Hey, blondie!

      Мы продолжали валяться под палящим солнцем, рассматривая проплывающие по небу облака, комментируя: вон то похоже на собачку, бегущую за мячиком, а то, вдалеке, похоже на динозавра. Иногда у нас возникали шуточные споры. Удивительно, как, глядя на одни и те же облака, мы видим совершенно разные вещи. Говорили о счастливых моментах наших жизней, делились светлыми воспоминаниями.       Вдруг я поймала себя на мысли о том, что сегодняшний день точно войдёт в копилку лучших в моей жизни. Йост оказался абсолютно прав, когда решил, что нам стоит уехать из города. Теперь я была полностью согласна с его решением. Поездка действительно помогла нам переступить через неприятное прошлое, оставить его позади, но самое главное — стать ближе друг другу.       Мне давно не было так хорошо, как сейчас, будто все тяжёлые будни сами собой испарялись под палящим июньским солнцем, поднимались всё выше, окончательно оставляя меня наедине с музыкантом, началом лета и нового этапа жизни. Всё вроде бы оставалось по-старому, но нутром я чувствовала, как моя старая оболочка слезала с меня, будто змеиная кожа. Больше не хотелось прятаться и скрываться, не было желания исчезать или замыкаться в себе.       А всё, что было нужно, — всего лишь открыться. Но получать в ответ такую же открытость оказывается намного приятнее, чем гадать, что на душе у человека. И вовсе это не страшно. Теперь сама не понимаю, чего я так боялась.       Йост... Его глаза переставали быть красными, смех становился всё громче, все улыбки искренние. Теперь я чуточку больше понимала чувства, которые бушевали внутри него. Я бросала мимолётные взгляды в его сторону — такой же весёлый, всё ещё с венком из васильков. Я даже успела сделать пару кадров, в том числе и на плёночный фотоаппарат.       — Может, сходим к озеру? — не удержалась и предложила я.       Даже сейчас, такой угрюмый после моего вопроса, он заставлял меня улыбаться. Я знала: такая реакция обусловлена только его переживанием за меня.       — И чего тебе не сидится? — музыкант покачал головой, продолжая обеспокоенно смотреть в мою сторону, пока я глазами провожала очередное облако. Вдруг его руки оказываются на моей талии, настойчиво притягивая к себе. — Давай останемся здесь, пожалуйста. Подальше от воды.       — Я и в ванной при желании смогу утопиться, — фыркаю, поворачиваясь к нему лицом. — Что, теперь мне держаться подальше и от неё? — Едва сдерживаю смех, пока Йост всё также угрюмо продолжает смотреть. — Только не говори, что теперь будешь караулить меня даже в душе, это уже слишком. — Не выдерживая его молчания, продолжаю:       — Если это условие для того, чтобы ты не утопилась, то придётся, — нарочито обречённым голосом произнёс он. Я даже не поняла, шутит он или всерьёз собирается так делать.       — Судя по тому, что я видел, думаю, что такое может произойти. — А нет, кажется, серьезно.       — Мне не очень приятно, что ты считаешь меня сумасшедшей, — я поспешила вырваться из его рук. Удивительно, но неделю назад я бы уже не сказала ни слова, молча уйдя в себя. Хватка быстро ослабла, даже не пришлось сопротивляться, и я снова улеглась на плед, скрестила руки на груди и, хмурясь от солнца, стала провожать очередное проплывающее над головой облако. — Я просто переборщила с выпивкой, захотела искупаться. Я бы ни за что не стала так глупо прощаться с жизнью, пойми это. — Эмоционально, зато честно.       Музыкант больше не хмурился, сделал глубокий вдох. Едва касаясь кончиками пальцев, Йост проводил по моей шее. Прикосновения были такими приятными, и я размышляла: моё тело плавится от солнца или всё же от его касаний? В голове в этот момент не было вечно крутящихся по кругу вопросов, лишь одна мысль: если хорошо, то стоит просто наслаждаться. Не стоит думать о каждом движении, потому что здесь мне точно не грозит ничего. Я знала.       