глава 3.
4 июля 2025 г., 12:00
Дорогой,
я много думал об этом.
Есть столько вещей, которые я хочу тебе сказать. Но одного желания мало — его всегда недостаточно, поэтому, когда доходит до дела, я понимаю, что не могу ничего тебе рассказать, потому что у меня просто нет нужных слов. Ты, наверное, не поймешь этого: у тебя слов всегда вдоволь. Есть же такое выражение — «человек немногословный», и в каком-то смысле оно идеально про тебя, потому что, кажется, каждое твое слово точно и осмысленно. Ты не тратишь их просто так. Есть еще другое выражение — «слов на ветер не бросает». Хотя нет сомнений, что все твои слова полностью подчинены тебе и ведут себя именно так, как ты хочешь. С этим тебе повезло — меня вот слова никогда не слушались.
Я хочу сказать тебе, что мне страшно, что я чувствую себя одновременно переполненным и совершенно пустым, и что я не знаю, что со мной будет. Я хочу рассказать тебе все — все эти «не знаю». Например, что я буду делать, когда таблетки закончатся, и где взять новые, или как помешать Эндрю найти меня, и что делать, если он все-таки найдет. Я хочу рассказать тебе, что мои мысли и то, как я себя воспринимаю, ужасают меня. И причина в том, что я постоянно думаю: «я мог бы его убить», и эти слова звучат в голове без остановки. Как капающий ночью кран, как пульс на заднем фоне: «я-мог-бы-его-убить, я-мог-бы-его-убить». И это не просто слова, потому что я знаю: я действительно смог бы, хотя, конечно, не смогу.
Нет подходящих слов, чтобы сказать тебе такое.
Вообще, мне проще представить, как я говорю об этом Джеку. Тебе это кажется странным? Возможно. Но причина проста: он мне не поверит. Он решит, что я несерьезен, что это просто слова от отчаяния, фигура речи. Как когда люди говорят что-то театральное и утрированное, чего на самом деле не имеют в виду. Как когда Прайс бросает ручку на стол и говорит: «я бы этого судью прикончил». Но ты бы так не подумал, да? Тебе хватило бы одного взгляда на меня, чтобы понять: я серьезен.
Так что нет, я не могу представить, как рассказываю это тебе. Хотя, если честно, с тобой вообще сложно что-либо вообразить, даже с моей фантазией. Ты в моих мыслях остаешься невозмутимым — неумолимо так — превращаясь в человеческий зеркальный лабиринт даже у меня в голове. Мне, если честно, проще представить даже самого себя.
Наверное, тебе любопытно; хочешь пример? Ладно, я часто представляю, каково это — прикоснуться к тебе. Что-то незначительное, что можно выдать за случайность: рука на твоем предплечье, плече — что-то вроде того. Знаешь, эту часть вообразить легко, но вот твою реакцию — нет. Обрадуешься ли ты, удивишься, разозлишься или даже не заметишь… не угадать. Я никогда не мог читать тебя так, как других. И уж точно не так, как ты, кажется, читаешь меня.
Это, честно, сводит с ума.
Что же тогда? Можно, конечно, просто перестать. Но тогда я буду скучать по самому представлению о том, как не прикасаюсь к тебе — даже если это лишь в моей голове. Я буду скучать, я знаю, я буду скучать по тебе. Я уже и не знаю, каково это — существовать без тебя рядом.
Боже, что бы ты сказал, если бы узнал — это еще одна вещь, которую я не могу вообразить. Хотя, возможно, ты не сказал бы ничего? Тоже вариант. Просто сидел бы с едва уловимой улыбкой, наблюдая, размышляя, умалчивая — повелитель всей тишины между своими словами.
* * *
Через несколько дней Джек собирает всех и объявляет о первом официальном собрании оперативной группы по делу Скульптора с торжественностью, достойной оглашения государственных выборов. И хотя — как и с выборами — все знают, что это неизбежно, а результат вряд ли обрадует, по комнате все равно прокатывается сдавленный тихий стон — хор вымученного недовольства. — Вопросы? — Джек медленно обводит взглядом кабинет, подавляя причитания, рвущиеся из груди каждого, одно за другим. — Да, — говорит Прайс. — Так вышло, что у меня точно есть вопрос. — И какой же? — Название. Глаза Джека сужаются. — Что не так с названием? — Почему мы так зовемся? — брезгливо отвечает Прайс. — «Оперативная группа» — звучит, будто мы армейские спецназовцы. А аббревиатура «ОГПДС»? Нелепость какая. Как «О Господи Помоги Дебилам Спецназовцам». — А если произносить быстро, звучит как «ого, ФГС», — вставляет Зеллер как бы в пустоту. — Ну так предложите что-то лучше, — рявкает Джек. Но никто не спешит предлагать альтернативы, и аббревиатура «ОГПДС» приживается. — О-гэ-пэ-дэ-эс, о-гэ-пэ-дэ-эс, — напевает Прайс в свой микроскоп в день собрания. — Можно назвать так бюджетную линейку итальянских спорткаров — тех премерзких, что покупают мужчины в кризисе среднего возраста. — Зеллер тактично кашляет в собственный микроскоп. — Не то чтобы я в этом разбирался, конечно, — с достоинством добавляет Прайс. — Во сколько начинается собрание? — В четыре, — отвечает Сименс, явившийся намеренно рано и слоняющийся по лаборатории, всем мешая. — Уверен, агент Кроуфорд сказал в четыре. — Еще полно