я всегда протяну тебе руку

Ловя на мушку силуэты снов,

Смеётся и злорадствует любовь.

И мы с тобой попали на прицел

Антон страдает от жёсткого джетлага. За прошедшие дни он привык жить по алтайскому времени, что сыграло с ним злую шутку, когда самолёт наконец приземлился в Курске. Вернее, прямо после приземления самолёта, конечно, всё было более-менее нормально, но вот потом стало совсем худо. Останавливаться, правда, ему никак нельзя. Не теперь, когда он находится так близко к маме. Так что приходится игнорировать своё откровенно паршивое состояние, прикладывая неимоверные усилия, чтобы не только запихнуть в себя еду, волшебным образом наколдованную данной Эдом скатертью-самобранкой, но и удержать её внутри. Арсению же джетлаг оказывается совершенно нипочём, что довольно странно, если вспомнить, что он немного рептилия, а те вряд ли так уж приспособлены летать на самолётах и резко менять часовые пояса. Но факт остаётся фактом — Арсений свеж, бодр и с сочувствием смотрит на Антона своими невозможными глазами, что является преступлением и добавляет тому вдвое больше страданий, потому что представать перед человеком, который нравится, в таком неприглядном виде совершенно не хочется. — Думаю, теперь можно и клубок достать и идти по нитке, — заявляет Арсений, скручивая скатерть-самобранку, остатки еды на которой испарились так же, как и появились вообще изначально, — по волшебству. Клубок этот, по правде говоря, здорово облегчил им задачу, потому что начал вдруг невообразимо ярко светиться холодным серебром, стоило им только оказаться на Центральном автовокзале Курска. Прямого транспортного сообщения ни с одной Арсеньевкой, разумеется, по закону подлости не было. Но, как заверила кассирша, можно было добраться до ближайших к каждой населённых пунктов и поймать попутку. Ну или пройти километров десять-пятнадцать, что, конечно, в контексте расстояния, которое они уже преодолели, представлялось пустяковой задачей. Но было всё же нежелательно. Билеты они купили сразу до всех городков, ведущих к Арсеньевкам, чем немало кассиршу удивили. А затем, исключительно благодаря волшебному клубку, начавшему вдруг светиться ещё сильнее возле одного из нужных автобусов, сделали свой выбор. Стоит ли говорить, что в душном транспорте Антону стало ещё хуже и он неиронично боялся, что его вырвет, хотя от проблем с вестибулярным аппаратом никогда не страдал. Такое хреновое состояние выглядело максимально странно, словно само мироздание было против того, чтобы Антон добрался до цели. Но, даже будь он суеверным и склонным ориентироваться на знаки судьбы, всё равно бы не отступился, потому что спасти маму — его безусловный приоритет. В идеале ещё и Арсению не навредить. А в части сохранения собственной жизни нужно уже смотреть по ситуации. И из-за того, что сдаваться Антон не намерен, как бы сильно его ни подводил организм, он теперь и сидит на небольшой полянке, отойдя километра на два от городишки, название которого, разумеется, не запомнил за ненадобностью. — Да, — соглашается Антон, вспомнив, что Арсений предлагал ему план действий. — Это хорошая идея. Мне кажется, что нужно идти вдоль дороги, но клубок лишним не будет, вдруг на пути встретится какая-нибудь развилка. Это очень, очень сложный монолог, с учётом его состояния, и Антон весьма гордится тем, что смог его всё-таки озвучить. Арсений, разумеется, прекрасно видит, что ему не только не полегчало, но и стало со временем ещё хуже. Может, это и не джетлаг вовсе, а какая-нибудь более смертоносная фигня. По крайней мере, Антону кажется, что он умирает, и это даже не излишняя драматизация. — Можем ещё посидеть, — сочувственно предлагает Арсений. Скатерть он убирает в свой огромный походный рюкзак и садится в брюках прямо на примятую траву. — Нет, — упрямо качает головой Антон. — Нужно идти. Он не пытается назвать причину, потому что всё, в сущности, понятно и без слов. Каждая секунда промедления теперь кажется настоящим кощунством, и Антону плевать, скольких сил ему будет стоить движение вперёд. — Не будет ничего хорошего, если ты придёшь туда, где её держат, в таком состоянии, — пытается воззвать к голосу разума Арсений. Но тот Антону давно помахал ручкой, ещё на турбазе Эда, в общем-то, так что прислушиваться к нему теперь даже немного лицемерно. Раньше надо было думать. Заранее, ещё до того, как весь этот пиздец случился. Вообще-то, намного, намного раньше. Не рваться за этой четырежды