Рыцарь и дракон

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно раненое животное, пытающееся уползти обратно в спасительное небытие из вязкого, холодного болота, что неумолимо затягивало его. Первым ощущением, пробившимся сквозь липкий туман беспамятства, был холод. Не просто прохлада осеннего утра или бодрящая свежесть зимнего дня – это был всепроникающий, костяной, испепеляющий холод. Люси попыталась шевельнуться, издать хотя бы стон, но тело слушалось плохо, отяжелевшее и застывшее, будто высеченное из камня и брошенное в ледник. Голова гудела тупым, раскалывающим череп эхом, словно по ней прошлись не просто чугунным молотом, а обрушили целый арсенал, оставив после себя лишь звенящую пустоту и пульсирующую боль в висках. С огромным, почти нечеловеческим усилием она разлепила веки; ресницы, казалось, смерзлись от инея, и каждый миллиметр давался с мукой. Мрак. Густой, почти осязаемый, он давил со всех сторон, лишая ориентиров, заставляя первобытную панику тугим, ледяным узлом скручиваться внизу живота, перехватывая дыхание. Лишь где-то в отдалении, словно далекая, умирающая звезда на бархате безысходности, мерцал слабый, призрачный, неживой свет. Он был слишком тусклым, чтобы разогнать всепоглощающую тьму, но достаточным, чтобы различить неясные, угловатые, враждебные очертания стен. Люси глубоко, судорожно вздохнула, и ледяной воздух, словно тысяча игл, обжег легкие, вырвав болезненный, рваный кашель, который сотряс все ее ослабевшее тело. Она лежала на чем-то невыносимо твердом и неровном, каждый выступ безжалостно впивался в кожу сквозь тонкую, уже бесполезную ткань бального платья. Попытавшись приподняться на локте, она поморщилась от острой, разрывающей боли, пронзившей все тело, от онемевших кончиков пальцев до сведенного судорогой затылка. Перед глазами на мгновение вспыхнули алые, огненные всполохи, отразившиеся в затуманенной, сопротивляющейся памяти оглушительным, первобытным ревом, обжигающим, нестерпимым жаром драконьего дыхания и тошнотворным, головокружительным ощущением стремительного, ужасающего полета сквозь чернильно-черное ночное небо. Дракон. Это слово взорвалось в сознании, сокрушая последние остатки самообладания. Воспоминание обрушилось на нее со всей своей чудовищной, неправдоподобной, кошмарной реальностью. Паника, душераздирающие крики, запах гари и страха. Огонь, жадно пожирающий гобелены с гербами Хартфилия и застывшую панику на лицах придворных, таких чопорных и уверенных в себе всего мгновение назад. И огромная, чешуйчатая тварь, воплощение древних легенд и детских кошмаров, создание, которое не видели в мире уже шесть сотен лет, схватившая ее своими чудовищными когтями так же легко, как хищная птица хватает неосторожного, глупого кролика… Её похитили. Страх, до этого дремавший где-то на периферии сознания, словно испуганный, забившийся в угол зверёк, ударил с новой, оглушающей, парализующей силой, ледяными тисками сдавив сердце до острой, режущей боли. Она резко села, превозмогая протестующую боль в каждой клетке тела и волну подступающей тошноты. Где она? Что это за жуткое место? Почему здесь так невыносимо холодно? Глаза постепенно, мучительно привыкали к гнетущему полумраку, различая все больше деталей этого склепа. Камера. Сомнений не оставалось. Небольшая, отчаянно сырая, с высокими, уходящими во тьму стенами, которые словно давили на нее своей несокрушимой массой. Но стены эти были странными, пугающими, не похожими ни на что, виденное ею ранее. Они были каменными, сплошь покрытыми толстым, многовековым слоем искрящегося инея, который тускло поблескивал в слабом, неживом свете. Этот призрачный свет, как она теперь разглядела, исходил от непонятных, замысловатых символов, вырезанных прямо на ледяной поверхности