времени, — прозрачно намекает Прайс. — Почему бы не подождать в кафетерии? Кофе там сносный, и там определенно уютнее, чем здесь. — Спасибо, мне и здесь хорошо, — отвечает Сименс, пропуская намек мимо ушей и теперь увлеченно разглядывая графики, приколотые к стене над столом Прайса, аккуратно помеченные по видам правонарушений с указанием количества случаев за последний месяц в Балтиморе. — Зачем вам это здесь? — Идея мисс Пернелл. Это для… как там, Брайан? — Для холизма, — с удовольствием произносит Зеллер. — Чтобы напоминать, что мы — часть более масштабной организации и обладаем более широкими полномочиями по поддержанию правопорядка. — Да, типа того. Как он и сказал, — рассеянно бросает Прайс. Сименс одобрительно кивает, затем придвигается к ближайшему графику. — 1038 нарушений ПДД за месяц, — произносит он с налетом чего-то вроде восхищения. — Кто бы мог подумать? Прайс и Зеллер переглядываются с выражением крайнего страдания на лицах, после чего Прайс возвращается к микроскопу; Сименс издает приглушенный звук восхищения, разглядывая статистику краж со взломом (312 случаев; внизу подпись «плак-плак» чьим-то неразборчивым почерком), а затем дверь с противным скрипом распахивается, и в помещение вваливается Скиннер. Он несколько секунд нерешительно топчется на пороге, словно не зная, куда приткнуться, затем замечает Сименса и направляется к нему, чтобы завязать тихую беседу, не утруждая себя приветствиями в адрес остальных. — Если кто-то из вас, джентльмены, желает чашечку кофе, — отчаянно предлагает Прайс, — я могу от всей души порекомендовать наш кафетерий. — Мне и так хорошо, — отвечает Скиннер, словно не замечая иронии в том, что под его глазами — темные круги, а весь его вид излучает что угодно, только не «хорошо». Прайс закатывает глаза еще театральнее прежнего. — В отличие от Кейд Пернелл, когда она увидит, что сделал с ее Мерсом какой-то мудак, — с мрачным удовольствием добавляет Скиннер. — Только что видел, пока подъезжал — всю боковую часть исцарапали. — О боже, — без тени сочувствия произносит Прайс. — Какая досада. — Как беспечно, — соглашается Скиннер, не улавливая сарказма. — Хотя, если говорить о хорошем, обязательно поздравлю ее с этими графиками — очень инициативная вещица. — Ну, можно и так их назвать, — раздается голос Прайса из-за микроскопа. — Она, случайно, сегодня не присоединится к нашему «ОГПДС»-ингу? — Почти уверен, что нет, — говорит Скиннер, который теперь вместе с Сименсом цокает языком над статистикой финансовых махинаций (32 случая, с подписью «кому не плевать?» тем же почерком). — Честно говоря, жаль — хотелось бы иметь возможность почаще с ней работать. Я ей восхищаюсь. — Как мило с вашей стороны, — отвечает Прайс в том же тоне. — Брайан, подготовь образцы, ладно? Хочу показать их Уиллу до собрания. Зеллер угукает в знак согласия и начинает собирать нужные образцы, когда через несколько мгновений появляется Уилл; в одной руке он держит бумажный стаканчик с кофе, в другой — портфель, а его бледные щеки раскраснелись от холода. Он кивает всем в знак приветствия, подходит к графикам, роется в портфеле в поисках маркера, затем решительно зачеркивает «1038 нарушений ПДД» и сверху пишет «1039». Прайс фыркает: — Опять подмочил доброе имя ФБР? — Это целиком вина владельца, — отвечает Уилл с преувеличенно невинным видом. — Человек занял сразу два парковочных места, и припарковаться было невозможно. Пожалею его и предположу, что либо его собака-поводырь, либо эго припарковались за него. Прайс фыркает еще громче, а Зеллер добавляет: — А это случайно не Мерс был? — Да, Мерс. А ты откуда знаешь? — Это машина мисс Пернелл, — с неподдельным восторгом объявляет Прайс. — О боже, — говорит Уилл. Сименс неожиданно издает резкий высокий смешок, который звучит так пронзительно и долго, что, кажется, вообще не собирается стихать. — Вы просто улет, мистер Грэм, — восхищенно заявляет он. Уилл бросает на него взгляд, но не отвечает, вместо этого незаметно отодвигаясь за стол, увеличивая дистанцию так, чтобы не мочь друг друга коснуться. — Ну я, например, не вижу тут ничего смешного, — язвительно говорит Скиннер. — Это уголовно наказуемо. Надеюсь, вы собираетесь возместить ей ущерб? — Конечно, — скучающим тоном отвечает Уилл. — Денег будет мало, — замечает Прайс. — Готов поспорить, она заставит его лично чинить машину в качестве покаяния. Прилюдно. Наверняка наймет кучу стажеров, чтобы те встали вокруг машины и кричали «позорище!». — Наверное, — соглашается Уилл, перелистывая стопку отчетов. — Ты не видел Джека сегодня? — Нет, он еще не заходил. Наверное, готовит зал к совещанию. — Агент Кроуфорд — альфа, да? — ни с того ни с сего вставляет Скиннер. — Удивительно, что у него так много омег в подчинении. Так нетипично. Произнеся это, он делает паузу, демонстративно рассматривает ногти, затем бросает Уиллу явно злобный взгляд исподлобья. Уилла посещает неприятное подозрение, что его только что деликатно