Hey, blondie!

      — Откуда ты так хорошо знаешь английский? — внезапный вопрос Йоста заставил меня повернуться.       Тёмная просторная гостиная освещалась лишь голубоватым мерцанием большого экрана. Открытая стеклянная дверь впускала в дом холодный ночной ветер. Хоть и была весна, ночи оставались холодными. Моё лёгкое дрожание не осталось незамеченным мужчиной, и спустя минуту он мягко, слегка касаясь плеч, накинул на них мягкий плед.       Я помню, как мы его выбирали. Мне хотелось подобрать что-то спокойное и нейтральное, а Йосту приглянулся белый, с абстрактным ярко-синим рисунком на нём и бахромой по краям. На все предлагаемые мной варианты он резко качал головой из стороны в сторону и указывал только на этот плед. Тогда я сдалась быстро — всё-таки не мне жить в доме.       Сейчас, перебирая в пальцах края пледа и пытаясь подобрать слова, я оценила этот плед по достоинству. Согревающий, пахнет кофе, табаком и хвойным лесом — совсем как тот, кто его выбирал. Значит, Йост действительно укрывался им холодными вечерами.       — Почему ты спрашиваешь? — задала встречный вопрос я.       — Мы смотрим фильм, — сказал Йост, на что я лишь кивнула головой и в непонимании развела руками, — на английском.       Снова я киваю, вопросительно выгибаю бровь и жду объяснений.       — Но субтитры на голландском. Для меня, — артист указал на экран. На стоп-кадре застывшего фильма была пара, они готовились танцевать. Этот отрывок, впрочем, как и кинолента целиком, был культовым, и прежде чем включить его, я успела достать Йоста с расспросами о том, как так получилось, что он его не видел.       — И я не понимаю, зачем они тебе, потому что ты прекрасно знаешь язык. Может, выключим? — я потянулась к пульту, лежащему на журнальном столике.       — Эй, нет! — мужчина попытался схватить его раньше, чем это сделаю я, однако я оказалась шустрее, и пульт быстро оказался у меня за спиной. — Алиса!       Ситуация превратилась в небольшую перепалку между нами, в результате которой я оказалась уложена на лопатки и, несмотря на это, успела спрятать устройство в многочисленных подушках дивана. Комната наполнялась моим смехом, хотя какое-то время назад, здесь же, я билась в истеричных рыданиях.       — Где он?!       Йост и сам сейчас еле сдерживал свой смех. Он нависал надо мной с напыщенно грозным видом, осматриваясь по сторонам, отбрасывая подушки на пол, пока всё-таки не добрался до самой ближайшей ко мне и самой дальней к нему. Чтобы дотянуться, ему пришлось наклониться ближе, а я смущённо отвернула голову в сторону, стараясь игнорировать неловкость момента. Тяжёлый вздох, когда он уже с пультом возвращался к своему месту на диване, обжигал мою покрытую синяками шею, отчего мне захотелось сильно зажмуриться.       — Ничего мы выключать не будем, ясно? — мужчина покрутил перед моим лицом найденной вещью и держал в руках так, будто это ценное сокровище.       — Боже, — я наконец поднялась, натянула плед обратно на плечи, — они не нужны тебе, меня же ты понимаешь… Или нет? — прищурившись, я посмотрела на Йоста.       — Прости, что? — неужели он и правда не понимает меня? — У тебя-то субтитров нет.       — Ах ты, — маленькая подушка, всё это время мирно лежащая рядом, полетела в него, — ну же, давай отключим их. Они только мешают.       — Что если я не пойму ничего? — неожиданно серьёзно спросил Йост. — Что если я не так хорош, как может показаться?       — Глупости, — склонив голову набок, решительно ответила я. — Если чего-то не будешь понимать — я рядом, и я объясню тебе всё, даже если придётся останавливать фильм каждые две минуты. Всё-таки это моя прямая обязанность.       — Переводить фильм, который ты заставила меня смотреть?       — Вообще-то я не заставляла. Ты сам согласился. И я говорю не только про этот фильм. Разве мой смысл здесь не в том, чтобы помогать тебе? Чтобы облегчить твою жизнь в другой стране? Йост лишь передал пульт мне, и я начала копаться в настройках пиратского сайта, с которого мы смотрели фильм.       — И всё-таки, — я чувствовала его взгляд на себе. Он опирался локтем в спинку дивана, сидел ко мне лицом и боком к телевизору, — из всех, с кем я общался здесь, ты лучше всех говоришь на английском. А ещё я помню, ты говорила, что знаешь немецкий. И французский.       — Ну, — не отрываясь от экрана, начала я, — французский я только учу. Без практики даётся тяжелее, да и времени не особо много.       — Тогда где ты тренировала другие два языка? — не унимался Йост.       — Моя мама по образованию переводчик, а работает учителем иностранных языков в школе, — начала я, — а папа каждый раз, когда мы с братом ленились заниматься, говорил: «Языки — это знания». В путешествиях родители сознательно отказывались разговаривать с нами на родном языке, а если нам внезапно приходилось обращаться к жителям страны, в которой мы отдыхали, говорил либо брат, либо я.       — У тебя есть брат? — его брови поползли вверх в милом удивлении.       Мужчина сидел в лёгкой футболке и шортах, и я почти наверняка знала, что он мёрзнет. На мне же была его худи и спортивные штаны, ибо вся моя одежда, в которой я пришла накануне, была дико неудобной и точно не подходила для подобных посиделок. Вздохнув, частью мягкого пледа я накрыла мужчину. Так мы оказались чуточку ближе друг к другу, в физическом плане.       — Слишком много информации обо мне за сегодня, — отрезала я, — давай смотреть фильм дальше. Так ты намного лучше узнаешь, кто я такая.       Этот момент вспомнился мне сразу после прочтения электронного письма. Впервые в жизни мне показалось, что мои знания — проклятие. Тогда я ещё не догадывалась, чем всё это обернётся и как моя жизнь изменится.       — Рита, я не посылала своё портфолио, — умоляюще я смотрела на подругу. Если бы я знала, что она отреагирует именно так, в жизни бы не сказала об этом письме. — Сама подумай: зачем мне сначала отказываться, а потом внезапно подавать документы? Ты была в момент, когда я ругалась с преподавателем, ты видела, что я ушла, а не согласилась…       — Ты поедешь? — холодным тоном интересовалась подруга.       — Теперь не знаю, — честно ответила я и покачала головой.       Сейчас, когда я находилась по ту сторону отбора, было куда сложнее сказать «нет». Да, я не соглашалась на него, да, я не хотела и всё ещё не хочу ехать, да, мне всё ещё страшно. Но вдруг осознать, что из тысячи таких же, как и ты, студентов выбрали именно тебя, безусловно приятно.       — Ясно, — девушка поджала губы и вытянула брови вверх, после чего быстро поднялась с кровати, собрала свои вещи и вышла в прихожую. Вырвавшись из оцепенения, я прошла вслед за ней.       — Рита… — умоляюще позвала я подругу.       — Ты мне только скажи: если не хочешь и не собиралась ехать, почему передумала?       — Я не передумала…       — Хорошо. Спрошу ещё раз, — на миг Рита остановилась и подошла чуть ближе. — Ты поедешь?       Я прикусила нижнюю губу. Молчание затягивалось.       — Имей хоть немного гребаных сил, чтобы сказать это. Признайся уже себе наконец, — подруга взяла свою сумку и подошла к двери, отпирая её. — Ты этого хочешь. Ты просто поверить не можешь ни в себя, ни в свои способности, ни в свой труд. А теперь, когда всё решено, возьми и скажи: да, я это сделала.       — Я не могу поехать… — тихо ответила я, опустив голову.       — Знаешь, почему ты меня подтолкнула на это? Потому что глубоко внутри себя ты хочешь поехать. Ты хочешь быть там, возможно, встретить его. Так давай, в чём проблема? — я молчала, искусывая нижнюю губу до крови. Челюсти были сильно сжаты, я старалась подавить в себе желание расплакаться, но слова подруги били по больному. — Соберись, блядь, и признайся. Не мне, не девочкам, а в первую очередь себе…       Я продолжала стоять там, сверля глазами пол. Волосы закрывали моё лицо и не давали прочитать эмоции. Подруга, так и не дождавшись моего ответа, покинула квартиру, громко закрывая за собой дверь.       — Перебесится, — оказывается, всё это время Лера и Лиля стояли за моей спиной в нашем длинном и узком коридоре квартиры. Лера, естественно, подала голос первой, в то время как Лиля молча подошла и положила руку на моё плечо. — Ты не виновата в том, что тебя выбрали. И она не виновата в том, что выбрали не её. Может, в следующий раз ей повезёт больше.       — Да, — закивала головой Лиля. — Но если ты и правда не подавала документы, то каким образом тебя приняли? Нет ничего плохого в том, что ты передумала.       — Ничего я никуда не отправляла, — я скинула руку подруги. — Мне это не нужно.       День был безнадёжно испорчен. Зайдя к себе в комнату, я закрыла дверь, отбросила телефон куда подальше и плюхнулась на кровать. Жаль, что не получится спрятаться под одеялом от всех проблем в жизни.       