Мятная орхидея

После душа Чонгук почувствовал себя неожиданно… уместно. Будто не гость в чужом доме, а кто-то, кто имеет право на тёплое полотенце, на свою кружку, на воздух в этих комнатах. Волосы ещё были чуть влажными, кончики цеплялись за шею. Надев свою пижаму, он прошёл по коридору, собираясь просто лечь в свою кровать, но, проходя мимо спальни Тэхёна, остановился. Дверь была приоткрыта. Внутри горел свет настольной лампы. Сам Тэхён лежал, полулёжа, на постели, прислонённый к подушкам, с книгой в руках. Выглядел так, будто ничего другого в этот момент и не существовало — только он и эти страницы. Чонгук постоял секунду в дверях, а потом… бесшумно подошёл и, не говоря ни слова, аккуратно забрался в постель рядом. Подтянул колени к груди, коснулся плечом плеча альфы и склонил голову, заглядывая в раскрытую книгу. Тэхён никак не отреагировал. Не посмотрел, не усмехнулся, не поднял брови. Просто перевернул страницу — чуть медленнее, чем обычно, давая Чонгуку дочитать. Чон выдохнул тихо — наполовину от облегчения, наполовину от чего-то другого. А потом вдруг негромко прочёл вслух: — «Согласно последним исследованиям, эмоциональная устойчивость беременного омеги напрямую связана с уровнем тактильного и гормонального контакта с альфой. Однако важно, чтобы этот контакт происходил по обоюдному желанию, без давления или чувства долга…» Он замер, словно сам не ожидал, что начнёт читать. Тэхён молча перевернул следующую страницу. Следующая строка показалась Чонгуку почти абсурдно личной: — «Сон рядом с альфой может стабилизировать ритм сердца омеги, особенно в первом триместре. Рекомендуется…» — он осёкся, смущённо отстранившись. — Эм… ладно. Забавно. Тэхён не реагировал, продолжая листать страницу за страницей. Чонгук иногда пальцем задерживался на каком-то абзаце, иногда качал головой, иногда тихонько фыркал — «ну да, конечно, как будто всё так просто». Тэхён снова перевернул страницу, и Чонгук заметил, как раздел называется: «Практические советы на каждый день: забота, близость и гормональный баланс». Он тихо хмыкнул: — Как будто это мануал к какому-нибудь… устройству. Тэхён приподнял бровь: — Ты имеешь в виду, что к тебе нужен технический подход? Чонгук от возмущения ткнул его локтем в бок. Тэхён усмехнулся. Чонгук, после короткой паузы, снова прочитал вслух: — «Нежное прикосновение к пояснице и поглаживания по бокам могут стабилизировать уровень окситоцина. Это особенно полезно при тревожности или тошноте в первом триместре…» Он замолчал и нервно дернул уголком губ. — Это так конкретно, что мне теперь придётся думать об этом каждый раз, когда ты просто мимо проходишь. — Может, мне теперь вообще не подходить ближе, чем на два метра, — с деланным ужасом произнёс Тэхён. — Мало ли, окситоцин подскочит. — Не смейся, — буркнул Чонгук, хотя сам уже зажимал губы, чтобы не рассмеяться. Они замолкли. Тэхён вдруг сунул книгу в руки Чона и устроился поудобнее на кровати. — Прочти вслух следующую страницу. — Сам читай. — У тебя голос приятнее. И Чонгук, сердито выдохнув, начал: — «Массаж определённых участков тела может способствовать расслаблению и усилению выработки эндорфинов. Особенно эффективными считаются касания в области шеи, плеч, а также…» — он сбился, сдавленно икнул и захлопнул книгу, приложив её к груди.