обвинили в том, что он «выбил себе повышение через постель с начальством» (что, если разобраться, довольно оригинальное оскорбление, учитывая, что при его карьерных перспективах он скорее уж выбьет себе увольнение). Он непроизвольно сжимает в кармане спрей с феромонами и напоминает себе, что Скиннер просто ведет себя как уебок и что знать правду он не может ну никак. Наверное, все потому, что черты его лица недостаточно грубые для типичного беты; да и вообще, Скиннер наверняка считает, что «случайно» принимать людей за омег — это такое оскорбление. — Это полевое отделение в этом плане прямо-таки исключение, — настаивает Скиннер, решив не останавливаться на уже сказанном. — Много разных повидали? — вежливо интересуется Сименс. — Изрядно, да. И уровень гостеприимства здесь тоже оставляет желать лучшего — отель просто ужасен. Абсолютно ужасен. Я напишу жалобу управляющему. Вы не поверите, что я нашел утром в бассейне. — Ктулху? — не отрываясь от микроскопа, бросает Прайс. — Легионеллез? — добавляет Уилл. — Твою мать, смотрите, крышка пробирки слетела. — Атлантиду? — предлагает Зеллер. — Или Аквамена? — Конфетти, — флегматично отвечает Скиннер. — Повсюду. Оно забило фильтр — весь проклятый бассейн был в конфетти. — А я-то был уверен, что это Ктулху, — спокойно отвечает Прайс, поворачиваясь к Уиллу. — Ну так не дергай крышку. У тебя руки или лапы? — А, нет, уже все в порядке, — Уилл замирает, подносит контейнер к свету, прищуривается и осматривает его с каждой стороны. — Такие же, как в прошлый раз? — Совершенно такие же. — Разве это не подтверждает вашу теорию, мистер Грэм? — спрашивает Сименс, заметив, как Уилл хмурится. Уиллу хочется резко ответить, что у него нет «теорий» («теории» обычно расплывчатые, гипотетические и голословные) — есть лишь факты, требующие интерпретации (а они куда надежнее и научнее), но он ловит взгляд Сименса — тот смотрит с таким жалким ожиданием, словно пес, надеющийся на ласковое слово, — и в итоге лишь слегка пожимает плечами в дипломатичном компромиссе и говорит, что в деле по-прежнему остается множество нестыковок, не имеющих совершенно никакого смысла. Сименс начинает кивать еще до того, как Уилл заканчивает (метафорически виляя хвостом), и Уилл вздыхает про себя, недоумевая, почему он чувствует необходимость стоять здесь и любезничать с Сименсом, когда на самом деле хочет только одного: чтобы он съебался к хуям. Проблема, по сути, в том, что Уилл — херовая личность, запертая в теле хорошего человека. Возможно, это еще один пункт в бесконечном списке его психологических проблем. «Социальный мазохист», например, или «ублюдок в шкуре не-ублюдка»… — Чем именно вы занимаетесь, мистер Грэм? — вдруг вклинивается Скиннер, прерывая этот увлекательный процесс самодиагноза. — Вы же не против, что я спрашиваю? У вас есть репутация, но я до сих пор не вполне понимаю, за что. Вы ведь не специалист-медик? — Нет, — отвечает Уилл, изо всех сил стараясь не показать раздражения. — Вы знаете, что нет. Я интерпретирую улики. — Но с какой точки зрения? — не унимается Скиннер. — У вас нет официального медицинского образования. С моей же, — хочется ответить Уиллу, но, конечно, он не отвечает. — С точки зрения поведения. — Но вы же не доктор? И не психолог? — Не-е-ет, — отвечает Уилл, растягивая и произнося слово так четко, словно диктует не шибко сообразительному секретарю. — То есть ваша экспертиза касается не людей per se? — Нет, — повторяет Уилл. — Не «per se». Скорее самих мест преступлений. — Но вы же использовали термин «поведение»? Уилл снова пожимает плечами, внезапно устав от этой игры. Со стороны это, наверное, выглядит странно: специалист по поведению без реального объекта для изучения поведения. Но как объяснить такому человеку, как Скиннер, что он работает до поимки преступника, а не после, собирая воедино оставленные им следы, чтобы понять логику и цель? Понять замысел. Уилл на секунду представляет реакцию Скиннера, если бы он просто выпалил: «я чувствую испорченность нутром, потому что сам испорчен». Чтобы это понять, нужен человек бесконечно более проницательный. Кто-то вроде Ганнибала. Затем он понимает, что Скиннер все еще смотрит на него, и просто пожимает плечами. — Вам, конечно, знакомо понятие профилирования? — говорит он. — Конечно, — отвечает Скиннер с явной долей презрения. — Уж не мне слышать подобное от человека, очевидно не обладающего соответствующей квалификацией. — Уилл исключительно компетентен, — резко вставляет Прайс. Скиннер разражается лающим хохотом и поднимает обе руки ладонями вверх, как бы признавая поражение. — Видимо, так и есть, — говорит он. — Поздравляю, мистер Грэм, поздравляю. «Исключительно компетентен» — ну просто молодец. На этот раз Уилл даже не утруждает себя ответом — просто прислоняется к краю стола, скрестив руки, и холодно смотрит на Скиннера поверх очков. Воцаряется напряженное молчание, тянущееся, словно пытка на дыбе, пока Сименс не откашливается