Рыцарь и дракон

Прошло, должно быть, несколько часов, прежде чем тяжелые шаги за дверью камеры возвестили о прибытии тюремщика. Скрипнула ржавая задвижка, и в проеме появилась грубая рука, швырнувшая внутрь три куска черствого, как камень, хлеба и миску с мутной, едва теплой жижей, отдаленно напоминавшей похлебку. Желудок свело спазмом, почти болезненным, от одного вида этого «угощения». Тошнота подкатила к горлу, но голод, этот первобытный, неумолимый тиран, требовал своего. Она с трудом отломила крошечный кусочек, заставила себя проглотить. Вкус был омерзительным, но это была еда. И тут же, словно обжигающая вспышка, пришла мысль о соседе. О Грее. Он здесь явно дольше нее. Его слова, его тон – все говорило о долгих месяцах, если не годах, заточения. А значит, его паек, если он вообще был, мог быть еще скуднее. Или его не кормили вовсе долгое время, в наказание за какую-нибудь провинность, реальную или вымышленную. Эта мысль, такая неожиданная, такая… человечная, заставила ее сердце сжаться. Во дворце, окруженная слугами и фрейлинами, она бы, наверное, и не задумалась о подобном. Заботы принцессы всегда были иными, более глобальными, как учил отец. «Думай о благе королевства, Люси, а не о судьбе каждого простолюдина». Но здесь, в этой ледяной могиле, где единственным признаком жизни поблизости был этот хриплый голос, что-то внутри нее яростно протестовало против такого равнодушия. Что толку в «благе королевства», если оно построено на чужих страданиях и бесчеловечности? Она подползла к стене, к той самой узкой, едва заметной щели, забранной толстой, покрытой инеем решеткой. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь гулкими ударами в звенящей тишине. Дрожащими от холода и странной, неуверенной решимости пальцами она отломила добрую половину своего куска хлеба. — Эй, — ее голос прозвучал тихо, почти шепотом, сорвавшись на последнем слоге. Она замерла, прислушиваясь. Молчание. Тяжелое, давящее, как сам камень этой темницы. Может, он спит? Или просто не желает отвечать, презирая ее наивность? — Эй, вы там? — повторила она чуть громче, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя колени предательски тряслись. Снова тишина. Люси уже хотела отдернуть руку, чувствуя, как щеки заливает краска стыда за собственную глупость, когда из-за стены донесся тихий шорох, а затем тот же хриплый, лишенный всяких эмоций голос, от которого у нее по спине пробежали мурашки: — Чего тебе, принцесса? Решила скоротать время за светской беседой с узником? В его словах было столько застарелой горечи, столько выстраданного цинизма, что Люси невольно поежилась. Она почти физически ощутила ту бездну отчаяния, в которой он барахтался. И от этого ее собственное положение показалось почти… терпимым. — Я… я подумала… — она замялась, слова застревали в горле. Как объяснить этот порыв, чтобы он не прозвучал глупо, наивно, или, хуже того, как издевка? — Вот, возьмите. Она осторожно, стараясь не уронить драгоценные крошки, просунула три куска хлеба в проем. Пальцы наткнулись на ледяные, шершавые прутья решетки. Мгновение, показавшееся вечностью, ничего не происходило. Люси затаила дыхание, уверенная, что он не возьмет, что ее жест будет отвергнут, высмеян. Но потом она почувствовала, как грубые, мозолистые пальцы осторожно, почти невесомо, коснулись ее собственных, забирая хлеб. Прикосновение было мимолетным, как взмах крыла ночной бабочки, но от него по руке Люси пробежала странная, щекочущая дрожь – не от холода, а от чего-то иного, непонятного, почти запретного. Внутри, где-то под ребрами, что-то теплое и хрупкое шевельнулось, отзываясь на это случайное касание. — Зачем ты это делаешь? — голос Грея прозвучал уже не так резко, в нем проскользнули нотки… недоумения? Или это ей только почудилось в обманчивой тишине? — Здесь каждый