— …Они серьёзно? — Подозреваю, что да, — спокойно сказал Тэхён, будто речь шла о сельскохозяйственной энциклопедии. — А где, кстати? Что там дальше было? — Не скажу, — Чонгук откинулся на подушку, отворачиваясь, уши снова налились алым. — Сам читай, раз так интересно. Тэхён взял книгу и закрыв ее положил на тумбочку, затем щелчком выключил свет лампы. Комната сразу наполнилась тишиной и темнотой — тёплой, не пугающей. Только еле слышный гул за окном, да дыхание — своё и чужое. — Ты уже засыпаешь? — раздался голос Чонгука, глухой, почти шёпот. — Нет. А ты? — Теперь уже нет. — Он чуть улыбнулся. — Я всё думаю… Когда ты успел прикупить книгу про беременность омег? Тэхён медленно выдохнул, словно подбирая ответ. — Вчера вечером я ездил в книжный. Было поначалу немного неловко, но ради нашего ребёнка и тебя, Чонгук, я должен был узнать про все нюансы беременности. Ведь позаботиться о твоем комфорте — мой главный приоритет. Тишина снова повисла между ними. Чонгук повернулся на бок, лицом к Тэхёну. — А если я всё испорчу? Случайно. Или… если мне станет страшно, и я начну отталкивать? — Мы всегда сможем попробовать вновь, — спокойно ответил Тэхён. — Помнишь, что я сказал тебе вчера? Я больше не отпущу тебя, орхидея. Как меня ни отталкивай, я прилип к тебе как банный лист. Чонгук долго молчал. Потом едва слышно промолвил: — Звучит как… что-то очень правильное. — Возможно. Или как человек, который понятия не имеет, что делает, но очень старается. Он услышал тихий смешок. Почти облегчённый. — Тэхён? — М? — В детстве я боялся альф. Не всех. Просто… их тел. Реакций. Их громких голосов. Резких запахов. Самой их сущности. — А меня? — Ты не пахнешь опасностью. Даже когда напрягаешься. Ты пахнешь… как дом. — Я рад. В голосе Тэхёна послышались теплые нотки. Тишина тянулась долго. Комфортная, обволакивающая. Но Чонгук шевельнулся, не в силах удержать на языке то, что всё это время свербело внутри. — Помнишь последний отрывок из книги, что я прочел вслух? — начал он нерешительно, голосом, чуть дрожащим от напряжения. Тэхён повернул голову в его сторону. — Конечно. Ты покраснел как персик. Мило. — Не мило, — пробормотал Чонгук и вдохнул поглубже. — Там… речь шла не просто о «расслаблении». — Так, — спокойно сказал Тэхён. — О чём именно? — …Речь шла о возбуждении эрогенных зон. Одновременном. Особенно… если стимулировать пахучую железу на шее. И… и там внизу. Последнее слово прозвучало почти шёпотом. Тэхён молчал. И это молчание обожгло больше, чем если бы он рассмеялся или удивился. Оно было… слишком осмысленным. — Если ты когда-нибудь… захочешь, — прошептал Тэхён, — просто скажи. Воздух стал тягучим. Как мёд, оставшийся на губах. Как будто в комнате внезапно стало тесно от эмоций. От чувств, которые долго не выговаривались. От желания, что зреет не в теле, а глубже — в самой сердцевине. Чонгук сглотнул. Шея вспыхнула жаром. Он лёг ближе. Его плечо коснулось груди Тэхёна — и в этом прикосновении не было ни смущения, ни тревоги. Только молчаливое разрешение. Я здесь. Я не убегу. Тэхён почувствовал это. Вдохнул. И его ладонь медленно легла на живот Чонгука. Неуверенно — но без колебаний. Как будто касаясь святого. Или чего-то слишком хрупкого, чтобы спешить. Чонгук не отстранился. Он просто дышал — глубже, будто настраиваясь. А Тэхён начал гладить. Круговыми движениями, едва касаясь, через тонкую ткань пижамы. Будто слушал его дыхание не ушами, а кожей. Будто учился наизусть его ритму, его волнению, его теплу. Запах мяты усилился. Стал ярче, свежее. Как прохладный ветерок, пробежавший по обнажённой шее, он напоминал летние вечера и то первое мгновение, когда прикосновение приносит облегчение, а не тревогу. Чонгук втянул воздух, как будто этот запах был для него глотком воды после долгого, пыльного дня. И покалывание, нежное и упрямое, поползло вверх из низа живота. Медленно. Сладко. Тяжело. Дыхание сорвалось. Стало прерывистым, уязвимым. Тэхён услышал это. И его ладонь сдвинулась ниже — к самой кромке пижамных брюк. Осторожно. Почти невесомо. Но достаточно близко, чтобы сердце Чонгука сорвалось с ритма. И всё же — он не отпрянул. Не замер. Только выдохнул чуть громче. И в этом выдохе… В этом запахе орхидеи, ставшем гуще, насыщеннее, с медово-пряной глубиной — было нечто большее, чем просто ответ. Это был зов. Аромат наполнил комнату. Лёгкий, обволакивающий пар, стелящийся по простыням, проникающий под кожу. Тэхён вдохнул. Медленно. Глубоко. И выдохнул хрипло, почти с трепетом — будто не ожидал, что желание может быть таким. — Тэхён… — тихо, как шёпот во сне. — Что? — отозвался он так же приглушённо. Чонгук протянул руку. Коснулся его шеи. Почувствовал, как там, под кожей, пульсирует кровь — медленно, уверенно. И, прежде чем Тэхён успел произнести хоть слово — он потянулся вперёд. И поцеловал. Медленно. Несмело. Как будто пробует тёплую воду губами, прежде чем нырнуть с головой. И Тэхён — не колебался. Он ответил. Поцелуй был тёплым, мягким, сдержанно-робким — но под поверхностью таилась жадность, ещё не расправившая крылья. Чонгук робко приоткрыл губы. И Тэхён скользнул внутрь — не спеша, слушая, как дрожит его дыхание. И ловил каждое движение, каждый оттенок. Омега задохнулся. Едва заметно, как дыхание в полутьме. И всё же этот тихий стон, сорвавшийся прямо в губы альфы, ударил в самое сердце. Тэхён замер на долю секунды. Глубоко внутри что-то сжалось, с надрывом треснуло — словно давно сдерживаемое желание наконец позволило себе проснуться. Он наклонился ниже, опираясь локтем в матрас, осторожно распределяя вес. И медленно, с уверенностью, что пришла вместе с тишиной, углубил поцелуй. Его губы стали смелее. Он скользил, прикусывал, чуть втягивал губу омеги — пробуя, дразня, затягивая, как будто всё это — изысканный ритуал. И Чонгук позволял. Даже больше — он ждал. Его голова покоилась на подушке, волосы растрепались, касаясь щеки. Ресницы дрожали, как лепестки, сдерживающие росу. Он выглядел беззащитным. Нежным. И в этой уязвимости была такая пугающая, завораживающая притягательность, что у Тэхёна перехватило дыхание. Пальцы Чонгука сжались в ткани пижамы, в самом боку Тэхёна — как будто искал точку опоры, чтобы не утонуть в собственных чувствах. Он плавился под каждым касанием. Каждый новый поцелуй длился дольше. Становился тягучим, почти вязким, как мёд на тёплых губах. Они встречались, скользили, отступали на мгновение — и снова находили друг друга, как будто забыть было невозможно. Тэхён целовал его не спеша. Смаковал. Изучал. Каждое движение было признанием — не в словах, а в дыхании между ними. Тишину заполняли звуки. Едва слышные, но такие живые. Приглушённые стоны, неуверенные вздохи, хрипловатое дыхание. Чонгук приоткрыл глаза. Тёмные, влажные, блестящие от напряжения, они встретились со взглядом Тэхёна — глубоким, насыщенным, будто пропитанным всем, что тот не осмеливался сказать вслух. И тут же — вновь зажмурился. Словно жара, разливающегося по груди, было слишком много. Словно прикосновение взгляда оказалось не менее обнажающим, чем поцелуи. Ладонь Тэхёна зарылась пальцами в волосы Чонгука, медленно провела по затылку и остановилась у основания черепа. Он ласково сжал пряди и слегка потянул на себя, обнажая шею. И поцеловал туда — в изгиб, в место под ухом, где тонко пульсировала артерия. Чонгук задрожал. От того, что всё происходящее было слишком. Слишком близко. Слишком нежно. Слишком про него. — Такой красивый, — прошептал Тэхён, словно это было не признание, а молитва. Он говорил медленно, вплетая слова в кожу. — Такой нежный… тёплый.. Его губы скользнули к уху Чонгука, и дразняще прошлись по мочке, когда он прошептал: — Я с ума схожу от тебя… Слова застревали в горле Чонгука, смешивались с дыханием. Вместо них — судорожный вдох. Тонкие пальцы вцепились в пижаму Тэхёна, а колени чуть приподнялись, инстинктивно тянулись ближе, хотя он сам не осознавал, насколько стал податливым. Тэхён всё чувствовал. И не торопил. Он продолжал целовать: волосы, висок, щёку. Потом снова — шею. И снова — ухо. С каждым поцелуем