с нервным хрипом и не кивает в сторону двери. — Пожалуй, нам стоит оставить их, — говорит он Скиннеру. — Так кофе там хороший, доктор Прайс? — Отличный, — отвечает Прайс, все еще слегка прищурившись. — Кафетерий в конце коридора. — Ну, тогда ладно, — неуверенно говорит Сименс. — Вам что-нибудь принести, ребят? Прайс и Зеллер синхронно качают головами. Сименс переминается с ноги на ногу, демонстрируя искреннюю, мучительную неловкость, и Уилл, благодарный за неожиданную тактичность, сжаливается над ним и слегка улыбается. Лицо Сименса расплывается в ответной улыбке, и Уилл добавляет: — Нет, спасибо. Мне ничего не надо, все хорошо. — Конечно же, как и обычно, да? — задумчиво говорит Скиннер. Он берет пиджак со спинки стула, перекидывает через плечо и направляется за Сименсом в коридор. — Увидимся на собрании «ОГПДС», — добавляет он, и его губы кривятся в отвратной гримасе, которая, видимо, должна быть похожа на улыбку. — Развлекайтесь пока, а? Когда они уходят, Прайс издает долгий вздох, больше похожий на шипение. — Ради всего святого, — говорит он с презрением, — что не так с этим типом? Уилл видит, как Прайс и Зеллер уставляются на него, и лишь пожимает плечами, делая вид, что ему все равно. Но внутри он чувствует, как у него сжимается сердце, потому что интуитивно понимает: Скиннер не просто недолюбливает его — он, кажется, серьезно ненавидит; и если искрой может быть самая обычная профессиональная зависть, то горючее явно исходит из чего-то куда более темного и личного. Уилл думает, что уже должен был привыкнуть к тому, что его ненавидят. Но сколько бы раз это ни случалось, как бы он ни пытался сделать все наоборот, этого все равно мало, все равно какая-то хрупкая часть внутри него по-прежнему просто хочет, чтобы его любили и принимали, и верит, что однажды так и будет. Другим же это удается, — тоскливо шепчет эта часть, — неужели я так много прошу? На мгновение он вспоминает тот хронический амбивалентный нигилизм, охвативший его после первых встреч с Ганнибалом: мучительное чувство, что Ганнибал рано или поздно почувствует то же настороженное недоверие, что и все остальные, и потеряет к нему интерес — и одновременно слабую надежду, что, возможно, — просто возможно, только в этот единственный раз — все будет иначе. Прайс и Зеллер все еще смотрят на него — теперь с чем-то, что подозрительно похоже на жалость, — и Уилл снова пожимает плечами, затем начинает перебирать бумаги с видом человека, которому все до лампочки. — Я не знаю, — говорит он. — Наверное, все с ним нормально. Хотя, даже когда он говорит, у него нет никаких сомнений, что все-таки что-то случится, и что ему суждено узнать, что это за «что-то», хочет он того или нет.* * *
Собрание «ОГПДС» начинается плохо и заканчивается еще хуже: Джек настаивает на бесконечной презентации в PowerPoint (в которой, как понимает Уилл, нет вообще никакого смысла), а затем заставляет всех в комнате по кругу представиться друг другу. — Как будто, — шепчет Прайс Уиллу, — он решил, что у нас тут Таппервер-вечеринка. — Хорошо хоть не заставил играть в эти жуткие корпоративные игры, чтобы растопить между нами лед, — так же тихо отвечает Уилл. — Или как в начальной школе, — соглашается Прайс. — Типа «кидаем мешочки с фасолью и кричим свое имя, когда ловим». — О, ну не знаю. Можно было бы положить в мешочек кирпич. — Верно, — соглашается Прайс, присоединяясь к Уиллу, который смотрит, как Скиннер с жаром пересказывает свое резюме одной из фотографов-криминалисток, совершенно не замечая, как ее глаза стекленеют. — Или мину. Или самодельную бомбу — я умею их делать, кстати, я вам рассказывал? — или… О, здравствуйте, агент Мэйхью, да? Очень приятно, мэм. Как вам Балтимор? Уилл рассеянно улыбается в сторону агента Мэйхью, оставляет ее с Прайсом и слегка отходит в сторону, чтобы его взгляд мог незаметно скользнуть через комнату к Ганнибалу, который разговаривает с новым полевым агентом. Ее рот открывается и закрывается с тревожной скоростью, а Ганнибал, кажется, ничего не отвечает, лишь кивает через равные промежутки, изредка позволяя себе загадочную улыбку. Уилл задается вопросом: ему скучно? Наверняка да, но если так, то он безупречно это скрывает — слушает с вежливым интересом, достаточным, чтобы выглядеть убедительно, но не фальшиво. Все в его позе до боли знакомо, и это осознание наполняет Уилла мрачным предчувствием: а использует ли Ганнибал такое же выражение вежливого интереса в их разговорах, внутренне сгорая от скуки? Я тебе наскучил? — мрачно думает Уилл. — Ты сказал бы мне, если бы я надоел? Женщина теперь тоже улыбается, явно поддаваясь магнетизму Ганнибала, и Уилл с трудом подавляет желание сверлить ее взглядом, прежде чем вздохнуть и заставить себя отвести глаза, чтобы никто не заметил. — …и поэтому участвую с большим энтузиазмом, — завершает агент Мэйхью с легким пафосом. — Да, — говорит Уилл, не услышавший ни слова. — Это замечательно. — И, конечно, для меня