блядской столичной жизнью, оставляя маму одну в Воронеже. Быть с ней рядом, может, и не живя вместе, но имея возможность видеться каждый день, а не просто раз в неделю созваниваться и приезжать изредка по праздникам, отмазываясь холодным: «Ма, ну билеты сейчас дорогие, сама понимаешь». Мама понимала, естественно. Она всё всегда понимала, отлично зная своего сына, даже в те моменты, когда Антон сам себя не понимал. И видела прекрасно, что дело было вовсе не в деньгах. А в чём — Антон и сам не знает. Он вообще больше ничего не знает наверняка. Кроме разве что того факта, что, если с ней что-нибудь случится, он себе этого никогда не простит. — Я в порядке, — бормочет Антон с нажимом, давая понять, что разговор окончен. Арсений качает головой словно бы даже как-то разочарованно, но больше ничего не говорит, прекрасно понимая, что спорить сейчас — безнадёжная совершенно затея. — Можешь на меня опереться, — предлагает он участливо. — И как это будет выглядеть? — мрачно усмехается Антон. — Пойдём в обнимочку на радость проезжающим мужичкам-работягам? Только отпизженными нам быть и не хватало. В голубых глазах Арсения вспыхивает обида, и Антон понимает, что крупно облажался. Не стоило этого говорить, особенно таким тоном. Арсений же не виноват в том, что Антон любого прикосновения к нему боится как огня, опасаясь не выдержать гнёта собственных чувств и вывалить всю чёртову правду прямо вот так, умирая от джетлага, на поляне с немного пожухлой травой где-то на окраине Курской области. — Арс, прости… — всё же пытается исправить ситуацию Антон. — Не стоило вот так на тебя срываться… — Да нет, — безразлично жмёт плечами Арсений. — Ты прав. Со стороны это будет выглядеть странно. Он, конечно, пытается сделать вид, что всё в полном порядке, но Антон всё равно замечает, что он после этой неосторожно брошенной фразы снова зажимается, привычно прячась в себе. Больше всего Арсений напоминает сейчас ту версию себя, с которой Антон познакомился в самом начале своего долгого пути, по дурости попав в чужой капкан. И винить за это, кроме как себя, больше некого. Так что теперь Антона убивает не только джетлаг, но и чувство вины, обрушившееся с двойной силой. Если раньше ему было стыдно только перед мамой, то теперь и перед Арсением. — Не грузись из-за меня, — мягко и негромко говорит тот. — Я совершенно не обижаюсь. Ты сейчас на нервах, так бывает. Ну естественно, Арсений, отличающийся невероятным даром читать Антона как открытую книгу, прекрасно всё замечает, поразительно точно определяя новый повод для загонов, в который мозг радостно вцепился, словно это лучшее для него лакомство. Только вот от этого понимания и принятия легче нихуя не становится. — Я не гружусь, — вздыхает Антон, доставая из пачки сигарету. — Просто жалею о сказанном. Он не пытается вложить в это какой-то подтекст и не имеет вовсе в виду, что хотел бы с Арсением сейчас пообниматься. Но звучит всё равно так, словно именно об этом он и говорит. И, пожалуй, это не так уж далеко от истины. — Знаешь, — начинает Арсений даже как-то задумчиво. — Иногда даже простые объятия могут исцелять. Позволишь? Антон забывает не только о том, что надо идти, но и как дышать. Просто застывает на месте как вкопанный, недоверчиво косясь на Арсения. Тот держит спину ровно и выглядит невозмутимым, но смотрит изучающе, будто ответ на поставленный вопрос для него действительно очень важен. — Да, пожалуйста, — просит Антон, и голос его в этот момент предательски надламывается. Ему настолько страшно, что вот-вот начнёт трясти. Он боится не удержаться, боится рассказать Арсению всю правду или, чего доброго, вообще расплакаться. Но, когда чужие прохладные руки осторожно обхватывают его поперёк груди, все тревоги разом отступают куда-то на задний план. Антону хорошо и спокойно так, как не было очень давно. И, несмотря на то что Арсений, как обычно, немного холодный, от его объятий исходит осязаемое тепло. Сколько они так стоят, Антон не знает. Сам он прекратить это объятие оказывается не в силах и даже машинально кладёт подбородок Арсению на плечо. И по росту тот оказывается для этого идеально подходящим, словно они совпали как детальки в странном человеческом пазле. Арсений не возражает, вместо этого вдруг начиная осторожно гладить Антона по волосам. И, честное слово, простоять так хочется вечность. Когда Арсений всё же отстраняется, Антон с удивлением понимает, что у него больше ничего не болит.