стен. Руны. Древние, зловещие магические руны, светящиеся холодным, мертвенно-голубоватым, почти фосфоресцирующим сиянием. Они едва заметно, ритмично пульсировали, словно живые, вдыхая и выдыхая мороз, и от этого становилось еще более жутко, от этого стыла душа. Казалось, эти символы не просто охлаждали воздух, они вытягивали само тепло, саму жизненную силу из всего, что попадало в их пределы. Пол под ней был словно ледяным, гладким и скользким, лишь кое-где сиротливо присыпанный жесткой, колючей соломой, которая едва ли спасала от пробирающего до самых костей мороза. От нее невыносимо пахло прелью, затхлостью и застарелым отчаянием многих, кто был здесь до неё. Люси инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь унять неудержимую, сотрясающую все тело дрожь, но это не помогало. Тонкое шелковое платье, некогда роскошное бальное, воплощение её статуса принцессы и таких хрупких, наивных надежд на толику счастья, теперь было измято до неузнаваемости, испачкано сажей и чем-то темным, липким – кровью? – и местами безжалостно, варварски порвано. Оно совершенно не защищало от стылого, пронизывающего дыхания этого проклятого места. Каждый вдох казался пыткой, каждый выдох – маленькой смертью. «Эрза…» – пронеслось в голове, как отчаянная молитва, как единственный спасательный круг в этом ледяном океане ужаса. Мысль о верной, несокрушимой телохранительнице, о её рыцарской чести, о её силе и безграничной преданности, на мгновение затеплила слабую, трепетную, почти безумную надежду, но тут же погасла под гнетом жестокой, неопровержимой реальности. Эрза осталась там, во дворце, среди хаоса и пламени. А она… она здесь, одна, брошенная в тюрьму, во власти неведомых похитителей, в когтях чудовища, которое считалось вымершим. И Жерар. Его лицо, искаженное болью и яростью, когда дракон небрежным, почти презрительным ударом хвоста отшвырнул его, как сломанную куклу… Он пытался её защитить. Он был так благороден, так внимателен, так не похож на других. Образ его теплого, понимающего взгляда, его ободряющих, почти интимных слов на балу, которые еще несколько часов назад казались ей предвестием той самой сказки, о которой она так много читала в своих любимых романах, теперь резал по живому, как осколком острого, холодного стекла. Какой же наивной, непроходимой, слепой дурочкой она была! Мечтала о принце в сияющих доспехах и нежных, возвышенных чувствах, а получила когти дракона, ледяную клетку и единственное тепло – её собственные замерзающие, горькие слёзы. Слёзы, горячие и жгучие, непрошено хлынули из глаз, обжигая замерзшие, покрытые инеем щеки. Она зарыдала, уже не сдерживаясь, давая выход всепоглощающему отчаянию, животному, первобытному страху и чувству абсолютной, сокрушительной, унизительной беспомощности. Всхлипы эхом отдавались от каменных, равнодушных стен, возвращаясь к ней многократно усиленными, глумливо подчеркивая ее беспросветное, вселенское одиночество. – Эрза… Папа… Кто-нибудь… – прошептала она сквозь душащие, судорожные рыдания, хотя понимала всю отчаянную тщетность своих слов. Голос был слабым, надтреснутым, едва слышным ей самой. – Помогите… Пожалуйста… Спасите… Она позвала громче, почти срываясь на крик, полный невыносимой боли и черной безысходности, но ответом ей была лишь гулкая, мертвая, всепоглощающая тишина, нарушаемая лишь её собственными надрывными всхлипами и едва слышным, зловещим, монотонным потрескиванием льда где-то в глубине проклятой камеры. Стены жили своей жизнью, равнодушные к её страданиям. Вдруг, когда очередной приступ отчаяния почти захлестнул её, грозя утянуть в темную пучину безумия, из тьмы, откуда-то справа от неё, раздался голос. Хриплый, низкий, абсолютно лишенный каких-либо человеческих эмоций, он прозвучал так