Мятная орхидея

Чонгук поцеловал первым. Смело, но с лёгкой дрожью. По-настоящему. Вложив в поцелуй всё, что бурлило внутри. Желание. Растерянность. Страх. Притяжение. Признание. Тэхён ответил на поцелуй. Глубоко. Настойчиво. Срываясь на рваные вдохи. Чонгук всхлипнул в его губы и подался ближе. Доверие. Отдача. Полное растворение. Поцелуй был подобен спичке, брошенной в давно просохшее поле. Взрыв — резкий, жаркий, бесповоротный. Тэхён зарычал где-то вглубине горла, не в силах больше сдерживаться. Ладонь метнулась к затылку Чонгука, затерявшись в его волосах. Их губы встретились с новой силой, уже неосторожно, неосознанно. Дико. Жадно. Почти болезненно. Воздух между ними больше не пах орхидеями и мятой — он пылал. Тэхён перевернул их, прижав Чонгука к постели, его бедра — между своими. Альфа теперь не просто знал, что его омега где-то рядом — он чувствовал его под кожей, в крови. Сердце колотилось, грудь сотрясалась от дыхания, но Тэхён не остановился. Руки скользнули под рубашку Чонгука — не в поиске дозволения, а в желании почувствовать. Кожу. Тепло. Его. Чонгук застонал, задохнувшись в поцелуе, и вцепился в Тэхёна — будто хотел утащить его с собой в это пламя. Альфа его звал. И омега отвечал, изгибаясь под ним, принимая, подчиняясь, но не теряя своей силы. — Тэхён.. — хрипло сорвалось с губ омеги. Он не просил остановиться. Он звал. Он хотел. И альфа услышал. Глаза Тэхёна потемнели. Он склонился к шее Чонгука, вдыхая его запах. Запах течного омеги. Но Тэхёну хотелось увидеть кое-кого ещё. Голос Кима стал хриплым, вкрадчивым, тягучим от желания: — А если я поставлю тебе метку? Он наклонился ближе, губами почти касаясь его шеи, и чувствовал, как вздрогнули мышцы Чонгука под его ладонью. Глаза напротив распахнулись мгновенно. Не затуманенные, не подчинённые — холодные, осознанные, колкие, такие знакомые. В этот момент сквозь пелену инстинктов прорвался сам Чон Чонгук — тот самый, властный, опасный и по-своему прекрасный. — Я оторву тебе хуй, — выдохнул он, тихо, отчётливо, будто шепчет проклятие. — И отправлю его твоему клану. В коробочке. С цепочкой. И табличкой: «Долбоёб, забывший, с кем имеет дело». Молчание повисло, натянутое, как тетива. А потом Тэхён рассмеялся — коротко, хрипло, с надрывом, будто это было самое прекрасное, что он слышал за всю ночь. Смех сорвался с губ почти с болезненной нежностью. — Вот ты где, — нежно промолвил он. — Глава Чон. В следующее мгновение он резко склонился и провёл языком по пахучей железе Чонгука. Тело под ним дёрнулось. Чонгук застонал сдавленно, будто весь воздух из него выбили. Его ладони вцепились в плечи Тэхёна. — Ким… блядь… — прохрипел он. И Тэхёна повело. От того, как Чонгук дышал, как дрожал, как не мог больше ни бороться, ни сдерживать свои желания. Альфа выл от восторга. От права быть рядом. От того, что этот омега — сильный, опасный, непокорный — хочет именно его. Запах — горький, пряный, с терпкой, почти ядовитой нотой орхидеи — врывался в лёгкие, обволакивал изнутри, туманил разум. И ледяная мята переплеталась с этим безумием, сливаясь в нечто новое, дикое, плотное, как грех. Тэхён уже не думал. Только чувствовал. Чонгука. Его вкус. Сладкий, терпкий, как будто созданный, чтобы доводить до безумия. Тэхён облизывал его железу с той самой грани, на которой всё ещё можно остановиться. Но это уже было не просто желание. Это было одержимостью. Жадной, нетерпеливой. Как голодный зверь, он прихватывал губами чувствительную кожу, оставляя