𓆙 𓆙 𓆙

Когда Арсеньевка наконец показывается на горизонте, солнце уже висит низко и греет очень слабо. Антон бросает быстрый взгляд на смарт-часы, наконец начавшие работать, и отмечает, что дойти удалось к пяти вечера, что не так уж и плохо. От одного взгляда на родную деревню болезненно щемит сердце. Она выглядит иначе, чем в его детских воспоминаниях. Не такая большая (в ней домов-то от силы двадцать), не такая величественно красивая, но всё равно именно что родная. Если у Антона когда-то и существовал во всём белом свете дом, то только здесь, в избушке с резными ставнями, где по утрам сладковато пахло кипячёным молоком, которое бабушка грела специально для него, приговаривая, что мальчонке нужны силы. Серебристая ниточка успевшего практически полностью размотаться клубка призывно мерцает в траве, увлекая Антона за собой. И от мысли, что он наконец добрался, проделав невообразимо долгий путь к месту, которое всегда было для него самым близким в мире, глаза неприлично для тридцатипятилетнего мужика пощипывает. — Готов? — уточняет Арсений, глядя на Антона с какой-то нежностью даже, что ли. Он, вероятно, опять безошибочно считывает чужие эмоции и вполне искренне за него радуется, понимая, что совсем скоро главная причина тревог, донимавших в последние дни, наконец-то исчезнет. Антон не готов совершенно, потому что к этому нельзя подготовиться. Но он, держа крошечный клубочек, решительно делает шаг вперёд. К знакомому и милому сердцу дому ноги несут сами. Пару раз Антон спотыкается, а затем, даже сам не заметив как, переходит на бег. Сердце бьётся радостно, и на душе у Антона отчего-то совсем не тревожно. Он дома, он идёт к маме, рядом Арсений, и всё у него обязательно будет хорошо. Арсений не бежит, разумеется, но довольно быстрым шагом следует за ним, как-то по-змеиному скользя по земле. И каким-то удивительным образом абсолютно от Антона не отстаёт. Правда, добраться до дома всё же не удаётся, потому что перед ними неожиданно вырастает не особенно высокий, но крепко сложенный молодой мужчина, которого Антон едва не сбивает с ног. — Господи, и куда только несёшься! — восклицает тот недовольно, а затем с подозрением окидывает взглядом сначала почему-то Арсения, а затем и Антона: — О, Шаст, ты, что ли? И только на этом моменте Антон понимает, что лицо этого мужчины кажется смутно знакомым. Требуется время, чтобы в памяти всплыл образ тощего нескладного мальчишки со светло-русыми волосами, с которым Антон на пару ловил бабочек и даже несколько раз храбро сбегал на речку без разрешения родителей. — Журавль? — несмело уточняет он, немного устыдившись. Вспомнить удаётся только детскую кличку, но никак не имя друга. Возможно, ещё и потому, что вряд ли Антон в ту пору вообще к нему по имени обращался. — Ага, — подтверждает тот, сверкнув белозубой улыбкой. А затем вдруг неожиданно заключает в по-медвежьи крепкие объятия, дружески похлопав по спине. — Я думал, и не вспомнишь. Ты к нам сюда вообще не заглядывал. Столько лет прошло… Всё это, конечно, очень здорово и трогательно, но до дома Антону осталось преодолеть всего две избы. И, если верить тому, что показывало волшебное блюдце Олеси, маму держат именно там. Так что медлить совершенно не хочется. — Слушай, а как тебя зовут по-нормальному? — всё же для приличия спрашивает Антон. — А то я только детскую кличку и знаю. — Так Димой, — добродушно напоминает Журавль. — Но ты правда меня никогда по имени не звал. Можешь и сейчас не звать, честно говоря. Мне-то без разницы. В том, что Антону на пути встречается уже второй Дмитрий, чудится доброе предзнаменование. С учётом того, что первый