Hey, blondie!

      Первое, что я почувствовала, когда пришла в себя — воздух. Он был сухим и теплым, а вдыхать его было до ужаса приятно, особенно после обжигающе холодного морского бриза, который никак не согревался при вдыхании, резал дыхательные пути. Я жадно вдохнула поглубже, радуясь каждому мгновению вдали от холода.       Исходя из моего последнего воспоминания, я понимала, где нахожусь, и паника, как ни странно, меня не охватила. Так что открывая глаза, я совсем не удивилась, обнаружив себя в больничной палате. Свет приглушен и не бьет в глаза, за закрытым окном на Амстердам постепенно опускался вечер, а серые низкие облака, судя по всему, пришли в город вместе с нами и грозились разразиться осенним дождем.       Я стала осторожно осматривать свои руки — никаких иголок к ним подсоединено не было, и я с облегчением вздохнула. Больше всего в моей жизни меня пугал факт того, что совершенно незнакомый человек, пускай даже с добрым намерением, может запросто вонзить мне иголку в вену, а самым абсурдным в этой ситуации будет то, что таким образом мне помогают. Думая, как игла мягко входит под кожу, я поёжилась. Пора выбираться из логова пыток во благо человеку.       Тело неприятно ломило при любом, даже самом маленьком движении, однако я продолжала. Окончательно выпрямившись и стоя на твердом полу (а не на мокром песке, в который постоянно проваливались ноги!) в глазах слегка потемнело. Я проморгалась и пошла к выходу из палаты. Задерживаться здесь не хотелось ни на секунду.       За дверью оказался маленький больничный мир, ничего необычного: люди в белых халатах сновали по светлому коридору, медперсонал в темно-синем занимался своими, непонятными для простого обывателя делами, были здесь и обычные люди, может ждавшие кого-то, а может как и я, попавшие сюда по какой-либо причине. Все заняты своим делом, а я, глядя на этот мир, всё больше терялась. У кого просить помощи мне не ясно.       — Алиса! Ты проснулась!       Радостный и взволнованный голос заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности. Я совсем не заметила, как рядом у стен коридора расположились мягкие больничные сидения, тянувшиеся вдоль длинного коридора с двух сторон. С тех, что были ближе всего к моей палате, поднялся Йост, по-идиотски улыбаясь.       — Я позову тебе вра…       Не дожидаясь его ответа, я захлопнула дверь палаты, ограждая себя от шума за ней, но особенно ограждая себя от Йоста. Его поведение последние пару часов одновременно вгоняло меня в ступор и жутко бесило. Просить его о чём-то абсолютно бесполезно: всё равно сделает так, как надо ему. Избегать его у меня не выходит: находятся те, кто помогает меня отыскать. Уехать я вроде как, тоже не могу (не могу ли?). И, в конце концов, как себя вести с ним я не знала, тем более сейчас, после странной прогулки у берега моря.       Большим и указательным пальцем я надавила на закрытые веки, потирая их, прошла к кровати, села на край, глядя на соседнее здание за окном. Радость от вдыхания теплого воздуха испарилась. А ведь как было прекрасно пару минут назад радоваться такой мелочи! Просто дышать. Теперь, понемногу, груз реальности начинал сдавливать грудь и никакой кислород больше не мог заставить меня почувствовать счастье.       Да, дышать вновь, не мерзнуть и находится в тепле было безусловно приятно. Возможно это ощущалось бы обыденностью и не приносило столько восхищения, не барахтайся я в воде какое-то время назад. Кстати об этом. Сколько я уже здесь?

