приняла подарки, приняла приглашение, пошла на балет. Смелая. И он видел, что ей нравилось. А потом Лу Рид сама пришла к Иво. Ну как к нему. Не к нему, а к Приору, на должность телохранителя. Его телохранителя. Иво мог отказаться, но не сделал этого. И с каждым днём убеждался, что сделал всё правильно. Он стал проводить с ней больше времени и быстро заметил, что тянется к девушке. Ему нравился её живой ум, её неподкупная честность, её острые фразы, её чувство юмора. Он волновался за неё. Думал о ней. Ловил себя на том, что украдкой посматривает, что ищет её взгляд. Иво влюбился. Он до сих пор помнил тот миг, как вколол себе успокоительное и потерял сознание в кабинете. Последняя мысль, что мелькнула в голове — вот так он и умрёт. Один. В своём кабинете. Но он очнулся и увидел её. И в тот момент Лу была для него ангелом. И с того дня она и была для него именно такой. Стоит падать тысячи раз, чтобы иметь хоть один шанс взглянуть на небо с тем, для кого бьётся твое сердце. И тогда это не боль, это дорога. — Дорога для нас? — Дорога про нас. Лу Рид. Уже три года как его жена. Его опора, его самый близкий человек, его всё. Иво был счастлив с ней, и даже не мог представить свою жизнь без неё. А жизни без неё уже и не было бы. Но последние три месяца были адом. Иво будто шёл по тонкой грани, над пропастью, где малейший неверный шаг мог лишить его самого дорогого. Трижды он едва не потерял Лу. Дважды он винил в этом себя. Но к личной боли примешивалось и другое. Работа. Всё то, ради чего он столько лет боролся, снова висело на волоске. Политические интриги, тщательно завуалированные манёвры Совета, хорошо скрывающийся преступник и бомба, которая в теории может стереть одну третью населения Нью-Пари с последствиями на 50 лет. Подумаешь, угроза ядерного взрыва. А когда было легко, верно? А дома Лу. Иво видел, как она тяжело переживает последствия влияния Равеля. Видел её пустые глаза, видел, как она прячет боль за улыбкой. Пытался поддержать её, быть рядом, не давить разговорами, старался отвлечь. Кому, как не ему, знать, что значит жить с чувством вины, которое гложет изнутри. Особенно тяжело было оттого, что он считал — вины Лу нет вовсе. И говорил ей это, повторял это, снова и снова. Он хотел вернуть её к жизни. Вернуть ту Лу, которая смеялась с ним в Лиманселе. Но что делать? Как помочь? — Ты должен… отправить меня за решётку. А не возиться тут. Вот оказывается, что она думает? Так к нему относится? Лу крепко спала, а он лег рядом, чувствуя, как тяжесть дня давит сильнее, чем усталость. Иво забрал бы весь груз её вины не раздумывая, одним больше, одним меньше, лишь бы Лу стало легче дышать. Но он не мог. Она отталкивала его, обижала, пыталась утопить боль в алкоголе. А Иво просто не знал, как ей помочь. Он мог бы перечитать десятки политических докладов за ночь, решить сложнейшие вопросы, но не мог найти объяснения её собственной вере, что она не заслуживает ничего, кроме наказания. — Ты сам-то? Два месяца назад что делал? Ходил молчал, глядел сквозь меня. А я терпела, хавала всё это, ходила никакущая. Вот Равель и воспользовался моим состоянием. Удобно, правда? Последнее, что она сказала, прежде чем хлопнуть дверью. Её слова оседали внутри Иво, постепенно проникали в голову, полностью раскрывая свой смысл, и шли прямо в сердце, уничтожая всё на своем пути. Так это все из-за него. Он был занят самим расследованием, что даже не подумал, почему Лу была в таком состоянии, что влияние эмпатика так легко проникло ей в голову. Все его поступки, решения, что он сделал и не сделал, привели Лу прямо к Равелю. Своим статусом он сделал её мишенью, а своими действиями он её довел до такого состояния. Иво почувствовал, как в теле появляется странная слабость. Мир поплыл. Сначала лёгкое головокружение, потом тошнота подступила к горлу, а в висках зазвенело. Он нащупал рукой край стола, но пальцы дрогнули и соскользнули. Нужна была срочно опора. Он осел на пол, не зная как выбраться из этого состояния. Зажмурился, не давая слезам выхода. Человек, которого он любит больше всего на свете, сейчас ненавидит себя, и он, Иво Мартен, является тому причиной. Он тяжело дышал, прокручивал слова Лу снова и снова, делая себе только хуже. «Я не хочу разговаривать, не хочу ничего слышать. Не нужна мне твоя жалость, не нужна эта забота, от которой тошнит.» Он зажмурился еще сильнее. Эмоции вываливались сквозь него, и горячие слезы все-таки потекли по щекам. Тело сдавалось первым. Боль выходила наружу, и он не сдержался и с силой ударил в пол. Костяшки пальцев тут же обожгло, выступила кровь. Легче не стало. Стены собственного дома давили. Cейчас Иво даже завидовал Лу, что ей есть куда пойти. А куда пойдет он? Еще и постоянно с людьми, постоянно охрана, постоянно кто-то. Хотя даже если и мог бы пойти, то куда? Зачем? И какой смысл в этом? Может, это действительно расплата? За то, что он посмел быть счастливым, за то, что позволил себе любить. Может, его радость и вправду была всего лишь отсрочкой, пробным периодом? Подпиской на счастье, которую Единый теперь собирался отозвать. Ведь Палачи, наверное, не имеют права быть счастливыми. Он снова почувствовал себя беспомощным мальчиком, который узнал, что любимый дядя умер в аварии по дороге к нему. Почему дорогие ему люди всегда страдают? Почему всё, чего он касается, превращается в пепел? Сначала родные, а теперь Лу. Лу, которая является олицетворением радости, которая так ценит свободу, которая так любит жизнь, считает себя чудовищем. Ненавидит себя. Из-за него. Он обременил ее своим положением, своими действиями, и вот что вышло. Может было бы лучше, если бы он вообще не появлялся в ее жизни?