не только оказался хорошим человеком, но и ощутимо помог. Но Антону всё равно пора идти, даже если поболтать со старым знакомым и хочется. Потом ещё успеется. По крайней мере, Антону в это искренне хочется верить. — Дим, ты меня извини… — неловко начинает Антон. — Рад встрече и всё такое, но мне правда бежать пора. — Да я так и понял, — со смешком отмечает Дима, явно намекая на обстоятельства их встречи. — Ты маму, наверное, проведать? Похвально. И Антон, собравшийся уже было вновь сорваться с места, замирает, недоверчиво всматриваясь в выражение лица Димы. Там застыла простодушная совершенно доброта, что дарит огромное облегчение, потому что говорит он «проведать», а не «помянуть», что и правда просто отлично. — Ты что-нибудь об этом знаешь? — напряжённо спрашивает Антон. А затем с незапланированной искренностью признаётся: — Я спасать её пришёл. — Маму-то? — восклицает Дима удивлённо. — Так зачем её спасать? Ей никто и не угрожал. Да ты погоди, сам всё узнаешь, у нас тут такая Санта-Барбара в последние две недели творится. Ток скажи, у тебя случайно сердце не слабое? Антон отрицательно качает головой, хотя вообще-то уже ни в чём совершенно не уверен. Сердце его так часто кололо из-за бесконечных переживаний, что, может, и слабое. Во всяком случае в части чувств к Арсению оно со своей задачей определённо не справляется, давая слабину. — Ну вот и отлично, — удовлетворённо заключает Дима. — Тогда иди вперёд и ничего не бойся. Всё будет хорошо. Встреченные люди (и не совсем люди) так часто повторяют Антону эту фразу, что он сам начинает в неё верить. По крайней мере, ему очень хочется хотя бы попытаться это сделать. Арсений, не проронивший за время встречи с Димой ни слова, просто подходит ближе и успокаивающе кладёт руку Антону на предплечье. И это именно то, чего тому и не хватало, чтобы наконец успокоиться. К бабушкиной избе Антон больше не бежит, а движется спокойным, размеренным шагом, понимая, что теперь у него есть на это время. Он чувствует, что с плеч падает каменная плита, придавливавшая его к земле всё это время. Перед дверью он всё-таки останавливается, чувствуя лёгкий испуг. Ощущение, что всё действительно будет хорошо тем или иным образом, никуда не исчезает. Но вместе с этим приходит отчётливое осознание, что до этого самого «хорошо» предстоит ещё каким-то образом дожить. Потому что за дверью Антон чувствует… магию. Недобрую, но не как у встреченной ранее мары, а какую-то неправильную, что ли. Будто бы тот, кому она принадлежит, никогда не владел ей по праву, а отнял силой. А Антон до этого момента вообще не подозревал, что магию можно отнять. Источник этой магии находится не в самом доме, а словно бы где-то под землёй. И это тоже кажется чем-то странным, потому что, насколько Антону известно, под домом ничего находиться не может. Был вроде какой-то подвал, в который его, естественно, не пускали. Но бабушка из него доставала малиновое варенье и солёные огурцы, так что вряд ли там может поселиться некое, пусть пока в голове Антона и абстрактное, зло. Он никак не может решиться и толкнуть дверь, хотя и понимает, что именно к этому моменту так долго и шёл. Единственная внятная мысль, которая есть у него, сводится к тому, что надо как-то попросить Арсения уйти. Этому противится всё естество Антона, но так будет правильнее. — Арс, — вполголоса обращается он к нему. — Если ты не против, я хотел бы войти один. Просьба кажется удачной, потому что это вполне нормально, что Антон хочет разделить важный для себя момент только с мамой. Но Арсений смотрит на него решительно и жестко, из-за чего становится понятно, что никуда он, конечно же, не уйдёт. — Даже и не думай, — произносит тот твёрдо. — Я тоже это чувствую. Хочется начать спорить, задать миллион вопросов, потому что те настойчиво крутятся в голове. «Зачем тебе меня спасать?», «Почему ты готов рискнуть своей жизнью ради этого?», «Что я для тебя значу?»