      — А-а, Алиса?       Я обернулась. В дверях стоял до безобразия красивый мужчина. Белая ткань халата только сильнее подчеркивала бледность его кожи. Светлые волосы аккуратно уложены, зелёные живые глаза смотрели спокойно и прямо на меня. Губы его были вытянуты в сдержанной улыбке. Редко можно встретить настолько красивого и ухоженного мужчину, а когда встречаешь, то испытываешь странную смесь из чувств: восхищение, негодование, замешательство. Такие лица можно встретить лишь на портретах богатых аристократов эпохи рококо и приближающейся Французской революции, и смотреть на такой портрет вполне естественно и органично, однако видеть такие лица в жизни было чем-то не совсем реальным, и оторваться было трудно.       — Шарль Гинсбур, твой врач на сегодня, — голос его бархатный, как мёд, лился и заполнял собой комнату, — могу ли я включить свет в палате?       — Конечно, — кивнула я, — а зачем спрашиваете?       Ощущение, будто я говорю с иллюзией, не покидало меня. Движения мужчины мягкие и плавные, я не заметила, как он подошёл ближе, и теперь я смотрела на него снизу вверх. В руках у него была пишущая ручка и какие-то бумаги, их он неспешно отложил в сторону.       — Как вы себя чувствуете? — Мой вопрос остался без внимания врача. Из нагрудного кармана халата он вытащил небольшой фонарик, включил его и направил свет прямо мне в зрачки. Помимо неприятного света от потолочного светильника, в мои глаза бил свет его фонарика. Инстинктивно я зажмурилась, но врач мягко попросил:       — Пожалуйста, откройте глаза.       Я смотрела прямо в свет, настолько, насколько это вообще возможно. Затем приятный голос просил следить за пальцем другой руки. Кажется, с этими тестами мне удалось справиться.       — Н-нормально, — чуть нервничая, ответила я. От яркого света в глазах прыгали тёмные пятна, и как бы долго я ни моргала, пришлось перестать обращать на них внимание.       Тогда мой врач коротко кивнул, и мы перешли к другим тестам. Мужчина мягко взял меня за запястье своей тёплой нежной рукой, нащупал пульс, который явно становился сильнее.       — Вы знаете, где находитесь? — Спустя полминуты спросил он, выпустив наконец мою руку.       — В больнице?       Он снова кивнул.       — Мне нужно послушать твои лёгкие.       Это уже была не просьба. Врач стянул стетоскоп с шеи, жестом показывая повернуться к нему спиной. Неловким движением я приподняла ткань больничной одежды. А где тогда моя одежда?!

      Холодный металл коснулся кожи на спине, заставляя меня скривиться, однако мужчина не видел этого и продолжал слушать мои глубокие вдохи и выдохи. По ощущениям, длилось это долго: от такого дыхания начинала кружиться голова.       — Ещё нужно измерить вам давление, — наконец сказал он и удалился из палаты, оставляя меня наедине с моей озадаченностью.       Только дверь хлопнула, как я потянулась к резинке больничных штанов и, прикусывая губу, слегка оттянула её. Всё как я и думала.       — Блять.       Не знаю, услышал ли это красавчик-врач, когда вновь оказался на пороге. Теперь в руках он держал маленький прибор, видимо, для измерения давления. И всё повторилось, только теперь он присел на край кровати, взял мою руку и чуть выше локтя моя рука оказалась сжата липучками аппарата.       — А почему это делаете вы, а не медсестра? — поинтересовалась я.       Какая-то кнопка была нажата длинными белыми пальцами, и руку постепенно сжало ещё сильнее, но это не особо волновало меня.       — Мне показалось, что тебя не стоит тревожить лишними людьми, — он поднял взгляд от прибора и посмотрел на меня, улыбаясь шире, чем в первый раз.       Интересно, сколько пациентов реагируют на него так же, как и я? Наверное, все; в другое поверить будет трудно. Его голос был словно успокоительное — если бы он пустил по моим венам яд, при этом уверяя, что это лекарство, я бы безоговорочно верила, как и в то, что он действительно не считает необходимой помощь медперсонала.       Тонометр противно запищал, прерывая наш зрительный контакт. Красивый врач снова вернул всё своё внимание к моему состоянию, обделяя вниманием меня саму.       — Давление низкое, — озадаченно протянул он.       — А… а оно всегда такое, — выходя из гипноза изумрудных глаз, пробормотала я.       — Правда?       — Вроде как, — пожала плечами я.       — Ладно, что же, — очередной показатель был записан в бумаги, с которыми он пришёл. — Что-нибудь болит?       — Да, — оживлённо ответила я, запрокинув голову и указав на точные места, где болит, едва касаясь их своими пальцами, — вот здесь.       Врач попросил вернуться в нормальное положение и стал щупать меня за шею, надавливая сильнее, чем это делала я. Я слегка поморщилась.       — Организм ослаблен, возможна простуда, потому болит шея, — его руки перешли дальше, к затылку, продолжая прикасаться к коже, — если поднимется температура, примете парацетамол. И побольше тёплой жидкости.       — Ладно, — улыбнулась я мужчине, — я могу идти домой?       Мне показалось, что этот вопрос смутил его. С минуту мы просто молчали. Я не понимала, почему он медлит с ответом: со мной явно всё в порядке, даже если у меня простуда, это не повод оставаться в больнице, судя по рекомендациям. Да и кому вообще в здравом уме хочется задержаться здесь дольше, чем того требует медицина?!       Мужчина тяжело вздохнул, опустив глаза на секунду.       — Понимаете, вы попали сюда по не совсем обычной причине. К тому же, вас привезли после звонка в службу спасения. А это требует от меня задать вам несколько вопросов.       Я тяжело вздохнула. Ну конечно, обойтись без неприятностей мне не удастся. К ним я уже привыкла так же, как и к неудобным вопросам, постоянной неловкости и совершенному непониманию своих чувств и просто самой себя. Поэтому я была готова и уже вполне спокойна.       — Поэтому вы делали всё сами? — нервно усмехнулась я, — чтобы мне было комфортнее?       — Да. Это моя работа.       Внутри меня появилась уверенность в том, что и сам он появился здесь неспроста — такому человеку легко доверить любой, даже самый страшный секрет. Благо, таких у меня не осталось.       — Как ты оказалась в воде?       Я выгнула бровь. Будь я действительно уязвима в данную минуту, это был бы слишком резкий вопрос. Над тактичностью доктору Гинсбуру следовало ещё поработать.       — Ну, я бежала по берегу, обо что-то споткнулась и… оказалась в воде.       — Вы уверены, что упали сами?       Я изогнула одну бровь.       — Да, уверена.       — Если вам нужна помощь, то вы можете её получить. Здесь вы в безопасности.       Тяжёлый вздох, сначала мой, а затем его. Честно говоря, слышать о том, что я в безопасности, надоедало. Нельзя быть в безопасности, зная, что на тебе нет белья, которое ты надевала сегодня утром, не думая о том, что вечером окажешься в больнице, твоя одежда неизвестно где, а мобильный отобран мужчиной за дверью, который собственно и позвал врача.       По поводу того, как я оказалась в воде, я соврала. Я сама пошла в воду. Зачем? Пожалуй, ответа нет. Мне просто хотелось уйти от разговора, а более умного плана отступления я не придумала.       Как можно поверить в безопасность, если даже ты сам не знаешь, в какой момент ты сам подвергнешь себя угрозе?       — Мне не нужна помощь, я просто хочу домой, — искренне ответила я.       Просмотрев свои записи ещё раз и окинув палату взглядом, мужчина ответил.

      — Ну хорошо. Пара бюрократических моментов — и мы тебя отпустим. Твой парень ждёт тебя за дверью. Я его позову, ты не против?       Мой… кто?       После моего лёгкого и не совсем осознанного кивка врач легко поднялся, прошёл к выходу, только выходить не стал, а лишь высунул голову, после чего за ним в дверях показался Кляйн. Ну а кому же ещё там быть…       — Алиса, — доктор Гинсбур снова обращался ко мне, — я могу оставить тебя наедине с твоим молодым человеком?       И вот, я сижу на больничной койке, смотрю то на бесподобно красивого молодого врача, то на чересчур радостного Йоста и понимаю, что могу прямо сейчас вывалить всю правду о том, почему я на самом деле оказалась здесь, расписать в мельчайших деталях прошедшие несколько часов, и вряд ли после этого Йост сможет ко мне приблизиться. Это ведь как раз то, чего я хочу в последнее время. Однако я совершенно не понимаю, почему вместо этого я киваю головой в ответ на вопрос врача и молча наблюдаю за тем, как он выходит, оставляя нас одних.       — Я привез тебе одежду.       Мне только сейчас бросилось в глаза, что Йост был с рюкзаком. Он опустил его на край кровати, доставая из него прозрачный пакет, где была аккуратно сложена одежда. Моя одежда. Двумя пальцами я медленно подтянула пакет к себе, рассматривая его содержимое. Ничего необычного — джинсы, майка и тёплый серый свитер.       — Йост, — пакет хрустит, пока я из него достаю сухую одежду. Мужчина не смотрит на меня в этот момент, доставая ещё и пару моих кроссовок. Смысла задавать вопрос, откуда у него всё это, нет, здесь явно чувствовалось вмешательство Маурин, а возможно и Софии, — Боже, я убью девочек…       — За что? За то, что они не хотели, чтобы ты ехала домой в мокрой одежде? — спокойно доставая ещё какие-то вещи, говорил Йост. Он выглядел измученным, глаза красные, и он шмыгал носом почти постоянно, — не бойся, в твоей одежде я не копался.       — О, большое спасибо, что сказал, — саркастично ответила я, — может, если бы я ещё заранее знала, куда ты меня потащишь, тебе бы не пришлось возиться здесь со мной? Как думаешь?       Он сделал резкое движение, ударяя рюкзаком о край кровати. Его губы сжимаются, на лице появляется гримаса раздражения.       — Спасибо, что напоминаешь, мне действительно приятно слышать о том, как я в очередной раз проебался перед тобой, — огрызнулся Йост.       Впервые за осень злой была не только я, это даже немного радовало. Мужчина продолжал доставать какие-то вещи, мало относящиеся к ситуации: ключи, зарядка от телефона, какие-то бумажки. Всё резкими движениями бросалось на постельное бельё, а сам Йост казался жутко злым и разочарованным. Вновь во мне проблеснула маленькая надежда, что я наконец смогла оттолкнуть его от себя. Небольшая упаковка оказалась в его руках, только её он не кинул, а аккуратно и медленно, не глядя в глаза, протянул мне в руки.       — Просто дай мне сделать вид, что я загладил свою вину. Я надеюсь, на это у тебя хватит терпения.       Упаковка буквально оказалась всучена мне прямо в руки, после чего Йост быстрыми шагами вышел из палаты, мягко закрыв дверь. В палате снова повисла тишина, как до моего выхода из неё. Я опустила голову, посмотрела на то, что было у меня в руках.       Носки? Очень тёплые, почти такого же цвета, как и свитер рядом. Я перевела взгляд в стену напротив, нервно хохотнула. Ну, по крайней мере, они сухие.       Подписав бумаги у стойки главной медсестры, мне выдали ещё один прозрачный пакет, только этот был с ручками, названием больницы и стикером с моим именем и сегодняшней датой. Внутри него, в воде и беспорядке плавала моя одежда и проводные наушники. Замок сверху не позволял влаге выйти наружу, и ещё пять минут после выдачи вещей я задумчиво всматривалась, как под давлением моих пальцев вода перетекала из одной части пакета в другую. Одежда была тяжёлой и не объёмной из-за воды, которую впитала, и мне с трудом верилось, что в ней я смогла самостоятельно выбраться из воды.       — Идём? — Йост вновь появился из ниоткуда, и снова глуповатая улыбка.       Хотя я в этот момент не была лучше, держа перед глазами пакет с вещами и наблюдая за тем, как единственная пара наушников погибает, отрывая меня от собственного маленького мира и заставляя пребывать на парах не только телом, но и сознанием.       После вопроса мужчины я посмотрела по сторонам, в надежде, что обращение было не ко мне. У поста лишь стояла женщина, принявшая мои подписи и выдавшая вещи, она покачивала головой в лёгком сочувствии, остальные же были слишком далеко и занимались своими делами. Я сглотнула скопившуюся во рту слюну и почувствовала боль в горле. Очень плохой знак, потому я повторила действие и убедилась в реальности боли.       После всего, что было сегодня, мне не то чтобы не хотелось идти куда-то с Кляйном, я скорее боялась. Как когда ты однажды случайно обожглась о кипяток и теперь боишься включать горячую воду. Судя по заботе, которую он ко мне проявлял, плавать меня больше не повезут — муторно, да и сезон не пляжный. Губы искривились в улыбке. Нервозной и тупой.       — Отдай мне мой телефон, — говорю я, глядя на вечерний город за окном и протягивая свою ладонь в его сторону.       Мы сидели в такси, почти как это было раньше. Только теперь простая поездка пробирала на неловкость, словно по какой-то причине твои планы были нарушены, и ты чувствуешь дискомфорт от этого. После сегодняшнего дня я была жутко уставшей, а всё тело ломило не сильной, но неприятной болью. Каждое движение отзывалось головной болью, и я до сих пор чувствовала озноб.       Наконец, ладонь тяжелеет, я чувствую родные царапины на стекле телефона, автоматически палец оказывается на кнопке разблокировки, но стоило увидеть экран, как я тут же пожалела об этом: уведомлений слишком много для обычного четверга.       — У тебя руки холодные, — заметил Йост.       — И что? — безразлично ответила я.       — В машине на полную включена печка, — с тихим вздохом ответил артист, — как ты себя чувствуешь?       Я ничего не ответила, спрятав телефон в карман пальто, которое Йост любезно накинул на меня на выходе из больницы, после чего поплотнее укутал шею шарфом, так, что он немного душил. Было бы странно чувствовать себя хорошо после такого странного дня. Столько эмоций и чувств зародилось и сгорело сегодня, невозможно вспомнить всё. Да и нет никакого желания. Стереть бы себе память, стереть бы её всем, кто знает меня.       Помимо одежды и наушников утонула и пачка сигарет, но её даже не было в пакете. Оказавшись на метафорическом дне, я падала ещё ниже. Веки жутко тяжёлые, однако стоило закрыть их, как глаза обжигало неприятной болью. Осталось только одно желание: свернуться клубочком где-то в углу маленькой пустой комнаты и тихо расплакаться.       Его рука появилась перед лицом, прикоснулась ко лбу, заставляя невольно вжать шею в тело, поморщиться. Но деваться некуда: я сидела на самом краю, и дальше только за дверь.       — Не трогай меня. — Грозясь удариться носом в стекло, я отвернулась от его руки.       — Алиса, я хочу помочь тебе, — я услышала щелчок отстегнувшегося ремня безопасности. Йост подсел ближе ко мне, и в кончиках пальцев появилось едва ощутимое тепло. Мои ослабленные руки он держал в своих таких же. Сколько бы я ни пыталась сопротивляться, сил больше не было.       А может, я и не пыталась.       — Когда я уехал, то думал, что так будет лучше для тебя. Именно поэтому я ничего не сказал и молча исчез. Теперь я понимаю, что это ошибка. Не хочу быть не рядом с тобой.       Даже сквозь слабость я понимала, насколько это приятные, но несвоевременные слова. Я бы отдала всё, чтобы услышать их летом, когда топила свою боль в алкоголе, не видела солнечного света и пряталась от осознания, что его здесь нет.       А теперь, пройдя через все стадии разрыва, опустошённая и без сил, я видела ситуацию по-другому.       — Я выбирала тебя, когда тебе было плохо. Я выбирала тебя, когда было плохо мне. А ты… Ты не выбрал меня даже тогда, когда всё наконец наладилось. Более того, своим уходом ты лишил права выбрать тебя снова.       Машина остановилась. Мои руки были освобождены, холод к ним возвращался.       — Это не мой дом, — сказала я.       — Да, знаю, — тут же произнёс Йост, — здесь живу я.       После всего, что было сегодня, да и не только сегодня, я не могу даже спокойно доехать до дома. Всё тело ныло от осознания предстоящей дороги до дома, в горле встал ком обиды, в глазах скапливались слёзы. Я больше не злилась на него. Я злилась на себя, потому что это я позволяю случиться всему этому, позволяю доверять и быть обманутой. Даже после всего, что было, я поверила ему, села с ним в машину. И в его глазах даже не заслуживала своего мнения. Боль в горле напоминала о себе постоянно, дышать становилось всё труднее. Собрав последние силы в кулак, я заключила:       — Значит, доберусь до своего дома сама.       Замок двери щелкнул, холодный воздух ударил прямо в лицо. Я резко и быстро поднялась на ноги. В глазах тут же потемнело, а озноб только усилился.       Я даже не поняла, как быстро он оказался рядом.