Одно неловкое движение — кожа и мышцы сжимаются чуть сильнее. Будто током, неприятные воспоминания о чужих руках на моей шее, сдавливающих всё сильнее, ударили в голову. Как сумасшедшая, я задергалась, пытаясь оттолкнуть от себя, совсем позабыв о том, что рядом вовсе не жуткое чудовище, а Йост, который никогда бы так не поступил.       Но было поздно — я не поняла, как оказалась на другой части пледа, почти в метре от мужчины.       — Чёрт, прости, я совсем забыл, — обеспокоенно начал Йост, аккуратно подбираясь ко мне. Я знала, что он не хотел сделать мне больно, сама не поняла своей реакции. Кажется, это то, что называют посттравматическим расстройством. Сейчас он глядел на меня с тревогой, боясь даже дотронуться. — Я всё испортил, да? — Он произнёс это так тихо, чтобы не было слышно лёгкую дрожь в голосе.       Я сидела, прижав к груди колени, стараясь отогнать от себя воспоминания, так не вовремя напомнившие о себе. Хороший день был немного испорчен, внутри меня снова появилась злоба. Вовсе не на Йоста — на себя. Потому что не могу забыть: это происшествие оставило свой мерзкий след не просто на моём теле, оно отпечаталось на подсознательном уровне. Затронуло не только меня, но и всё моё окружение, включая и музыканта, который сидел рядом и винил себя за одно неправильное движение, забывая, сколько всего хорошего он сделал до этого.       Ещё пару дней назад я бы действительно винила его, но теперь я недоумеваю: как он вообще мог так решить? Разве он может испортить вообще что-то?       — Нет, — возразила я, касаясь его плеч. — Ты ни в чём не виноват. — Мои руки слегка сильнее сжимают тело под тонкой тканью футболки. — Ты же не знал, что у меня будет такая реакция. Я тоже не знала.       — Мне стоило подумать, прежде чем хватать тебя за горло, — Йост тяжело вздохнул, а я поспешила обнять его, тем самым давая понять, что со мной всё хорошо и ему не следует винить себя за одно неосторожное движение. — Прости...       — Всё в порядке, Йост, — я обхватила ладонями его лицо, заглядывая ему в глаза. — Всё хорошо. Ничего страшного не произошло. — Заверяла я, а внутри меня смешивалось миллион ощущений. Сердце болезненно сжималось от того, как сильно эта ситуация напугала мужчину. В горле стоял противный ком — то ли от накативших воспоминаний, то ли от слёз, подступающих к глазам.       В голове из раза в раз, как заевшая пластинка, как фильм, вызывающий невыносимый ужас, при этом ты знаешь наизусть каждую фразу, каждый кадр: руки, тянущиеся к горлу, острая потребность в воздухе, рассудок затуманен, а на следующее утро — напоминание в виде иссиня-чёрного синяка. Как бы мне хотелось на этом остановиться, выключить фильм, а кассету уничтожить.       Если бы полгода назад мне кто-то сказал, что объятия могут так успокаивать, я бы рассмеялась этому человеку в лицо, вытащила из пачки сигарету — одну себе, одну собеседнику, который говорит такие глупости. Пусть даже этим собеседником была бы я сама, только нынешняя. Мы бы сделали по глотку приятного терпкого алкоголя. Прошлая я продолжала бы смеяться. А я, нынешняя, — молча останусь при своём.       Сейчас нет ни сигарет, ни алкоголя, а вот человек, которого я обнимаю, вполне реален. И этого мне достаточно.       — Просто хочу забыть тот день... — на выдохе произношу я. — Мне сегодня так хорошо. — Не понимаю, зачем говорю последнюю фразу.       — Не получится, — серьёзно отвечает Йост. — Поверь. Так много вещей, которые я бы хотел забыть, однако сколько бы лет ни проходило — не выйдет. Хотя... Есть одна мысль, — уголки его губ чуть приподнялись, — она, кстати, твоя.       Я недоуменно подняла голову на артиста, ожидая объяснений.       — Алиса... Как твоя фамилия?       — Серьёзно? Ты как вообще контракт читал?       — Я не читал. Так ты фамилию скажешь?       — Просто продолжай.       — Алиса, я хочу знать, как ты себя чувствуешь. — На этом моменте до меня дошло, какая именно идея принадлежала мне, и я многозначительно покивала головой.       — Серьёзно, когда я произнёс вслух всё, что у меня было на душе, мне стало намного лучше, — успокаивающим голосом говорил Йост.              — Я уверен, что если ты расскажешь, то и тебе станет легче. Не забудешь, конечно, но это лучше, чем держать при себе всё это.       — Расскажу, — отрешённо протянула я, — но только по дороге на озеро. — После этих слов разрываю объятия и встаю на ноги. — Я занесу в дом книжку, а ты сложи плед, — и, не дожидаясь ответа, убегаю в дом.       Через пару минут мы уже шли по узкой тропинке в поле. Йост, не торопясь, держа в одной руке покрывало, шёл позади меня, пока я вприпрыжку неслась вперёд.       Скажем прямо — хоть я и осознала, как здорово открываться миру и людям, я абсолютно не верила в озвучивание плохих воспоминаний и своих чувств по поводу них. Это же совсем другое — так я покажу, что боюсь, что я вовсе не сильная и не бесстрашная.       Да, я уже рассказывала Йосту про смерть брата, но ситуация с ним тоже немного другая — я не боялась, а уже знала, что это произойдёт, а когда этот момент всё-таки наступил, выдохнула. Да, терять близкого и родного человека тяжело и больно, но когда это происходит на протяжении нескольких лет, у тебя не остаётся другого выбора — только смириться.       А вот когда тебя решают придушить, нет времени привыкнуть к мысли, что твоя смерть наступает прямо сейчас. Есть только исступлённый страх.       Тропинка в лесу была чуть шире, и теперь мы шли рядом друг с другом. Молча. Йост ожидал от меня рассказа, я же пообещала; совсем скоро нам откроется зеркальная гладь озера.       — Только, пожалуйста, — неожиданно мужчина заговорил, — без глупостей. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.       — Мне не нравится, что ты постоянно об этом говоришь, — ответила я. — Как будто я только глупости и делаю.       — Алиса, я просто переживаю. Одно моё движение чуть не довело тебя сегодня до истерики.       — А, ну да. Я ведь теперь не только самоубийца. Теперь я ещё и псих, — мрачно подытожила я. — Ты смотри, я теперь могу не только утопиться. Может, повешусь...       Йост ничего не дал мне договорить, не ответил, лишь подхватил меня за руку и повёл в противоположном от озера направлении — обратно домой.       — Эй, мы же дошли почти! — обиженно сказала я.       — Не хочешь рассказывать, как ты себя чувствуешь — просто скажи. Не надо этих шуток. Мне не смешно, — Йост был серьёзным и очень грустным, когда говорил это. — Можем пройтись молча, если тебе так хочется, хочешь — плачь и кричи. А я буду рядом. Но не надо так жестоко шутить над своими проблемами. Тебе не станет от этого лучше, пойми наконец.       Ошеломлённая, я втягивала как можно больше воздуха в лёгкие. Он прав.       — Прости, давай молча пройдёмся к озеру, хорошо? — его рука переместилась с моего локтя к запястью. — Я обещаю, никаких глупостей. — С тяжёлым вздохом Йост развернулся, и мы всё же добрались до озера.       — Посмотри, с того обрыва даже дети прыгают, я тоже хочу, — ловлю на себе неодобрительный взгляд музыканта. — Ну, пожалуйста...       После десяти минут уговоров Йост всё-таки выпустил моё запястье, и я сразу же побежала в сторону обрыва. Одним прыжком в воду дело не закончилось — с каждым разом Йосту становилось всё спокойнее, и в конце концов он ушёл к противоположной стороне от обрыва, где был пологий песчаный пляж.       Я же наслаждалась каждой секундой, проведённой в воде. Вокруг только лес, небо постепенно окрашивалось в розовые оттенки. Постепенно я отплывала от обрыва, на котором продолжала резвиться компания ребят, видимо приехавших сюда на каникулы. Их весёлые голоса становились всё тише, пока я погружалась в новые, приятные звуки природы: ласточки низко пролетали над водой, и их крики эхом разносились по окрестностям, вода приятно журчала под пальцами, а где-то на ветру у берега шелестели трава и листья редких берёз — в основном лес был сосновым. Едва уловимо пахло древесной смолой, полевыми цветами и водой.       Подплывая к берегу, я видела, как мужчина смотрит на меня. Без злобы и нервов, немного странный и блаженный взгляд. Капли воды стекали по телу, падая на покрывало.       — Тебе кажется, пришло сообщение на телефон, — произнёс Йост. — Слышал звук уведомления.       — Ого, — мокрыми руками хватаю телефон. — Впервые за всё время, что мы здесь.       Капли сползают вниз по экрану, когда я открываю уведомление от неизвестного номера:       "Здравствуй, это Александр, следователь. Пишу с личного номера. Суд по "нашему" делу прошёл — твои показания очень помогли засадить урода надолго. Тебя и Кляйна это никак не коснётся, как и обещал."       Вот теперь я смогла выдохнуть по-настоящему. Будто с моих плеч свалился непосильный груз.       — Кто пишет? — отреагировал Йост на мою улыбку.       — Александр, — музыкант, кажется, сразу понял, о ком я, и нахмурился. — Уродов засадили. Надолго.       — Он тебе написал?       — Да, сегодня был суд.       — Почему я об этом ничего не знаю? — Йост опять хмурился. — Подожди, дай мне свой телефон. — Не дожидаясь моего согласия, Йост выхватил из моих рук телефон и полез в интернет. — Ни одной статьи об этом деле. Как и том, на чьём концерте это было.       — Разве это плохо? — спросила я.       — Это подозрительно, — мужчина перевёл взгляд с телефона на меня. — После скандала на "Евровидении" меня постоянно пытаются сделать монстром в глазах людей, пытаются оклеветать, а когда появляется реальный повод выставить меня злодеем, все внезапно закрывают глаза и делают вид, что этого всего не было? Не нашлось ни одного человека в толпе, который не заснял одну из девушек, продающих наркотики, и никто не видел, как заломали главного организатора? И всё это на выступлении у главного проблематика Европы — меня. Ни одного заголовка, ни одного тиктока, вообще ничего. — Йост отдал мне телефон в руки, и я поймала его заинтересованный взгляд. — Почему следователь пишет тебе?       — У нас с ним был уговор, — я решила признаться, потому что не видела смысла скрывать свой поступок. Потому что это был, наверное, единственный раз, когда я действительно искренне хотела помочь Йосту, защитить его. — Моя часть сделки была выполнена ещё на допросе, а его — сегодня. Я попросила его сделать так, чтобы это дело минимально затронуло нас с тобой. Взамен на это он попросил предоставить все доказательства того, что Дима — не только наркоторговец, но и ещё и насильник. А их, как ты знаешь, у меня было достаточно.       — Но ты же не хотела, чтобы кто-то знал, ты даже сегодня говорила, что хочешь забыть об этом, — Йост и правда не понимал, почему я поступила именно так.       — Меня слишком плотно прижали, — начала я издалека. — Меня не спрашивали про наркотики, у тебя не сложилось впечатление, что они итак всё знали?       — Нет, точно нет. Мне пришлось объяснять всё по несколько раз, отвечать на одни и те же вопросы, и все они намекали на мою связь с ними. Нет, они не знали ничего. Но сейчас не в этом суть. Что ты имеешь в виду под "прижали"?       — Ну, они, оказывается, связывались с клиникой, в которой я сняла побои, у них были старые фотографии, на которых мы с ним в одной компании, в общем, всё. Они даже про брата узнали... — я поджала губы, вспоминая ту ночь. — И я подумала, что если расскажу им всё, о чём знаю, то смогу защитить хотя бы тебя.       Во взгляде Йоста читалась растерянность.       — Каким образом тебе удалось заткнуть всех?       — Не мне, а следователю. Я просто сказала, что взамен на нашу непричастность расскажу всё, что знаю. Предоставила ему видео, фотографии, переписки. Каким образом он заставил всех молчать, меня не особо волнует.       Лёгкий ветер поднялся, от чего итак продрогшая кожа покрылась мурашками. Мокрая одежда никак не согревала, а зубы начинали отбивать дробь. Несколько минут это был единственный звук, не считая отдалённых криков птиц.       — Когда я был на допросе, то даже не думал об этом, а теперь, — остановился Йост, — ты спасла меня от крупных проблем. Я не смогу выразить словами, как сильно я тебе благодарен.       — Это меньшее, что я могла сделать, — пожала плечами я.