Рыцарь и дракон

Ледяной ком, застрявший в горле Люси, никак не желал проталкиваться дальше. Каждый вдох обжигал легкие тысячей невидимых морозных игл, а выдох превращался в сизое облачко пара, лениво тающее в стылом полумраке камеры. Инстинктивно она вжалась спиной в стену, ощущая, как ее предательски тонкое бальное платье, еще несколько часов назад символ ее сияющего будущего, а теперь – измятая, испачканная тряпка, не спасает от всепроникающего холода. Лед сочился сквозь шелк, забирался под кожу, казалось, замораживая саму кровь в жилах. «Не шуми», — эхом отдавались в сознании слова незнакомца. Значит, он здесь не первый день? Знает неписаные законы этого ледяного ада? Первобытный страх, сковавший ее с момента пробуждения, отчаянно боролся с не менее отчаянной жаждой получить хоть крупицу информации, хоть какой-то намек на то, что, черт возьми, происходит. Она медленно, превозмогая сковывающую все тело дрожь, повернула голову к тому месту в стене, откуда донесся этот лишенный всяких эмоций голос. Чуть выше уровня ее глаз, если бы она осмелилась встать, темнел грубый прямоугольник – не то бойница, не то просто проем, забранный толстой, покрытой седым инеем ледяной решеткой. Прутья казались такими массивными, такими неприступными, что сама мысль о побеге выглядела издевательством. – Кто… кто вы? – Голос сорвался на едва слышный шепот, прозвучав жалко и неуверенно даже для ее собственных ушей. Люси судорожно кашлянула, пытаясь прочистить горло и придать голосу хоть каплю той твердости, что полагалась принцессе. – Вы… вы знаете, где мы? Кто… кто держит нас здесь? Ответом ей было молчание. Тягучее, плотное, как сама эта ледяная тюрьма. Оно давило, высасывая остатки воздуха и надежды. Люси до боли прикусила нижнюю губу, чувствуя, как к глазам подступают жгучие, непрошеные слезы обиды и абсолютного, всепоглощающего бессилия. Нет. Она не позволит себе плакать. Не сейчас. Она – Люси Хартфилия, принцесса Фиора, и даже в этом промозглом аду, в компании неизвестного пленника, она не позволит себе раскиснуть. – Послушайте, – чуть громче, с плохо скрываемой настойчивостью произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Меня… меня зовут Люси. Люси Хартфилия. Я принцесса королевства Фиор. Меня похитили прямо с бала, и, будьте уверены, мой отец уже поднял на ноги всю королевскую гвардию. Меня наверняка уже ищут! Вы… вы ведь очевидно знаете, где мы находимся? Если мы объединим усилия, возможно… – Объединим усилия? – Голос снова разрезал вязкую тишину, и на этот раз в нем отчетливо прозвучала такая ядовитая, леденящая душу насмешка, что Люси невольно показалось, будто ее окатило волной стылого ветра прямо из преисподней. – Принцесса, значит. Какая честь для этой дыры. Еще одна заблудшая овечка на убой пожаловала. Люси вздрогнула так, словно ее ударили. «Еще одна»? Что он, черт возьми, имел в виду? Сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле, гулко отстукивая панический ритм. Перед глазами на мгновение всплыли образы из самых страшных сказок, которые ей читала в детстве Аквелла, ее старая няня. – Что… что вы хотите этим сказать? – спросила она, и ее голос предательски дрогнул, выдавая подступающий ужас. Снова молчание, в котором слышалось лишь ее собственное прерывистое дыхание и тихий, едва уловимый звон, будто кто-то пошевелил цепями. Люси начала замерзать по-настоящему. Холод уже не просто касался кожи – он проникал внутрь, в самые кости, сковывая движения. Но страх перед неизвестностью, перед тем, что скрывалось за словами этого циничного незнакомца, был сильнее физического дискомфорта. Она была готова кричать, колотить кулаками в эту ледяную решетку, разделяющую ее с единственным живым существом поблизости, пусть и таким недружелюбным. – Ответьте же! – почти выкрикнула она, и тут же испуганно