сам за себя, принцесса. Так быстрее привыкаешь к правилам игры. Люси прижалась щекой к холодному, влажному камню стены, вглядываясь в темноту щели, словно пытаясь разглядеть его лицо, угадать выражение глаз. — Потому что если мы потеряем человечность, значит, Леон уже победил, — тихо, но на удивление твердо ответила она. Голос ее больше не дрожал. Внезапно она почувствовала себя сильнее, увереннее. — И потому что я не хочу есть в одиночестве, зная, что рядом кто-то голодает сильнее меня. Снова молчание. Но на этот раз оно не было враждебным или давящим. Оно было… задумчивым. Люси услышала, как он медленно, с каким-то почти благоговейным звуком, откусил хлеб. Этот обыденный, простой звук в мертвой тишине темницы показался почти оглушительным, актом неповиновения самой судьбе. — Не обращайся ко мне на «вы». Мы не на балу. — наконец произнес он. Несмотря на очередную грубость, в его интонации была какая-то неожиданная, почти интимная доверительность. Они долго молчали. Люси, зажмурившись, выпила похлебку, стараясь не думать о ее вкусе и запахе. Холод, казалось, стал еще пронзительнее, впиваясь в тело тысячами ледяных игл. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но это мало помогало. Красивые бальные туфельки, совершенно не предназначенные для каменных плит темницы, давно промокли и совершенно не защищали от могильного холода, идущего от пола. Зубы начали отбивать мелкую, назойливую дробь. Именно в этот момент, когда отчаяние, густое и липкое, снова начало подступать к горлу ледяной волной, грозя затопить остатки воли, Люси вспомнила. Вспомнила Эрзу. Яркое, почти ослепительное солнце заливало тренировочную площадку военной академии. Люси, тогда еще совсем юная, сбежавшая от очередного нудного урока придворного этикета, и подкупив слуг, с восхищением наблюдала за подругой из-за угла казармы. Эрза, всего на три года старше, но уже казавшаяся такой взрослой и сильной, в тяжелых тренировочных доспехах, с учебным мечом в руке, отрабатывала удары с несколькими кадетами-юношами. Они были крупнее, физически сильнее, но Эрза двигалась с такой отточенной грацией и с такой неукротимой, почти звериной яростью, что у Люси захватывало дух. Один из кадетов, особенно рослый и задиристый, попытался отпустить какую-то сальную шуточку по поводу «девицы с мечом». Эрза даже бровью не повела, не удостоила его ответом. Просто в следующем же учебном спарринге обезоружила его так стремительно и жестко, что он, споткнувшись, неуклюже плюхнулся на землю, растеряв всю свою показную спесь под дружный хохот товарищей. Позже, когда Люси, все еще трепеща от восхищения и немного от страха, спросила Эрзу, не больно ли ей так сражаться, та, вытирая пот со лба рукавом грубой тренировочной рубахи, усмехнулась своей редкой, чуть кривоватой, но такой искренней усмешкой. «Боль – это временно, Люси, — сказала она тогда, и ее серьезные, пронзительные серые глаза посмотрели прямо в душу подруги. — А вот сдаться – это навсегда. Ты сильнее, чем думаешь. Гораздо сильнее. Просто иногда нужно хорошенько напомнить себе об этом». А еще Люси вспомнила, как однажды, когда она, будучи подростком, рыдала навзрыд из-за очередной несправедливой, как ей казалось, придирки отца, Эрза, обычно такая сдержанная и немногословная, почти суровая, неуклюже, но крепко обняла ее и сунула в ладонь маленькую, грубовато вырезанную из дерева фигурку рыцаря на коне. «Он будет тебя защищать, когда меня нет рядом», — прошептала она тогда, густо краснея, словно совершила что-то неподобающее и совершенно не свойственное ей. Воспоминание это, такое теплое, такое живое, на одно короткое, благословенное мгновение отогнало пронизывающий холод и липкий страх. Люси улыбнулась сквозь подступающие слезы. Эрза бы не сдалась. Никогда. Эрза бы нашла выход, прогрызла бы зубами эти стены, если