А мне стало казаться, что всё налаживается. Пусть у жизни были свои шероховатости, а у меня свои проблемы, но всё-таки мне становилось легче. Я забывала эту весну и первый месяц лета, двигалась дальше. Только вот, похоже, у судьбы другие планы.       — Зачем вы это сделали?! — врываясь в аудиторию, кричала я.       Не было никаких сомнений в том, кто именно ответственен за это происшествие. Григорий Алексеевич сидел в окружении небольшой группы студентов с курса помладше. Все они до моего появления оживлённо обсуждали что-то, но мне в тот момент было абсолютно наплевать. Ребята, которых я не знала, уставились на меня, злую и неряшливо одетую.       — О чём ты? — Мужчина был, как всегда, спокоен, и сейчас это выводило меня на ещё более сильные эмоции.       — Вы и сами знаете. О заявке. Об учёбе по обмену. Нет, не так. — Я подошла к этому кружку людей, но из-за сидящих рядом с преподавателем студентов приблизиться к нему я не смогла. — О том, что вы без моего ведома отправили МОИ работы неизвестно кому, от МОЕГО имени.       — И как? Тебя приняли? — со скучающим видом мужчина облокотился на стол. За нашей беседой увлечённо стали следить студенты, тихо перешёптываясь о чём-то. Они смотрели то на меня, то на нашего преподавателя. — Можешь показать письмо?       В этот момент мне хотелось швырнуть в него телефон с этим чёртовым сообщением. Мои щеки горели от злости, а руки не попадали по кнопкам на экране. Вскоре телефон оказался в руках Григория Алексеевича, он долго и с самым сосредоточенным видом смотрел на экран, будто изучал каждую отдельную букву в письме. Пока он читал, все молчали, лишь изредка вздыхая и перекидываясь парой слов шепотом. Я стояла там, оперевшись на стену, со скрещенными на груди руками и с большим интересом осматривала пол в аудитории.       — Ну, что могу сказать, — мужчина протягивал мне телефон. — Поздравляю. Знаешь, что делать дальше?       — Нет, — возмущённо и громко сказала я. — В письме нет инструкции, как подать в суд на преподавателя, который без твоего ведома рассылает твои работы непонятно куда. Может, вы подскажете?       — Значит так, — озадаченный моим обвинением, Григорий Алексеевич укоризненно посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на кружок студентов рядом с ним. — С вами поговорим завтра, идите.       Ребята быстро замельтешили по помещению, собирая свои вещи и возвращая стулья на места, затем они все вместе быстро вышли за дверь, беспрерывно прощаясь с преподавателем.       — Теперь разберёмся с тобой, — когда мы остались один на один, мужчина обратился ко мне, как и всегда, на его лице была маска полного спокойствия и невозмутимости. Его встревоженность выдавало лишь постукивание пальцами по столу, и я без проблем уловила это. — Ты приходишь сюда и перед младшими курсами обвиняешь своего преподавателя в якобы незаконных действиях, но совершенно забываешь о том, что вы добровольно в конце каждого семестра выставляете на общее обозрение проделанную работу, в том числе и онлайн? Да, я действительно не прав в том, что не посоветовался с тобой, и приношу свои искренние извинения. Думал, ты боишься отказа. Знаешь, что? Не хочешь — не едь. Просто знай: ты могла стать лучшей в своём деле, но отказалась из-за тупого упрямства. Какой бы ни была причина твоего отказа, это не стоит того, чтобы закапывать своё будущее.       Слова были как удары ножом куда-то в грудь, сковывающие, тяжёлые, они затрудняли дыхание. Ты крепко прижимаешь ладони к костям, пытаясь сдержать поток боли, но как бы сильно ты ни хватался, ничего не получается.       — А если, например, кто-то другой очень хочет поехать, — сдавленно говорила я, — он может занять моё место?       — Алиса, это тебе не поезд, чтобы просто так взять и поменяться местами, — вновь с ледяным спокойствием произнёс преподаватель. — А теперь уходи. У меня много студентов, желающих быть лучшими. Ты к их числу больше не относишься.       После этих слов мужчина отвернулся к монитору, ясно давая понять, что разговор окончен. Потерянная, я тихо вышла из аудитории и направилась к выходу из здания. Домой идти не хотелось — Лера пристанет с расспросами. Точно так же мне не хотелось оставаться наедине с принятием решения. Из кармана я вытащила телефон.       — Тебе удобно сейчас разговаривать? — после первого гудка я услышала шорохи и протараторила свой вопрос.