влажные, горячие следы, чуть прикусывая — ровно настолько, чтобы Чонгук вздрагивал всем телом. Во рту ныло. Клыки царапались по дёснам, простреливая болью небо. Нет. Ты не должен. Ты не имеешь права. Чонгук под ним был подобен огню. Словно живое пламя, прижатое к коже. Сгибался, задыхался, цеплялся за Тэхёна пальцами — будто его тело больше не принадлежало ему. Ногти оставляли следы на спине Тэхёна, но тот только сильнее наваливался сверху, шепча над ухом: — Как же ты вкусно пахнешь.. А Чонгук… таял под ним. Медленно, мучительно, сладко. Тело уже не слушалось, каждая клетка отзывалась на прикосновения Тэхёна жаром, дрожью, влажным дыханием, что сбивалось всё сильнее. Он пытался держаться. Хоть за что-то. Хоть за иллюзию контроля. Но всё — ускользало. И тогда — на грани, между стоном и криком, на последнем вздохе самоконтроля — он взорвался. Резким движением он скинул Тэхёна с себя, сам тяжело дыша, оседлал его бёдра, прижимаясь коленями с силой, будто хотел вдавить, вплавить в матрас, оставить на нём свою метку — телом, голосом, взглядом. Тэхён застыл. Всего на мгновение. Лежал, раскинувшись на спине, дыхание сбилось, грудь вздымалась. Его глаза были полны удивления, восхищения и... необузданной жажды. А Чонгук — нависал над ним. Раскалённый. Лохматый. С губами, припухшими от поцелуев. С глазами, в которых горела смесь ярости и вожделения. Чонгук резко склонился, впиваясь губами в шею Тэхёна, прямо в железу. Без клыков, но с той же силой, что могла бы оставить ожог. Тэхён задохнулся, захрипел, выгибаясь ему навстречу. — Погоди, Чонгук… — сорвалось с его губ. Но Чонгук уже не слышал слов. Или делал вид, что не слышит. Язык скользнул по коже — резко, влажно, будто срывая последнюю оболочку. Он посасывал железу, облизывал, оставляя цепочку влажных, горящих засосов, как будто метил. Стирал с Тэхёна всё — статус, самообладание, голос. Всё, кроме его — своего — запаха. Он поднял глаза. И Тэхёна едва не вывернуло изнутри от этого взгляда. Влажные, опухшие от ласк губы. Несколько прядей, прилипших к вспотевшему лбу. Тяжёлое, рваное дыхание. И глаза — дикие, горящие, как у хищника, что загнал добычу и теперь решает, с чего начать. — Ты против? — Чонгук говорил низко, грудным голосом, чуть хрипло. — У тебя кто-то есть? Тэхён сглотнул. Он не знал, что сильнее: желание ответить или инстинкт замереть. — Нет у меня никого. Я вообще… мятный, свежий, блядь, девственный листочек. Тэхён смотрел на него с тем самым полунахальным ожиданием — словно проверял, дразнил, ожидая, что Чонгук отшатнётся, усмехнётся, обесценит, уколет. Но Чонгук не усмехнулся. Он замер. И смотрел — молча, неподвижно, почти хищно. Как будто всё понял. Или всё уже знал. Потом — медленно, нарочито, будто смакуя каждое движение — его ладонь потянулась к горлу Тэхёна. Скользнула к железе. Пальцы ощутили подушечками тепло, пульсацию, уязвимость. И вдруг — резко, точно — ноготь царапнул кожу. Тэхён всхлипнул. Тело содрогнулось от неконтролируемой дрожи, пальцы вцепились в простынь, как будто только она держала его в этой реальности. — Точно никого? — прошептал Чонгук. Тихо. Почти ласково. Но в голосе — тьма, сталь, требование. Безапелляционная власть. Альфа Тэхёна заскулил. Омега Чонгука — рычал. — Блядь… — Тэхён выдохнул, — не было. И не будет. Не после этого. Не после него. Тело Тэхёна горело, будто изнутри его охватило пламя, и даже воздух в комнате стал вязким, тяжелым — пахнущим орхидеей и мятой, будто дурман в венах. Он