… Но для этого не время и не место. Так что Антон просто хочет предпринять ещё одну, последнюю попытку Арсения переубедить. Сказать что-то вроде: «Вот потому-то тебе и нужно остаться». Но не успевает — дверь внезапно распахивается настежь, заставляя Антона отпрыгнуть от неожиданности. На пороге дома стоит… мама. И она выглядит точно такой же, какой Антон её и помнит. Высокая, жилистая, с короткими светлыми волосами. У неё самые красивые в мире глаза и самая добрая улыбка, с которой она смотрит на сына, из-за чего Антон чувствует себя вновь маленьким и беззащитным. Мама делает один-единственный, но крупный шаг вперёд, и Антон, не в силах больше держаться, сокращает всё оставшееся расстояние, буквально падая в её объятия. Он сам не понимает, в какой момент начинает плакать. Просто чувствует родной мамин запах и ломается, позволяя напряжению, давившему на него все последние дни, схлынуть вместе со стекающей по щекам влагой. — Мама… — бормочет он едва слышно. — Мам, я так за тебя испугался… Ты не представляешь даже… Она не говорит ничего, лишь успокаивающе гладит по волосам. И позволяет выплакаться, не пытаясь остановить. Мама вообще всегда была очень понимающей и никогда не запрещала Антону проявлять чувства, рыдая из-за разбитых коленок или сломанной игрушки. И даже спорила с отцом, требовавшим, чтобы Антон успокоился. Не такая уж и тихая истерика продолжается несколько минут. Но тело наконец прекращает сотрясаться, а поток слёз иссякает. Антон в последний раз, оглушительно громко в повисшем безмолвии, шмыгает носом и отстраняется от мамы, но продолжает сжимать её сухую тёплую ладонь. — Тебе нельзя здесь находиться. Мама говорит это сурово и твёрдо. Не сердито, нет, скорее с плохо скрываемым беспокойством. Она вдруг впервые за всё время замечает Арсения, и тревоги в её взгляде становится ещё больше: — А тебе тем более. Уходите немедленно! Антон решительно не понимает, что происходит. Знает только, что никуда, само собой, не уйдёт. Что бы ни поджидало его в этом доме, он обязательно справится, потому что мама должна наконец оказаться в безопасности. Да, она цела и невредима, но Антон чувствует, что это не будет продолжаться долго. Он каким-то образом понимает, что у мамы будут серьёзные неприятности, если он действительно покинет деревню так и не зайдя в дом. — Нет, мам, — пытается начать спорить Антон. — Я столько тебя искал… Я столько видел за это время… — Это-то и плохо, — говорит мама с тихой грустью. — Уходи, пожалуйста. Я прошу тебя, сынок. За её спиной из-за не до конца прикрытой двери вдруг вырастает фигура мужчины. Он высокий и худой, но при этом хорошо сложенный. Сильно постаревший за прошедшие годы. Мужчину видно плохо, но Антон знает, что у него такие же зелёные глаза, как и у него самого. Даже родинка на лице та же самая, на кончике носа, как бы говорящая: «Ты моё продолжение». Всё тело вдруг становится ватным, ноги подкашиваются, и мир вокруг разбивается на тысячу осколков. Антон не падает лишь потому, что Арсений крепко обхватывает его поперёк груди, что помогает заземлиться. — Отец?.. — спрашивает Антон дрожащим от волнения голосом. Пищевод перехватывает спазмом, из-за чего вдохнуть нормально не получается. Ответа не следует. Отец просто смотрит с какой-то странной гордостью и делает приглашающий жест рукой, маня Антона в дом.