      Через полчаса я сидела на заднем дворе большого и жуткого здания, в котором работал Александр. Огромная тень укрывала нас от палящего июльского солнца. Мужчина предложил мне приехать к нему на работу, когда услышал мой грустный голос по телефону, и теперь, вместо обеда с коллегами по работе, он сидел рядом со мной, с сигаретой, зажатой между пальцев, и слушал моё глупое нытьё.       Я рассказала ему всё: про учёбу по обмену, про то, как подтолкнула на это свою подругу, как она на меня обиделась и посчитала, что я втайне ото всех подала заявку. О том, что запуталась. Он внимательно слушал меня, не перебивая, изредка кивал головой и делал очередную затяжку.       — А если отбросить всё это, — после моего рассказа говорил мужчина, — подруг, преподавателей и всё твоё окружение в принципе, так, чтобы не осталось ни тех, кто обижается, ни тех, кто осуждает тебя или вообще даёт оценку твоим действиям. Ты бы согласилась?       Тяжело вздохнув, я уставилась вдаль. Здесь, за самым страшным зданием в городе, на его территории, располагался яблоневый сад. Его листья шелестели на ветру, в ветвях копошились птички, и иногда спелые розовые яблочки падали на землю с глухим звуком. Красивые скамеечки были расставлены по всей площади. Глядя на этот маленький зелёный островок природы, мне не хотелось вспоминать свои проблемы, однако именно этот маленький сад — прямое доказательство тому, что стоит пройти через всё жуткое и страшное, вызывающее ужас здание, чтобы прийти сюда и наконец обрести все ответы.       — Честно? Не знаю, — продолжая смотреть на сад, отвечала я, — все твердят, что это такая большая возможность, это пугает меня. Большая возможность влечёт за собой большую ответственность. Что если я не так хороша, как может показаться?       — Не попробуешь — не узнаешь, — пожал плечами Саша, доставая новую сигарету из пачки, — тебя выбрали, значит ты уже лучше других в своём деле. А ответственность, — он поднёс зажигалку к кончику сигареты, — ты учишься, тебе простительны ошибки. Хуже, когда ты их не совершаешь.       — Почему? — спросила я.       — Потому что ошибки помогают развиваться, становиться тебе лучше. Их нужно совершать сейчас. У тебя не будет сил на ошибки через двадцать лет. И совершать их негде будет, если ты сейчас не начнёшь.       — Я не хочу ошибаться, — прошептала я.       — В чём же причина? — поинтересовался Саша, глядя на меня, — все ошибаются.       — Родители бы не позволили мне бросить школу, — медленно говорила я.       Свесив голову с края кровати, я пыталась прочитать названия на корешках книг, стоящих на столе напротив. Чем был занят Йост, я не видела. Точно могу сказать, что он был рядом. Наш разговор плавно перетекал от одной темы к другой. В какой-то момент для меня открылся забавный, на первый взгляд, факт: артист не окончил школу.       — Образование очень важно, — отвечал Йост, — я не жалею о своём решении бросить учиться, но всё же это было неправильно.       — Да ну, — от такого положения становилось немножко дурно, буквы в глазах двоились, — будь у меня возможность, я бы поступила точно так же.       — Почему? — Йост приблизился ко мне и смотрел мне в лицо. Я попыталась поднять голову, однако в глазах резко потемнело, и я зажмурилась, жалобно хныча, — давай помогу.       Мужчина попытался взять меня за плечи, но я пресекла его попытку помочь, уверенно убирая его руки от себя. Поняв, что я не готова принять эту помощь, он поднял обе руки вверх.       — Я сама, — с тяжёлой головой и кряхтя как старушка, я всё-таки поднялась, преодолевая головокружение, и пересела к стене. Держась за голову, я заметила на себе взгляд, — чего смотришь?       Йост разглядывал меня с горящими глазами, с какой-то нежностью и умилением в них.       — Ничего, — быстро опустив глаза, он сел рядом, спиной облокотившись о стену, — так ты расскажешь, почему не любила ходить в школу?       — Сложно объяснить, — подбирала слова я, — дети, наши ровесники, сторонились меня и брата. У меня не было друзей в школе.       — Они обижали тебя? — поинтересовался Йост. Маленький лучик света выглянул из туч, попадая прямо ему в глаза, делая их ещё более нереальными.       — Нет, — не в силах оторваться от его красивых глаз, говорила я, — они скорее боялись. Или не понимали. Но хуже этого были учителя.       — Почему?       — Они нас в какой-то момент начали боготворить, ставили в пример остальным. «Самые умные дети в школе». Ты представляешь, как сильно нас стали после этого не любить? — детская обида просыпалась во мне, — хотя мы не были такими. Наши родители старались дать нам всестороннее образование — кружки, дополнительные занятия, много, очень много всего. Всё наше время уходило на знания, изучение чего-либо. Но как-то раз я получила оценку, намного хуже, чем обычно, и это расстроило мою любимую учительницу. Родители, конечно, виду не подали, но были тоже недовольны. С тех пор приходилось трудиться вдвое больше, лишь бы никогда не видеть это разочарование в глазах взрослых.       — Вы были идеальными в глазах старших, запретили себе ошибаться. Это нелегко, учитывая то, что вы были детьми, — Йост пожал плечами.       Солнечного света становилось всё больше в комнате, оно расползалось по стенам и теперь добиралось и до меня. Мужчина заметил мой ступор после его последней фразы. Глаза метались по комнате, цепляясь за разные предметы, в голове у меня возникали образы школы.       — Слушай, мы были идеальными, — я произносила каждое слово медленно, как зачарованная. Наконец, глаза уставились в одну точку на стене, я замедленно продолжала, — я никогда не думала об этом в таком ключе. Хорошо, что мне больше не приходится играть «идеальную ученицу».       — Ты уверена в этом? — в голосе артиста слышалось сомнение, — насколько я знаю, ты остаёшься хорошей студенткой.       — Это совсем не то же самое, — возразила я, — одно дело быть лучшей среди класса подростков в провинциальной школе. Другое дело быть среди таких же отличников, «идеальных» и талантливых людей. Мы все здесь — лучшие из лучших, но в этот раз я проигрываю.       — Ну-ну, — Йост легонько дотронулся до кончика моего носа, с мягкой улыбкой на губах он смотрел, как я морщусь и отворачиваюсь, — посмотрим что-нибудь?       — Алиса? — Далеко не сразу до меня дошло, где и с кем я нахожусь. Пришлось хорошенько проморгаться, чтобы понять, что передо мной сидит вовсе не Йост. Саша махал ладонью у моего лица. — Всё в порядке? Ты просто долго не отвечаешь…       Сигарета в моих пальцах истлела до самого фильтра, пока я пребывала в лабиринте из прошлого. Нервно сглотнув, я поднялась со скамеечки, выбросила окурок.       — Какой был вопрос? — спросила я, стоя напротив скамейки.       — Почему ты не хочешь ошибаться? — Саша тоже поднялся, подошёл ко мне ближе.       — Не люблю просто… — неожиданно для меня мужчина взял меня за руки, — …допускать ошибки.       — Никто не любит, — серьёзно ответил мужчина. Его внезапное прикосновение хоть и смутило меня, но ничуть не напугало. Он смотрел на меня сверху вниз самым добрым и понимающим взглядом. — Тебе не кажется, что ты изначально рассматриваешь эту ситуацию только с негативной точки зрения? Вдруг всё будет хорошо? К тому же, зачем твоему преподавателю регистрировать тебя без твоего ведома? Может, он хотел как лучше?       — Или хотел избавиться от меня, — мрачно подытожила я.       Руки Саши были тёплыми и мягкими. Мои же всегда холодные, и потому особенно приятно ощущение, когда они хоть на пару минут становятся теплее.       — Опять негатив, — тёмные глаза смотрели с укором. — Просто доверься этой системе. Я уверен, у тебя всё получится.       — Как можно довериться? Нет никаких гарантий…       — Это правда. Но когда-то ты доверилась мне, совершенно не зная, сдержу ли я данное тебе обещание. Как видишь, это было не так страшно, правда?       