не мог думать. Только чувствовать. Только ждать. А Чонгук... смаковал каждую секунду. Тянул. Издевался. Наслаждался властью. Палец снова скользнул по железе — мягко, кругами, почти не касаясь, будто обманом. Но в этой почти-нежности таилась пытка. Медленная, сладкая. Тэхён сорвался. Глухой стон вырвался, предательски, и в тот же миг Чонгук склонился к его уху и хрипло выдохнул: — Ты дрочил на это, Тэхён?.. На меня? Тэхён вздрогнул всем телом. Челюсть сжалась. Он хотел отвернуться, но Чонгук не дал. Уперся бедром — плотно, нагло. — Представлял, как я шепчу тебе подобные вещи? — Голос стал глубже, ниже. — Как сажусь на тебя. Голый. Разгорячённый. Как выгибаюсь на твоем члене и прошу ещё? Пальцы Чонгука скользнули по его животу, ногти царапнули кожу — не больно, но ощутимо, оставляя следы, мурашки, вспышки жара. — Представлял, как я срываюсь? Как стираю с тебя всё до последней черты. До последней капли контроля? И тут же — резко, внезапно — Чонгук толкнулся бедрами, вжимаясь в него с силой, от которой Тэхёна затопило, как ударной волной. Тэхён зашипел, вцепившись в талию, будто пытался вдавить Чона в себя. — Блядь... — выдохнул он. — Да. Представлял. Доволен? Чонгук провел языком по нижней губе, не отрывая взгляда от его глаз. Дерзко. Грязно. — Доволен. — Чонгук провел языком по нижней губе. — Теперь трахни меня, Тэхён, пока я сам не сделал это с тобой. И в этот момент всё оборвалось. Тэхён вдавил Чонгука в матрас с такой силой, что тот выдохнул сквозь стиснутые зубы. Глаза Кима блестели. Расширенные зрачки, влажные губы, тяжёлое, неровное дыхание. Он дрожал — от дикого, звериного сдерживания, которое вот-вот прорвётся. Чонгук лежал под ним, растрёпанный, рубашка распахнута, грудь вздымается, кожа горит — но он смотрит вызывающе, будто нарочно подталкивал. Ну же. Давай. Возьми меня, если сможешь. И Тэхён взял. Он впился губами в шею, спускаясь ниже — к железе. Поцелуи были не просто жадными — голодными, как будто он не просто хотел Чонгука, а нуждался в нём, как в воздухе. Он водил языком по железе, потом ловил её зубами, оставляя красные отметины. Моё.

Затем Тэхён опустился ниже, оставляя за собой мокрые тропинки поцелуев. Его язык скользил по дрожащей коже Чонгука, ловя каждый его вздох, каждую едва слышную мольбу, сорвавшуюся с пересохших губ. Добравшись до его груди, Тэхён обвёл языком один из чувствительных сосков, нежно, лениво, будто смакуя его вкус. Чонгук дёрнулся и глухо застонал, вцепившись пальцами в простыню. Тэхён медленно сомкнул губы вокруг соска, посасывая, легко покусывая, вызывая в Чонгуке невыносимую волну возбуждения. — Тэ... — выдохнул Чонгук жалобным, сорванным голосом. Тэхён продолжил ласкать — сначала один сосок, потом другой, поцелуи сменяли друг друга — то нежные, ласковые, то чуть более грубые, с лёгкими прикусами, от которых Чонгук едва не стонал вслух. Каждый новый поцелуй, каждое прикосновение отзывались в нём взрывами жара. Всё тело горело, плавилось под ласками, каждый нерв дрожал от напряжения. Казалось, сам воздух между ними натянулся до предела. Чонгук задыхался, отчаянно цепляясь за реальность, но Тэхён методично разрушал её — касанием, дыханием, медленными кругами языка, горячими поцелуями, заставляя его теряться всё глубже. Альфа наслаждался каждым дрожащим вздохом омеги. Ладони крепко удерживали его бёдра, не давая ему увернуться, не позволяя сбежать от невыносимого, сладкого напряжения, что росло в теле. Медленно, с нарочитой ленцой, Тэхён