честь работать с вами, мистер Грэм. Наверное, вам это часто говорят? Уилл, которому это уж точно говорят не часто, снова расплывается в неопределенной улыбке, всеми силами пытаясь заменить настороженное подозрение, что над ним издеваются, на правильное сочетание скромности и благодарности. Но в голову не приходит ничего, кроме осторожного «спасибо»… и вот уже кажется, что прошли часы, сменились времена года, а агент Мэйхью все еще стоит перед ним, сияя, как ведущая игрового шоу. К счастью, неожиданное спасение приходит в лице Джека (а точнее, звука его громкого прочищения горла перед тем, как собрание возобновится), и агент Мэйхью вынуждена удалиться к ряду столов, унося с собой это свое восхищение-и-непонятную-искренность. Уилл идет следом, вяло размышляя, есть ли способ как-нибудь так сесть рядом с Ганнибалом, который не покажется слишком очевидным, а затем чувствует к себе презрение за саму эту мысль (словно он первокурсник, сохнущий по капитану футбольной команды… господи) и нарочно выбирает первый попавшийся стул, даже не глядя, кто рядом. Поэтому он слегка ошеломлен, когда Ганнибал подходит — если «подходит» вообще подходящее слово: он такой ловкий и грациозный, что кажется, будто скользит — и садится рядом с Уиллом без малейшего намека на раздумье или смущение. Уилл бросает ему быструю улыбку, тщетно пытается придумать что бы такое сказать, но момент упущен — Джек уже снова привлекает всеобщее внимание, запуская видеозапись с аналитиком из Вашингтона, который, кажется, полон решимости объяснить (мучительно многословно), почему Скульптор на пути к саморазрушению и, скорее всего, вот-вот сдастся властям. Его борода настолько пышная, что практически заполоняет экран. Уилл раздраженно вздыхает, сдерживая желание написать «херня» на обратной стороне распечатки презентации. — Необыкновенная борода, — шепчет Прайс Зеллеру. — Кажется, у нее есть самосознание. На экране аналитик безуспешно пытается вывести серию графиков на монитор своего ноутбука. — Попросил бы бороду помочь, — советует Зеллер, затем громче добавляет: — Можно узнать, зачем мы это смотрим? — Профессор Барнс — коллега Кейд Пернелл, — отвечает Джек. Он тяжело вздыхает, затем обводит комнату взглядом, явно предлагая всем сделать собственные выводы. — Она очень недвусмысленно намекнула, что его мнение следует учесть. Она высоко оценивает его, гм, экспертность. — Я высоко оцениваю его бороду, — бурчит Прайс. — Не говоря уже о ее пользе. Взгляните на этот лоск. Ей можно набить кучу подушек. На экране бородатая фигура оставляет попытки с графиками и начинает с жаром объяснять, почему Скульптор соответствует его недавно опубликованной теории об «Убийцах, Взывающих О Помощи». — Вы еще погодите, — шепчет Зеллер. — Сейчас будет упоминание журнала. — …недавно принято «Европейским журналом судебной психологии», — произносит профессор Барнс. За этим следует несколько секунд тишины — видимо, в ожидании восхищенных вздохов. — Браво, Барнс, — говорит Прайс. — И бороде. Ей тоже браво. — …ключевая особенность которых, — продолжает профессор Барнс, — заключается в том, что такие личности подсознательно хотят быть пойманными. В глубине комнаты Ганнибал и Уилл синхронно закатывают глаза и начинают громко обсуждать, почему это утверждение абсолютно несостоятельно. — Вы двое, неужели нельзя вести себя прилично? — шипит Скиннер. — Вы должны слушать. И хватит шуметь. Взгляд Ганнибала, до этого устремленный на Уилла, резко переключается на Скиннера и задерживается на нем; тот начинает заметно нервничать и смущенно откашливается. — Ну, знаете, просто дайте ему шанс, — наконец говорит Скиннер, кивая в сторону экрана. — Я знаю этого парня, он хорош. — Ганнибал приподнимает бровь. — Ну, знаете… — Скиннер снова откашливается. — Впрочем, прошу прощения за тон. — Ганнибал вежливо кивает. — Кстати, доктор Лектер, отличный пиджак. Давненько хотел отметить. — Благодарю, — отвечает Ганнибал с невозмутимой серьезностью, но в его взгляде, скользящем к Уиллу, мелькает тень улыбки, и Уилл, в свою очередь, ощущает чуть абсурдный позыв заговорщически похихикать, словно он один из своих же студентов. — Я сам предпочитаю смесовую шерсть, — неуклюже продолжает Скиннер. — Трудно найти хороший крой. Ганнибал медленно поднимает вторую бровь, а затем спрашивает: — Неужели? — совершенно бесстрастным тоном. — Ну, знаете… — начинает Скиннер (снова). На экране профессор Барнс завершает монолог с драматичностью человека, читающего солилоквий из «Гамлета». — Я, разумеется, готов полностью посвятить себя помощи коллегам из Бюро, — торжественно заявляет он. — Я здесь для вас, ребята. Обращайтесь за советом или поддержкой в любое время. — Спасибо, — громко говорит Прайс. — Вам обоим. Борода тоже работает pro bono? Джек раздраженно вздыхает и нажимает кнопку, ставя на паузу изображение, — профессор Барнс застывает с округлившимися, как у обиженного младенца, глазами и ртом, сложенным в самодовольную букву «о». — Теперь, когда мы с этим разобрались… — твердо говорит Джек. — Если серьезно, его участие тревожит, — вставляет Прайс. — Мисс Пернелл, видимо, считает, что мы в полном отчаянии, раз вообще предложила его подключить. Уилл раздраженно ерзает в кресле и бросает: — Верно. Хотя лично для него этот жест означает что-то более карательное, не столько заботу о прогрессе расследования, сколько наказание и унижение — не помощь, а демонстрацию власти. — В полном отчаянии, — повторяет Прайс. — А разве нет? — резко обрывает Джек, и в его голосе слышится разочарование. — Ни подозреваемых, ни зацепок, ни свидетелей, — он замолкает и бросает многозначительный взгляд на Уилла. — Ни профиля. Все тут же поворачиваются к Уиллу, ожидая реакции; он понимает, что, вероятно, должен чувствовать вину или неловкость, но отказывается испытывать и то, и другое — вместо этого откидывается на спинку кресла и решительно скрещивает руки на груди. — Я не стану давать профиль, в котором не уверен, просто чтобы угодить Кейд Пернелл или кому-то еще, — говорит он так же резко, как Джек. — Слишком многое остается неясным. — Например? Конкретно. — Конкретно, например, то, как он выставляет тела. Я уже говорил, Джек. В этом есть преднамеренность, и она нетипична — даже подозрительна. Это усложняет мотив, и обнародовать гипотетическую информацию, пока мы не готовы, слишком рискованно. На данном этапе нам нужно придерживаться фактов. — Фактов у нас почти нет. — Тем более тогда не стоит затуманивать их теориями, которые в довесок могут оказаться ложными и ввести людей в заблуждение. Даже профиль жертв пока не выстроен в единую картину. — Все они — омеги, — упрямо парирует Джек. — Значит, такую информацию мы и опубликуем. Но, если люди спросят «почему» и «как», ответим, что пока воздерживаемся от комментариев. — О чем вы? — перебивает Скиннер. — Мы прекрасно знаем «как». — Мы знаем, что он наносит удары ножом и уродует тела. Подумаешь — это и так уже общеизвестно. Но мы не знаем, какое именно оружие он использует, не знаем, как выбирает жертв, как похищает их, сколько держит в живых перед убийством, как доставляет тела к местам обнаружения. Эти места преступлений — одни из самых чистых, что я видел: он ничего после себя не оставляет. Так что нет, агент Скиннер. Я бы сказал, что мы не знаем «как». Джек, понимающий правоту Уилла, но слишком раздраженный, чтобы признать это, барабанит пальцами по столу. — Может, это и так, но мы обязаны действовать активнее. Попытки контролировать утечки в СМИ вот-вот провалятся. «TattleCrime» уже выпустили новую статью, а значит, федеральные издания подхватят тему. Это вопрос пары дней. К концу недели за каждым завтраком в стране будут обсуждать это дело. По комнате пробегает недовольный шепот; Джек выпрямляется, скрещивает руки и обводит присутствующих обвиняющим взглядом. — С сегодняшнего дня все отпуска отменяются, — мрачно заявляет он. — Четыре жертвы означают, что официально вводится режим чрезвычайного положения, и я хочу, чтобы каждый из вас жил этим делом: ел, спал и дышал им столько, сколько потребуется. Да, знаю, звучит не особо привлекательно, но помните: вы здесь потому, что вы лучшие. А быть лучшими нам нужно, если мы хотим иметь хоть какую-то надежду поймать этого парня. — Или девушку, — вставляет Скиннер в никуда. — Лучшие, — повторяет Джек, игнорируя его. Он пристально вглядывается в лица собравшихся в зловещей тишине, словно давая всем проникнуться серьезностью момента; Уилл, считающий подобную гиперболизацию раздражающей и бессмысленной, подавляет нетерпеливый вздох и угрюмо упирается взглядом в стол. Но все равно — хоть он и старается не думать об этом — его не покидает вопрос: а что Ганнибал чувствует, услышав, что его называют «лучшим» в этом контексте. Лучшим в чем, собственно? Лучшей нянькой? Сидящий рядом с ним Ганнибал закатывает рукава, и Уилл невольно бросает украдкой взгляд на его запястья — узкие, с тонкими костями, теплого медового оттенка, сохранившегося, несомненно, после какого-то дорогого отпуска. Хотя, возможно, его кожа просто такая от природы, что вполне сочетается с темными глазами и волосами. Он делает маникюр? Сложно представить мужчину с такими гладкими, безупречной формы ногтями без посторонней помощи, хотя если у кого такое и возможно, то это у Ганнибала, так что, может, они и впрямь такие от природы. На краю локтевой кости тянется тонкий белый шрам, явно давний, и Уилл смотрит на него, представляя, каково было бы к нему прикоснуться. Все это заставляет его болезненно и стыдливо осознать состояние собственных рук — обветренных, с обгрызенными до мяса ногтями; правда, сама мысль, что он вообще обратил на это внимание, кажется ему нелепой, и он демонстративно убирает руки с колен и кладет их на стол — показывает, что ему плевать, увидит ли Ганнибал или кто-то еще, в каком они ужасном состоянии. Впереди Джек продолжает говорить. Уилл подавляет еще один, более громкий вздох