Мужчина попытался притянуть меня ближе к себе, я не сопротивлялась этому, не боялась того, что мне причинят боль или обидят, — в конце концов, это просто объятия.       — Иди сюда, — Йост протягивал ко мне свои бледные руки, в одной из них, крепко зажатая между пальцами, дымила сигарета.       Волна жара накрыла тело на пару секунд, будто я получила тепловой удар. Я крепко зажмурила глаза, съёжившись, вжимая голову в плечи. Руки сами вытянулись перед Александром, не давая тому приблизиться.       — Ты чего? — в смятении спросил он.       Приоткрывая глаза и осматривая обстановку вокруг, я пытаюсь убедить свой мозг в том, что это не он. Мне не о чем беспокоиться, только вот почему сердце вдруг так заколотилось, словно вот-вот выпрыгнет? Смотрю пару секунд на мужчину. Красивый, добрый и заботливый, он стоит сейчас передо мной и обеспокоенно перебирает варианты того, как мне помочь. Есть только один, но вряд ли Александр догадается. Выдыхаю, осматриваюсь по сторонам и молча иду к калитке, ведущей на выход со двора, оставляя прекрасного мужчину в ещё большем, чем до этого, изумлении.

***

      Поезд бесшумно и быстро нёсся по рельсам. Один за другим небольшие города и населённые пункты проносились передо мной, приближая меня к моей цели. Дорога занимает всего лишь пару часов, но и за эти пару часов я успела извести себя всевозможными размышлениями относительно моей жизни.       Разругалась с подругой, испортила отношения с преподавателем, сбежала от единственного поддерживающего меня человека, а теперь сбегаю и из города. Исчезнуть настолько, насколько это вообще возможно, — вот мой план. Мне кажется, всем так будет лучше. С телефона пропали все приложения, через которые со мной можно связаться, на звонки я не отвечаю.       Может быть, здесь мне станет чуточку легче? Монотонный, искусственный голос оповещает меня о том, что мы подъезжаем к конечной станции. К той, которая мне и нужна. Люди в вагоне засуетились, желая быть первыми, когда дверь его откроется. Слышатся шуршания, замки молний на чемоданах и дорожных сумках, закрываются книги и снимаются наушники. Где-то восхищённым голосом допрашивают родителей их дети, где-то совсем маленький ребёнок плачет на руках у своей мамы.       В последний раз я оборачиваюсь на пустое место рядом со мной, как будто каждый раз, поворачиваясь, я надеюсь увидеть там кого-то.       Поезд остановился, двери открылись. Люди, толкаясь, повалили на выход, а я вслед за ними. Уже стоя на вокзале, ищу глазами нужного мне человека.       — Алиса! — низкий и грубый мужской голос послышался из-за спины, заставляя подскочить от неожиданности. — Ну наконец-то!       Папа заключил меня в свои крепкие объятия, поднимая над землёй и широко улыбаясь. С детства я не любила, когда он делал так, но не признавалась в этом, потому что выглядел он в такие моменты ужасно счастливым. И вот, даже спустя много лет он продолжает так делать, хотя я давно выросла.       — Как давно я тебя не видел, — такие же чёрные, как у меня, глаза искрились радостью.       Он сразу же отобрал у меня дорожную сумку, и мы, минуя людей, пошли на парковку. В его чёрных усах начала проступать седина, а волосы становились реже. Но улыбка и эмоции оставались такими же, как раньше, когда я была совсем ребёнком, такими же, как до моего уезда в университет, такими же, как до смерти моего брата.       И хотя его не стало лишь этой зимой, приезжать я перестала намного раньше. Невыносимо было видеть, как он медленно разлагается, будучи ещё живым. Тяжело было смотреть на родителей, обычно активных и весёлых, на то, как они каждый раз ведутся на манипуляции моего брата, пытаются ему помочь. Скандалы и крики стали чем-то обыденным на каждые выходные, когда семья собиралась вместе.       