провёл языком вниз от груди, вдоль рельефа живота, чувствуя, как под его губами вздрагивает нежная кожа. Чонгук едва дышал. Его пальцы мёртвой хваткой стискивали простыню, суставы побелели от напряжения. Ким довольно усмехнулся, ощущая, как Чон едва держится на краю. Он целенаправленно дразнил его — короткими, тёплыми поцелуями вдоль линии пресса, затем ниже, к пупку. Оставляя нежные, но горячие следы там, где кожа была особенно чувствительной. Каждый поцелуй был пыткой. Сладкой и жестокой. Когда Тэхён достиг низа живота Чонгука, тот резко втянул воздух. Его бедра непроизвольно подались вверх, к источнику жара, но сильные ладони Тэхёна тут же зафиксировали его, прижимая обратно к матрасу. — Не так быстро, глава Чон, — прошептал Ким, едва касаясь губами самой кромки брюк, что ещё оставались на омеге. Тэхён позволил себе ещё один долгий поцелуй прямо на нижнюю часть живота — так низко, что Чонгук едва не всхлипнул вслух, выгибаясь под ним всем телом. И тогда альфа, наконец, поднял на него глаза. Глаза омеги были затуманены страстью. Альфа знал: омега полностью принадлежал ему в этот момент. Каждой клеткой. Каждым вздохом. Тэхён задержал взгляд на Чонгуке чуть дольше, чем нужно. В этом взгляде читалось всё: восхищение, голод, нежность и... болезненная жажда обладать. Медленно, будто смакуя каждый миг, он наклонился снова. Касаясь губами края брюк Чонгука, а затем — неторопливо, с предельной аккуратностью — начал стягивать их вниз, пальцами зацепляя ткань за бедра. Чонгук дрожал. Его тело, вздрагивающее от каждого прикосновения, было подобно натянутой до предела струне, готовой порваться от одного неверного движения. Тэхён словно чувствовал это и специально замедлялся, обжигая кожу лёгкими поцелуями там, где только что проходила ткань. Открывая для себя каждый новый дюйм обнажённой плоти. Когда брюки оказались где-то у щиколоток, Тэхён помог Чонгуку избавиться от них окончательно, отбросив ткань прочь. Ким слегка отстранился, чтобы посмотреть на него. И замер. Чонгук был прекрасен. Распластанный по кровати, раскрасневшийся, с рассыпанными по подушке тёмными волосами, со следами поцелуев, укусов, отметин, сияющих на светлой коже. Его грудь тяжело вздымалась, а запястья бессильно лежали вдоль тела, словно он уже не мог — не хотел — бороться. Альфа облизал пересохшие губы. Моё. Внутренний голос, звериный и алчный, рокотал в его груди. Он наклонился, целуя Чонгука в изгиб бедра. И когда омега дернулся, издав неосознанный всхлип, альфа усмехнулся. — Расслабься, орхидея, — голос был бархатным, опьяняющим, словно яд, что действовал медленно и неотвратимо. Тэхён скользнул ладонью по бедру Чонгука. Всё ближе и ближе к источнику пульсирующего желания. Омега не выдержав, хрипло застонал. — Не прячься от меня, — хрипло, обволакивающе, безапелляционно шептал Тэхён. — Хочу слышать всё. И Чонгук сдался. Он раскрылся для него, как цветок, позволив себе стонать, дрожать, трепетать под каждым прикосновением. Тэхён пил эти звуки, вбирал их в себя, словно самый драгоценный эликсир. Он осыпал его бедра поцелуями — каждое касание было пыткой, растянутой на долгие, невыносимые мгновения. Чонгук уже не понимал, где кончается боль и начинается удовольствие. Он был оголён до самого сердца. Тело омеги было горячим, истомлённым, и в то же время требовательным — словно само просило ещё. Облизнув губы, Тэхён опустился ниже. Омега сам развёл бедра, безмолвно впуская альфу как можно ближе. Туда, где среди влажной