и переводит взгляд на окно. Начался дождь, и капли стекают по стеклу, как слезы великана, монотонно стуча, словно далекие гулкие барабаны. Звук жутковатый, если прислушаться. Он вспоминает документальный фильм, увиденный годы назад, о котором он уже и позабыл: о легендарных воинах Зулу, которые били в барабаны, чтобы дезориентировать и запугать врага. Барабаны были сделаны из шкур, натянутых на кости, и Зулу били в них безжалостно. Британские колонисты боялись этого звука — его навязчивого, пульсирующего ритма, надолго въедающегося в голову. Почему никто в комнате, кажется, не замечает этого? Боевой клич дождя, бьющего в окно… почему он никого не волнует? Теперь у Уилла раскалывается голова и боль сливается с резью в животе; он незаметно убирает одну руку со стола и вцепляется в подлокотник стула до побеления костяшек в попытке переждать приступ. — Мы можем пытаться приуменьшать масштабы в прессе, — говорит Джек, презрительно указывая на застывшее изображение профессора Барнса, — но ни на секунду не забывайте о серьезности ситуации. Споров больше нет, запомните: у нас новый серийный убийца, и он не остановится, пока мы его не поймаем.* * *
В какой-то момент Уилл начинает отчаиваться, что совещание вообще никогда не закончится, и им придется вечно сидеть здесь, перебирая одни и те же мрачные выводы целую вечность, словно персонажи греческих мифов, обреченные вкатывать камни на бесконечные холмы. Джек напряжен и раздражен, мечется между подбадриванием, огорчением и жуткими проповедями в духе самых фанатичных телевангелистов, и становится все очевиднее, что на него серьезно так давят сверху, требуя результатов. Будто серийные убийцы — это просто товар на капиталистическом рынке, — думает Уилл с презрением, — и должны подчиняться законам спроса и предложения, как любое предприятие, чтобы отчеты сошлись и вложенные ресурсы были прямо пропорциональны результату. Им-то легко сидеть за столами с их элитным кофе и дизайнерскими туфлями… Уилл готов поспорить, что Кейд Пернелл за всю жизнь ни разу не прибиралась на месте убийства. Новая волна боли заставляет его стиснуть зубы; когда совещание наконец (сука, наконец-то) подходит к концу, Уилл хватает пальто и шарф и почти бежит к парковке, пока кто-нибудь не заметил, как он побледнел и покрылся испариной, и не начал задавать неудобные вопросы о том, что, собственно, именно с ним не так. Подавители словно прожигают дыру у него в кармане, и их дребезжание в пластиковой упаковке звучит едва ли не громче и страшнее стучащего по окнам дождя. Ни один наркоман-героинщик или метамфетаминщик не испытывал бы такого стыда и вины за свой «запас», хотя эти таблетки абсолютно легальны. Он все еще не знает, что будет делать, когда они закончатся. Ни один врач не рискнет лицензией, выписав ему еще, и ни один здравомыслящий человек не стал бы рисковать здоровьем, чтобы ему выписали еще, но обстоятельства, Уилл чувствует, давно перестали благоволить к здравомыслию и рассудительности, оставив место лишь отчаянию и изворотливости. «Ты что-нибудь придумаешь», — шепчет он себе, хотя повторяет это так часто, что слова уже потеряли всякий смысл. — «Ты всегда придумываешь. Ты что-нибудь придумаешь». Сейчас едва шесть вечера, но уже темнеет, и Уилл видит, как с карнизов здания срываются летучие мыши; их тени мечутся в холодном разреженном воздухе, как крошечные камикадзе. Его руки начинают дрожать, а координация нарушается настолько, что он тратит несколько долгих минут, лихорадочно обыскивая портфель и все карманы, прежде чем осознать, что никакие поиски не изменят факта: ключей от машины действительно нигде нет, следовательно, они наверняка лежат на рабочем столе в кабинете, бесполезные и забытые. Эта досадная помеха, когда он так отчаянно хочет уехать, кажется ему вопиющей несправедливостью вселенского масштаба, и на мгновение он застывает, не зная, чего хочет больше: расплакаться, пнуть колесо или, возможно, исполнить какую-то нелепую комбинацию того и другого, потому что а с хрена ли нет? — Твою же мать, — произносит Уилл вслух как компромисс. А затем еще на всякий: — Сука. Блядство. — Проблема? — спрашивает знакомый голос. Уилл резко оборачивается, болезненно осознавая, как его лицо заливается краской, но утешая себя тем, что в темноте Ганнибал все равно этого не увидит. — Нет, — с трудом выдавливает он. — Нет, просто ключи потерял. Пустяки. Они, наверное… — он неопределенно машет рукой в сторону здания, — лежат у меня в кабинете. Сейчас схожу заберу. Ганнибал издает сочувствующий звук, но ничего не говорит, и Уилл тут же снова чувствует себя неловко и, охваченный навязчивым желанием оправдаться, объясняет свою явно чрезмерную реакцию: — Просто очень неподходящий момент, понимаешь? Ганнибал вежливо кивает, хотя Уилл уверен: он не понимает. Сложно представить, чтобы Ганнибал когда-либо совершил нечто настолько банально-рассеянное, как забытые в кабинете ключи. Наверное, его ключи обучены