неожиданно в этой ледяной, могильной тишине, что Люси вздрогнула всем телом и замерла, как пойманный в силки зверек, испуганно вслушиваясь, боясь дышать, боясь даже моргнуть. – Заканчивай. Шумом ты ничего не добьешься. Только привлечешь стражу. Люси застыла, сердце колотилось где-то в горле, оглушая ее своим паническим стуком, отдаваясь в висках. Она не одна? Кто это? Друг? Враг? Такой же несчастный пленник, как и она? Голос звучал невыносимо устало, почти безжизненно, но в нём, под слоями безразличия, слышалась застарелая, вытерпевшая слишком многое сталь. И ни капли, ни тени сочувствия. Только холодная, выстраданная констатация факта. Она с трудом проглотила подступивший к горлу тугой, колючий ком и, стараясь, чтобы голос не дрожал от холода и всепоглощающего страха, который грозил парализовать её окончательно, спросила, обращаясь в непроглядную темноту, откуда пришел этот голос: – Кто… кто здесь? Ответом ей было молчание. Тяжелое, гнетущее, холодное, как сам воздух в этой проклятой камере. Люси уже начала думать, что ей померещилось, что это лишь игра её воспаленного, измученного воображения, злая шутка мороза и страха. Но спустя несколько долгих, мучительных, растянувшихся в вечность секунд тот же хриплый, лишенный каких-либо интонаций голос произнес, и в нём теперь слышалась едва уловимая, но оттого еще более жуткая нотка горькой, выстраданной, всепонимающей иронии: – Сосед по несчастью. И поверь, тебе очень не понравится здешняя стража. Так что лучше побереги силы. И голос. Если, конечно, хочешь их сохранить хоть на какое-то время. Люси медленно, боясь сделать резкое движение, повернула голову в ту сторону, откуда доносился голос. Там, в толстой ледяной стене, разделяющей ее камеру с соседней, виднелось что-то вроде узкого, забранного грубой, покрытой инеем ледяной решеткой окна, или скорее, просто проема, сквозь который едва ли можно было что-то разглядеть. За ним царила такая же непроглядная, враждебная тьма. Люси медленно, боясь сделать резкое движение, которое могло бы привлечь нежелательное внимание, повернула голову в ту сторону, откуда доносился голос. Она снова сосредоточила взгляд на проеме в толстой, монолитной стене. За ним царила такая же непроглядная, враждебная, давящая тьма, как и в ее собственной клетке. Она не была одна. Но этот факт почему-то не принес ожидаемого, желанного облегчения. Наоборот, от осознания чьего-то присутствия, такого же обреченного, стало только хуже. Голос незнакомца, несмотря на очевидный и, возможно, дельный, выстраданный на собственном опыте совет, не внушал ни капли доверия, не дарил и искры надежды. Несмотря на какую-то глубинную, почти животную притягательность тембра, он был слишком холоден, слишком отстранен, слишком мертв, словно принадлежал человеку, давно потерявшему всякий интерес к жизни, к борьбе, ко всему. И в его словах сквозила такая глухая, застарелая, въевшаяся в самую душу безнадежность, что Люси почувствовала, как остатки ее собственной хрупкой, едва теплящейся надежды начинают таять, подобно последней снежинке на раскаленной добела ладони. Она снова инстинктивно, судорожно обхватила себя руками, пытаясь унять не прекращающуюся ни на секунду дрожь, и неотрывно, расширенными от ужаса глазами вглядывалась в темноту за ледяной решеткой. Кто он, этот «сосед по несчастью»? И что ждет их обоих в этом ледяном, безмолвном аду, созданном чьей-то злой, извращенной волей, из которого, казалось, не было и не могло быть никакого выхода? Пробуждение во тьме обернулось осознанием еще более глубокого, беспросветного мрака, в который её безжалостно, словно ненужную вещь, забросила жестокая, насмешливая судьба. И этот мрак, как оказалось, имел голос. Холодный, усталый и абсолютно, окончательно лишенный надежды.