кожи, пульсировало возбужденное кольцо мышц — ещё один источник наслаждения омеги, откуда исходил сводящий с ума аромат орхидей. Густой. Тёплый. Обволакивающий. Альфа низко зарычал, коснувшись губами этой области. Чонгук вздрогнул всем телом. — Тэхён... — прошептал он. — Не дразни... Тэхён улыбнулся уголком губ. — Хочешь, чтобы я облизал всего тебя здесь, орхидея? — голос его был обволакивающе низким, хриплым. Чонгук дрожал, глухо всхлипывая от нарастающего наслаждения. — Блядь... Да. — сорвалось с его губ, отчаянно. — Хочу. Тэхён медленно провёл языком по кольцу. Чонгук захрипел, выгибаясь под ним. А потом Тэхён, чувствуя, как в груди у него всё вибрирует от желания, медленно, осторожно проник языком внутрь кольца — глубже, запечатывая там свой запах. И тогда Чонгук резко вскрикнул, захлебнувшись воздухом. В одну секунду тело омеги вспыхнуло жаром. Из пахучей железы в воздух рванули потоки свежих, сладких феромонов, наполнив комнату их густым, плотным ароматом. Тэхён застонал, пьянея от запаха Чонгука. — Вкусный..Сладкий.. — шептал он, снова и снова проникая языком в кольцо мышц, не давая Чону ни секунды на передышку. Чонгук, потерявшись в ощущениях, цеплялся за его волосы, за руки, за что угодно, лишь бы не утонуть в этом безумии. — Блядь... Ким...Не так.. Сильно.. Кольцо мышц дрожало, пульсируя от страсти, и под языком Тэхёна начало раскрываться, как бутон. Ведомый течкой и обостренный ласками Тэхёна, Чонгук почувствовал как из того самого места между ног начинает течь густая вязкая смазка. Тёплая, сладкая, пахнущая пьянящими орхидеями. Тэхён на секунду замер. А потом низко, срывающимся рыком зарычал, вжимая лицо между ног Чонгука. Словно охваченный безумием, альфа жадно слизывал выделяющийся нектар омеги, вбирая его языком, втягивая в себя — жадно, жёстко, так, будто хотел пропитать этим вкусом каждую клетку своего тела. Орхидеи. Чистый, густой аромат, смешанный с солью кожи и жаром страсти. Тэхён не мог насытиться. Ему казалось, что чем больше он вбирает в себя вкус Чонгука, тем сильнее сходит с ума от желания. Он проникал внутрь снова и снова, зацепляя языком капельки сладкой орхидеи и глухо стонал, прижимаясь лицом к кольцу мышц Чонгука. — … Чонгук... ты сведёшь меня с ума, — с хрипом выдохнул он, проводя горячим дыханием по коже. — Мой сладкий... мой омега. Чонгук под ним стонал, едва осознавая, где он. Он дрожал всем телом, словно безвольная кукла, отдаваясь каждому прикосновению, каждой капле тепла, исходящей от Тэхёна. И с каждым новым движением языка, с каждым новым глотком нектара из кольца — феромоны Чонгука усиливались. Комната будто погружалась в тёплый туман, где существовали только они двое. Тэхён слышал, как Чонгук стонет под ним, обмякая, теряя рассудок. Мой. Мой. Мой. Одержимость альфы только нарастала. Влажными губами он медленно прижался губами к кольцу мышц, обжигая горячим дыханием, словно хотел вжечь в него свой след. Чонгук под ним едва держался — его тело вздрагивало при каждом прикосновении. Дрожь, невнятные стоны, искры под кожей… он был весь на грани. Тэхён поднялся выше, к подрагивающему от желания твердому члену. Его язык прошелся по всей длине, оставляя на нём влажные следы. С каждым новым движением он словно "запечатывал" Чонгука, как свою собственность, слой за слоем впечатывая в его кожу мяту — терпкую, ледяную, как ночь после снежной бури. Альфа чувствовал, как омега под ним начинает источать ещё больше орхидейных феромонов. Комната словно заполнилась