осеклась, вспомнив его же собственное предупреждение. Паника ледяными тисками сжимала грудь, мешая дышать. – Шумом ты ничего не добьешься, – ровно, почти безэмоционально повторил он, словно читал давно заученный, набивший оскомину урок. – Только привлечешь стражу. А их внимание, уверяю тебя, принцесса, тебе точно не понравится. Особенно если ты и впрямь королевских кровей. Леон просто обожает такие… игрушки. Он будет растягивать удовольствие, наслаждаясь твоим отчаянием… и, не сомневайся, попросит тебя как следует подготовиться к его приходу. Леон. Принц Леон Фулбастер. Холодный, как айсберг, расчетливый, с глазами цвета замерзшего озера и хищной улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. Тот, чьи прикосновения на балу, даже сквозь перчатки и плотную ткань платья, вызвали у нее почти физическое отторжение. Неужели это он? Он стоит за ее похищением? Но зачем? Отец ведь так благоволил ему, видел в нем выгодную партию… Неужели Леон настолько возжелал ее, что пошел на такой отчаянный шаг? Или испугался конкуренции в лице герцога Фернандеса, который так галантно ухаживал за ней весь вечер? Но дракон… как, во имя всех святых, он сумел подчинить себе дракона? Люси смутно помнила из уроков истории, что последних драконов видели на континенте не менее шестисот лет назад, и все считали их вымершими, а уж какие-нибудь *вирмы – и вовсе персонажами детских сказок. – Леон… Фулбастер? – прошептала она, и в ее голосе смешались ужас, отвращение и глубочайшее недоумение. – Но… откуда у него дракон? – Дракон? – в голосе незнакомца просквозило что-то похожее на горькую иронию. – Новый цепной пес Леона. Не имею ни малейшего понятия, где он его откопал. Но от стражников я слышал, что этот… зверь… беспрекословно выполняет его приказы. А ты, принцесса, очевидно, какой-то особо ценный приз в его коллекции. Или лакомая наживка. Люси замолчала, пытаясь переварить услышанное. Каждое его слово было как удар под дых, выбивающий остатки воздуха. Драконов не существует… так ее учили. Неужели королевских принцесс так плохо обучают истории? Хотя, она совсем не долго знала Леона, но уже понимала этот тиран способен и мертвых поднять, и дракона из небытия вытащить, лишь бы получить то, что желает. Она почувствовала, как к горлу медленно подкатывает тошнота. Мир, который еще вчера казался ей хоть и золотой, но все же безопастной и предсказуемой клеткой, теперь обернулся настоящим ледяным кошмаром, и перспективы рисовались одна страшнее другой. – А вы… вы кто? – снова спросила она, но уже тише, почти смиренно, чувствуя, как тает ее показная бравада. – Как давно вы здесь? Он усмехнулся. Тихий, абсолютно лишенный веселья звук, от которого у Люси по спине пробежал новый табун мурашек. – Достаточно давно, чтобы перестать считать дни и ночи, принцесса. И чтобы окончательно понять – отсюда нет выхода. Разве что… вперед ногами. Для таких, как мы. И особенно для меня. Люси до боли напрягла зрение, отчаянно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за этой проклятой решеткой. Тьма в соседней камере казалась еще более плотной, более вязкой, чем в ее собственной. Она видела лишь смутный, едва различимый силуэт, прислонившийся к противоположной стене. Он сидел или лежал, трудно было понять. Но она явственно уловила слабое, прерывистое дыхание и тот самый тихий, едва слышный звон, который всегда сопровождает движение закованного в цепи человека. Неужели он… прикован? – Почему… почему он держит вас здесь? – спросила она, и в ее голосе, к ее собственному удивлению, прозвучали нотки неподдельного, искреннего сочувствия. Ведь этот человек был невыносимо груб и циничен. Но его безнадежность, сквозившая в каждом слове, в каждой интонации, была такой всеобъемлющей, такой абсолютной, что не могла не тронуть даже ее, перепуганную и замерзшую