Отец бесперебойно рассказывал мне о том, как они с мамой живут, о своих поездках на рыбалку, о том, как в одну из этих поездок поймал огромную щуку.       — Это то, что вы хотели мне рассказать? — с улыбкой спросила я. — Могли фотографию прислать.       — Так я присылал, — смутился папа, — но рассказать нам нужно вовсе не это.       Улыбка с его лица пропала, оставляя на нём лишь сосредоточенность на дороге. До конца поездки он больше ничего не рассказывал, лишь односложно отвечая на мои вопросы. Дом, в котором я выросла, стоял на противоположном конце города, и дорога до него занимала двадцать минут. Долгие двадцать минут, за которые я успела вспомнить каждую секунду того Рождества. Мамины слёзы, крики отца, скорая, приехавшая констатировать смерть и забрать тело брата. А ещё я, будто зритель жуткой театральной постановки, наблюдаю за всем происходящим.       — Приехали.       Из воспоминаний меня вытащил голос папы. Я даже не заметила, как мы заехали за ворота дома и как машина остановилась. На крыльце уже стояла мама. Подойдя к ней поближе, я увидела на её лице улыбку, обнажающую пару новых морщинок. Мы обнялись, и она осмотрела меня самым мягким взглядом. Её глаза сияли, будто она вот-вот расплачется.       Я прекрасно понимала: потерять ребёнка — очень тяжело и больно. У меня нет права осуждать маму за её переживания и эмоции. Однако ровно в тот момент, как мой брат перестал быть человеком, мамы у меня больше не было. Она перестала замечать меня, полностью погружаясь в траур по старшему ребёнку. Я терпела и не обижалась на неё, а спустя время точно так же, как и она, перестала думать о том, что мне всё ещё нужна её любовь и поддержка. Мы не виделись полгода, и когда после всех уговоров приехать домой я увидела её слёзы, то пожалела об этой поездке. Молча мы трое прошли в дом.       За вкусным обедом родители наперебой задавали вопросы, накопившиеся за долгое время. В перерывах между едой я отвечала на них, родители посмеивались с моих шуток, удивлялись моим рассказам, в целом внимательно меня слушали. Время проходило легко и весело, как мне показалось, все на какое-то время забыли о плохом.       — Так, — с набитым ртом начала я, — по-моему, вы хотели мне рассказать какие-то важные новости.       Родители переглянулись.       — Да, — ответила мама, — только пережуй сначала.       — Да ладно, — очередной кусок мяса оказался в моей тарелке, — я тоже хочу вам кое-что рассказать. Вы первые.       Родители отложили столовые приборы, переглянулись ещё раз, пока я продолжала накладывать на тарелку вкусную еду. Я даже не сразу заметила образовавшейся тишины, пока сама не оторвалась от стола.       — Мы подали документы на развод, — в полной тишине произнёс папа.       Лязг вилки и ножа о край посуды. Это я их выронила от неожиданности. Вилка полетела на пол, но никто не спешил её поднять. Мы молча сидели за большим круглым столом, перекидываясь встревоженными взглядами. Как я могла не заметить, что они не сидят рядом?       — И… что теперь? — осторожно спросила я.       — Мы продаём дом, — тихо сказала мама, — и разъезжаемся.       Неприятное чувство где-то в области груди не давало дышать, неприятный ком стал в горле. Жутко захотелось курить.       — Ясно, — сдавленным голосом ответила я, после чего встала из-за стола и направилась в прихожую за джинсовкой.       Вылетаю из дома. За ним располагался пологий спуск к реке, где я провела большую часть детства. Тяжело и больно. Иду до самого края деревянного мостика, рядом с которым пришвартованы разноцветные лодки, и, добираясь до самого края, сажусь на его деревянные доски, из кармана достаю пачку сигарет. Может, это и не самое лучшее решение, с учётом того, что родители о моей вредной привычке не догадываются, но теперь-то какая разница?       Поверить в это не могу. Как долго моя жизнь будет становиться всё хуже? Как будто всего произошедшего до этого не хватало и меня нужно добить окончательно. Самое дурацкое — я даже выражать эмоции больше не могу.       