Чонгук всё больше таял. Он то зажмуривал глаза, то раскрывал губы в беззвучном стоне, сжимался, как будто хотел спрятаться, и тут же тянулся ближе, в поисках тепла Тэхёна. Чон не говорил «не останавливайся». Не просил. Но его тело молило за него: через дрожь, через губы, через каждую клетку, что отзывалась на ласку словно на зов. И Тэхён слышал. Чувствовал. Отвечал. В воздухе усилился запах орхидеи, такой тёплый, такой глубокий, с примесью чего-то влажного, пряного — почти как дыхание после слёз. Тэхён мягко провёл ладонью по его волосам, аккуратно отводя тёмные пряди с лба, как будто ему позволили дотронуться до чего-то священного. Он наклонился и вновь поцеловал — на этот раз за ухом. И Чонгук не выдержал — едва слышный, дрожащий стон сорвался с губ, словно этот поцелуй задел что-то слишком личное. Пальцы омеги скользнули вверх по руке Тэхёна, задержавшись на запястье. Ни упрёка, ни просьбы. Просто прикосновение — будто ему нужно было убедиться, что альфа настоящий. Тэхён накрыл его ладонь своей и прижал к сердцу. Стук был медленный, ровный — как обещание, как спокойствие, как тепло. — Ты не обязан ничего говорить, — продолжал он, — Я всё и так чувствую. Тэхён целовал вновь — мягко, неспешно, в каждую точку на лице Чонгука, где кожа особенно тонкая, особенно чувствительная. Лоб. Щёку. Краешек брови. Чонгук не знал, как правильно дышать. Казалось, каждое прикосновение Тэхёна перестраивало весь его ритм — то замедляло, то пускало сердце вскачь. Ты так осторожен… Почему это сводит с ума сильнее, чем если бы ты был напористым? Чонгук сжал пальцы на его запястье чуть крепче, не в просьбе, не в страхе, а просто потому, что иначе не знал, куда девать чувства. Они лились из него, как вода из треснувшего сосуда. Чонгук никогда не думал, что можно так жадно хотеть близости и при этом — так бояться выдать это вслух. Тэхён приподнялся чуть выше, взглянул на него — внимательно, вдумчиво, с оттенком чего-то почти святого. Пальцами медленно коснулся его щеки, провёл вдоль скулы — так, будто гладил лепесток. — Ты всё время такой колючий, — прошептал Ким с улыбкой, будто делился маленьким секретом. — И я уже привык к тебе такому. А когда ты снимаешь свою броню… только для меня… и смотришь вот так… Тэхён не договорил. Что-то сжалось внутри — от слишком сильного, от слишком настоящего. Он выдохнул, почти беззвучно, и вместо слов снова опустился к губам омеги. Осторожно, бережно. Как будто извинялся за то, что не сказал. И благодарил — за то, что чувствует. Чонгук тоже выдохнул в этот поцелуй — тепло, робко. И шёпотом, будто боялся расплескать смысл, сказал: — Я… только с тобой такой. Больше — ни с кем. Тэхён замер. Словно мир немного накренился. Что-то внутри у него затрепетало — волной, мятной, яркой, густой. Запах резко стал насыщеннее — будто сам воздух вспыхнул и потянулся к омеге. Слишком сильно. Слишком насыщенно. Слишком ярко. Чонгук, моргнув, с усмешкой ткнул его пальцем в щеку: — Эй. Ты сейчас всю комнату зальёшь этой своей мятой. Тэхён рассмеялся. — Не могу остановиться, — признался он. — Это всё ты. Чонгук ткнул его пальцем в щёку снова, мягко, чуть сильнее. — Перестань светиться, как ёлка. — Вернулась моя колючая орхидея, — усмехнулся Тэхён. Он притянул Чонгука ближе. Просто уткнулся лбом в его висок, обвивая его руками. Некоторое время они молчали. Всё вокруг будто замедлилось — даже ночь. Чонгук прижался носом к ключице Тэхёна. — Мне нравится лежать вот так. — Мне тоже, — отозвался Тэхён и закрыл глаза. Запах мяты, переплетенный с цветущей орхидеей, больше не был пьянящим. Он стал спокойным — как летнее утро. Согревающим. Безмятежным. Они лежали вот так, в обнимку, пока всё внутри не стихло до ровного, почти синхронного ритма двух тел. И ночь, казалось, дышала вместе с ними.