бы понадобилось. И она, Люси, тоже не сдастся. Она должна. Ради Эрзы, ради себя, ради Джерара, ради… она бросила быстрый, почти неосознанный взгляд на стену, за которой был Грей. Ради всех, кто страдает от жестокости и тирании. Неожиданно для самой себя, Люси начала петь. Тихо-тихо, почти шепотом, чтобы не дай боги не услышали стражники, если они бродят где-то поблизости в коридорах этой ледяной преисподней. Это была старинная колыбельная Фиора, которую пела ей мама, когда Люси была совсем маленькой, когда мир был добрым, ярким и безопасным. Простые, незамысловатые слова, нежная, чуть печальная мелодия, но в ней было столько тоски по ушедшему теплу, по безмятежному детству, по материнской любви. «Спи, моя радость, усни, В небе звездочки зажглись. Пусть тебе приснится сон, Где царит всегда добро…» Ее голос, поначалу неуверенный и дрожащий, как осенний лист на ветру, постепенно креп, набирал силу. Мелодия лилась, хрупкая и нежная, заполняя ледяное, гулкое пространство камеры, отражаясь от покрытых зловещими рунами стен, словно пытаясь растопить их мертвенный холод. Люси закрыла глаза, полностью отдаваясь песне, вкладывая в нее всю свою боль, всю свою тоску, всю свою отчаянную, почти безумную надежду выжить и снова увидеть солнце, почувствовать тепло его лучей на своей коже. Когда она закончила, в камере повисла звенящая, почти оглушительная тишина. Даже пульсация рун, казалось, замерла, прислушиваясь. Люси открыла глаза, тяжело дыша. Ей показалось, что она только что пробежала много миль, спасаясь от погони. И тут из-за стены, от Грея, донесся тихий, прерывистый вздох. А потом еще один, похожий на сдавленный всхлип. Люси замерла, всем своим существом обратившись в слух. Неужели он… плачет? Мысль эта была такой неожиданной, такой… человеческой. Этот циничный, колючий, сломленный пленник, который, казалось, давно похоронил в себе все чувства под толстым слоем льда и безразличия. Она не ошиблась. Тихий, сдавленный, почти неразличимый звук, похожий на мужской всхлип, снова донесся из-за стены. Люси не знала, что сказать. Любые слова казались бы сейчас неуместными, фальшивыми, способными разрушить это хрупкое, неожиданное мгновение откровения. Она просто сидела, прижавшись спиной к холодной, влажной стене, и слушала это тихое, почти беззвучное горе, разделяя его, сама того до конца не осознавая. Прошло несколько долгих, бесконечных минут, прежде чем Грей заговорил. Его голос был еще более хриплым, чем раньше, надтреснутым, но в нем уже не было той ледяной жесткости, того убийственного сарказма. В нем слышалась… беззащитная, обнаженная уязвимость. — Моя… моя няня… она пела эту песню, — произнес он так тихо, что Люси едва расслышала сквозь стук собственного сердца. — Давно это было. Очень давно. Я… я почти забыл. Люси молчала, давая ему возможность выговориться, если он захочет. Боялась спугнуть это редкое, драгоценное проявление чувств. — Спасибо, — добавил он еще тише, почти невнятно. И это простое, короткое слово, сказанное этим надтреснутым, полным затаенной боли голосом, значило для Люси больше, чем все изысканные комплименты придворных льстецов, услышанные ею за всю ее предшествующую, такую далекую теперь жизнь. В этот момент, в промозглой, ледяной темнице, между двумя пленниками, разделенными толстой каменной стеной, но объединенными общим горем и неожиданной, хрупкой связью, зародилось нечто невесомое и почти неосязаемое. Нечто, что было сильнее ледяных цепей на их душах, сильнее всепоглощающего отчаяния и липкого страха. Нечто, похожее на крошечный, упорный росток, пробивающийся сквозь мерзлую, проклятую землю навстречу далекому, почти невидимому, но такому желанному солнцу. Начало их странной, вынужденной, почти невозможной дружбы. Или, быть может, чего-то неизмеримо большего, что им только предстояло осознать.