Вот так. Прожить больше двадцати лет вместе, преодолевать трудности, находить компромиссы, воспитывать детей, решать проблемы сообща и не смочь пережить очередную. И это спустя столько лет взлётов и падений вместе. Страх охватывал меня. Можно прожить половину жизни рядом с человеком и просто в какой-то момент осознать, что это конец. Вас больше нет.       Зачем люди любят, женятся, заводят детей, если в конце концов все остаются несчастны? Не любить — значит не разочаровываться и не испытывать боль. Не обрекать других на те же самые чувства. Только сумасшедшие могут соглашаться на такое. Двадцать два года (за исключением последних пары месяцев) я провела, не испытывая глубокой симпатии к кому-либо, значит, смогу прожить так ещё много лет. Опыт есть.       Прогуливаясь вдоль широкой реки, в кармане завибрировал телефон. Уведомление о новом сообщении Саши я смахнула в сторону и больше не стала ему отвечать. Никогда.       На улице уже стемнело. Как бы сильно мне не хотелось, чтобы родители не расставались, помешать им я не смогу.       Вскоре пришлось вернуться домой. Мне хотелось тихо прошмыгнуть мимо гостиной, в которой сидели родители. Всё было совсем как раньше, за исключением их скорого развода. Стоило двери защелкнуться, как они тут же обернулись на их заблудшую дочь. Они не говорили ничего, пока я усаживалась на самое дальнее кресло в комнате.       — Меня пригласили учиться по обмену, — я не знала, что мне ещё сказать, потому продолжала эту тему, — это была моя новость.       Мама с папой улыбнулись, крепко взялись за руки, глядя на меня.       — Куда? — поинтересовался отец.       — В Нидерланды.       — Поздравляю, — произнесла мама, и кажется, это первый за долгое время взгляд без слёз.       — Я не поеду, — пожала плечами я, — я хотела посоветоваться с вами, стоит ли ехать, но лучше останусь. Хочу поддержать вас в этот трудный период.       Они переглянулись тогда и промолчали. Всё остальное время, пока я была дома, мы проводили вместе, забыв о том, что предстоит нам всем пережить. Мы выбирались все вместе в город, ели мороженое в парке и смотрели вместе кино. Никто из нас никак не заикался о проблемах, слишком сильно боялись испортить последние счастливые мгновения нашей семьи. В воскресенье вечером они вдвоём провели меня до поезда. На шумном вокзале я видела их вместе в последний раз и такими запомню навсегда: немного нервные, изо всех сил стараются улыбаться и не показывать свои истинные эмоции. Тогда я впервые поняла, насколько сильно мы похожи.       А уже ночью, когда я оказалась на съёмной квартире и разбирала сумку, то нашла на самом дне белый конверт без надписей. Разорвав его с одной стороны, внутри я нашла записку, написанную двумя почерками — маминым, аккуратным и каллиграфическим, и неразборчивым папиным.       Дорогая Алиса!       Прости, что не сказали тебе этих слов напрямую. За всеми проблемами, навалившимися на нас в последние пару лет, мы совсем забыли про нашу прекрасную дочь. Мы не заметили, какой сильной ты стала. Как бы тебе сейчас не было тяжело, знай, мы всегда на твоей стороне, вне зависимости от того, в каких отношениях мы находимся. Всегда помни, что у тебя есть мама и папа, которые очень сильно тебя любят и ценят.       И в связи с этим мы бы очень не хотели, чтобы ты меняла своё будущее на прошлое. Вместе с этим письмом в конверте ты найдёшь банковскую карту. На ней достаточно денег для того, чтобы ты смогла пойти на языковые курсы и посмотреть самые красивые уголки страны, в которой проведёшь следующие полгода. Если понадобится ещё — скажи.       С любовью, твои родители.       После прочтения из конверта я вытащила небольшой кусок пластика с названием банка, неизвестного мне. Покрутив её в руках пару минут, я вздохнула.       Кажется, всё решено.