принцессу. – Потому что может, – последовал короткий, рубленый ответ. – Потому что хочет. Потому что ненавидит. И потому что я ему нужен. Как источник… силы. Как объект для развлечений. Он получает особое, извращенное удовольствие, наблюдая, как гаснет надежда в глазах тех, кого он бросает сюда. Особенно когда подсаживает ко мне очередную… компанию. Чтобы мне, видишь ли, было не так скучно умирать от холода и отчаяния в одиночестве, и чтобы я слышал, как в соседней камере кто-то будет упорно бороться за жизнь. А потом, когда он войдёт туда и приступит к своим играм, и та самая жизнь будет молить, чтобы она прервалась, — я помнил, что всё это происходит по моей вине. Люси застыла, слова комом застряли в горле. «Очередную компанию»… Она вспомнила его ядовитую фразу: «еще одна заблудшая овечка». Боги милостивые, неужели Леон… неужели он и раньше сажал сюда других девушек? И что… что с ними стало? Перед ее внутренним взором снова всплыл образ Леона Фулбастер – его хищная, самодовольная улыбка, его холодные, ничего не выражающие глаза. И она с ужасом поняла, что ее сосед, скорее всего, не преувеличивает. Она живо представила себе этого человека, вынужденного годами, сидеть в этой ледяной могиле, слушая стоны и отчаянный плач других несчастных, заранее зная, какая ужасная участь их ждет. И какая участь, возможно, теперь ждет и ее. – Меня зовут Грей, – неожиданно произнес он, и в его голосе на одно короткое мгновение промелькнуло что-то похожее на бесконечную, вселенскую усталость и покорность судьбе. Видимо, ее долгое молчание и тихий, судорожный всхлип, который она все-таки не смогла сдержать, произвели на него какое-то, пусть и мимолетное, впечатление. Или ему просто стало окончательно все равно. – И если ты хочешь хоть немного продлить свое жалкое существование здесь, принцесса, усвой одно простое правило: не надейся. Никогда и ни на что. Надежда – это деликатес, которым Леон особенно любит лакомиться. Чем сильнее ты будешь надеяться, тем слаще ему будет наблюдать твое сокрушительное разочарование. Ему нравится ломать людей. Ему нравится смотреть, как надежда тает в их глазах, уступая место беспросветному отчаянию. Люси медленно закрыла глаза, чувствуя, как по замерзшим щекам катятся горячие, обжигающие слезы. Они оставляли на коже мокрые дорожки, но она даже не пыталась их стереть. Грей. Так вот как зовут ее соседа по несчастью. Человека, чей на удивление красивый, бархатный голос был пропитан льдом и безнадежностью, но который, возможно, только что дал ей самый ценный и самый жестокий совет в ее новой, кошмарной реальности. Она снова посмотрела в сторону решетки. Силуэт Грея не шевелился. Тишина вновь окутала их камеры, но теперь она была другой. Она больше не звенела первобытным ужасом абсолютного одиночества, которое Люси испытала, очнувшись в этом промозглом склепе. Теперь в ней глухо, но отчетливо звучало имя – Грей. Имя, оброненное с такой усталой горечью, но все же имя. Доказательство того, что в соседней камере, за толстой, грубо высеченной решеткой, находится не просто бесплотная тень или озлобленный призрак, а человек. Такой же пленник, как и она. И странная, неуместная мысль вдруг мелькнула в ее голове, заставив сердце на мгновение замереть от любопытства: «Интересно… а как он выглядит?» Пусть их общение началось с враждебности и убийственного цинизма, но это был первый контакт. Первая тоненькая, почти невидимая ниточка, переброшенная через ледяную пропасть отчаяния, разделявшую их. И Люси, несмотря на все страшные предостережения Грея, не могла не ухватиться за нее, как утопающий инстинктивно хватается за соломинку. Ведь даже в самой глубокой, самой беспросветной тьме инстинкт жизни отчаянно, до последнего ищет хоть малейший, самый тусклый проблеск света, за который можно было бы зацепиться.