цветами. — Ты чувствуешь это? — прошептал Тэхён, осыпая поцелуями его бедра. — Ты пахнешь мной... И орхидеями... Это самый прекрасный аромат, который я когда-либо знал. Чонгук всхлипнул, цепляясь за простыни. Ему хотелось раствориться в этом ощущении — в этих руках, в этих губах, в этом тепле. Тэхён снова припал губами к его члену и жадно начал вбирать в рот головку, словно утверждая: моё, моё, только моё. Чонгук задрожал, срываясь на задушенные стоны. — Хватит.. А то я скоро.. Тэхён приподнял голову и взглянул на Чонгука снизу вверх. Чон был великолепен в своей уязвимости: раскрасневшийся, дрожащий, с руками, сжимающими простыни так, что костяшки пальцев побелели. И пах — так, что у Тэхёна кружилась голова. Орхидеи, сладкий омежий жар и его собственная мята, уже пропитавшая кожу Чонгука. Моё. Моё. Моё. Тэхён приподнялся и обхватил его лицо ладонями, заставляя Чонгука посмотреть на него. Руки дрожали. От едва сдерживаемого желания. От трепета, с которым он касался его. — Скажи мне, если хочешь, чтобы я остановился, — хрипло выдохнул Тэхён. Чонгук вскинул на него затуманенный взгляд — туманный, мокрый, жаждущий большего. И еле слышно прошептал: — Не хочу. Этого было достаточно. Тэхён обхватил его бёдра и подался вперёд — медленно, аккуратно, настойчиво — он вошёл в него. С громким стоном Чонгук запрокинул голову назад, цепляясь за него, как за единственную реальность. Горячо. Тесно. Невыносимо. Тэхён замер, позволяя Чонгуку привыкнуть, нежно поглаживая его по бёдрам. И когда альфа почувствовал, как тело под ним чуть расслабилось, он начал двигаться. Медленно. Глубоко. С невыносимой осторожностью — и вместе с тем с безумной потребностью быть ещё ближе. Каждый толчок вырывал у Чонгука очередной стон. Сдавленный, жалобный, срывающийся с губ вопреки всем попыткам сдержать его. Тэхён терялся в нём. В его теле. В его запахе. В его звуках. Это было больше чем просто плотское наслаждение. Это было что-то... живое. Связывающее их. В какой-то момент Чонгук приподнялся навстречу ему, с трясущимся вдохом, с растерянной попыткой обнять крепче — впустить глубже. И Тэхён не выдержал. Альфа навалился сверху, прижимая омегу к себе всем телом, обвивая руками, вжимая в постель, входя в него снова и снова, глубже, сильнее, безумнее, вбирая его целиком в своё объятие. И омега отвечал ему стонами, криками, дрожью, царапинами ногтей на спине альфы. Тэхён наклонился к его лицу. — Я так хочу пометить тебя... — голос сорвался в хрип. Чонгук застонал от особенно глубокого толчка и хрипло пробормотал: — Сделай это — и я выбью твои клыки. Прямо с корнями. И они снова столкнулись — губами, телами, жаром. В этом поцелуе не было нежности. Только притяжение. Только безмолвное «я не могу больше терпеть». Руки шарили. Ногти рвали. Простыни скомканы, подушки сбиты, из-за окна глядела ночь — чёрная, будто ждущая, чем всё это кончится. А кончилось тем, что они всё-таки отдались друг другу сполна. Громкий сдавленный стон удовольствия. Один. Второй. Сотня последующих. И Ким Тэхён — тот самый, сдержанный, терпеливый, воспитанный альфа — рухнул, окончательно позволив своему зверю наконец-то дорваться до своего. А Чонгук принял его. Омега дрожал, пальцы стискивали плечи, губы выдыхали: ещё, да, давай, сильнее. И всё растворилось в этот миг. Комната. Кланы. Обязательства. Их взаимная ненависть. Остались только они. Альфа и омега. Мята и орхидея. И ночь, полная захрипевших стонов, хрустящей жадности и срывающегося «ещё…»