возвращаться к нему по команде (возможно, даже по свисту, как собаки). — Мне просто нехорошо, — добавляет Уилл с вызовом. — Хотел сразу уехать. Ганнибал делает шаг ближе, скользит взглядом по его лицу, слегка хмурится, а затем произносит: — Прошу прощения, — и протягивает руку, чтобы приложить прохладную ладонь ко лбу Уилла, прямо под спадающими на лоб прядями. — Не надо, будь добр, — раздраженно говорит Уилл, машинально отстраняясь, как он всегда отстраняется от любого, кто пытается его коснуться. — У тебя высокая температура, — отмечает Ганнибал бойким тоном врача. Уилл неохотно кивает, Ганнибал отвечает тем же и делает еще шаг вперед. — Уверен, что сможешь вести машину? — Да, — говорит Уилл, надеясь, что звучит убедительно. — Думаю, да. — Можешь вызвать такси, — предлагает Ганнибал, не отрывая от него пристального взгляда. — Это было бы разумнее, по-моему. — Нет, не могу. Нельзя же бросать тут машину. — Я могу тебя подвезти, если хочешь. — А ты бы подвез? — с сомнением спрашивает Уилл. — Разумеется, — на лице Ганнибала появляется легкая улыбка, и Уилла вдруг посещает безумная мысль: если он сейчас уйдет, улыбка останется висеть в воздухе, как у Чеширского Кота. — По крайней мере, как только мы найдем твои ключи. — Но что ты тогда будешь делать? — глупо спрашивает Уилл. — Ты же застрянешь у меня. — Вызову такси, естественно. Заберу свою машину завтра. Уилл замолкает, бездумно проводя носком ботинка по трещине в асфальте и разрываясь между желанием согласиться и засевшим нежеланием быть кому-то обязанным. — Это действительно не проблема, Уилл, — добавляет Ганнибал так же спокойно. — Более того, я настаиваю: не уверен, что тебе сейчас безопасно садиться за руль. — Ну… ладно тогда. Хорошо. — Улыбка Ганнибала вспыхивает снова, и Уилл кусает губу, лихорадочно перебирая в голове все комнаты в доме, которые Ганнибал может увидеть, пока ждет такси. Вспоминает, есть ли там что-то постыдное. — Спасибо, — повторяет он. — Очень мило с твоей стороны. — Вовсе нет, — отвечает Ганнибал, чья улыбка теперь кажется обращенной самому себе, будто он наслаждается какой-то личной шуткой. — Хочешь, я принесу ключи из твоего кабинета? — Нет, — поспешно говорит Уилл, — все в порядке, я сам. Он пытается ответить улыбкой (прикладывая титанические усилия, чтобы она выглядела максимально непринужденной) и отступает обратно в здание, испытывая сюрреалистичную смесь восторга от перспективы видеть Ганнибала в своем личном пространстве и мучительной тревоги — по той же самой причине. Ключи лежат самодовольной кучкой возле компьютера. — Ну вы сволочи, — бурчит Уилл, хватает их и мчится обратно по коридору, в лифт, раздраженно тыкая кнопки, переживая, что заставит Ганнибала ждать дольше необходимого. Боже, теперь уже бесполезно: тревога явно перевешивает восторг, потому что если в теории присутствие Ганнибала в его доме и кажется привлекательным, то на практике начинает ощущаться зыбким и непредсказуемым. Хотя бы потому, что воображаемая версия Ганнибала хоть как-то поддается контролю — или, по крайней мере, когда выходит из-под контроля, его легко отогнать, тогда как живой, дышащий вариант и близко не станет вести себя по сценарию, заранее прописанному в голове Уилла. В этом ведь и безопасность фантазий. Пока все остается в воображении, шансы реализации невозможны, зато и уровень риска — нулевой: ничто не произойдет без твоего полного контроля. Но что, если при таком тесном контакте Ганнибал решит, что он — Уилл — ему не нравится? Уилл критически разглядывает свое отражение в блестящей панели лифта. Лицо неестественно бледное, глаза горят странным, нездоровым блеском — но дело не только в этом. — А если он увидит? — шепчет хитрая, виноватая часть его сознания. — Если поймет, что ты хочешь убить? Увидит это в тебе? Отражение смотрит на него — затравленное лицо, горящие глаза, и Уилл несколько раз моргает и решительно отворачивается, делая несколько глубоких вдохов, проводит руками по волосам. На несколько панических секунд ему кажется, что он действительно слышит эти слова вслух, и его охватывает сюрреалистичное желание закричать, пока он не понимает, что это просто скрежет тормозов останавливающегося лифта. Выйдя, Уилл снова нажимает кнопку, отправляя кабину на верхний этаж, фантазируя, что зловещее призрачное отражение теперь заперто там и увозит с собой его страхи; затем он прислоняется к стене и снова глубоко вдыхает полные легкие. — Все в порядке, — шепчет Уилл себе под нос. — Все нормально. Ты в порядке. Затем он заставляет себя выпрямиться и небрежно пересекает холл, засунув руки в карманы — нарочито спокойный и расслабленный, бросает «доброго вечера» уборщику, прежде чем толкнуть дверь и направиться к парковке. Ветер приятно холодит его разгоряченную кожу, и он уже начинает успокаиваться, когда замечает Ганнибала — он по-прежнему терпеливо ждет у его машины, только теперь в компании Сименса и Скиннера. Оба они облокачиваются на багажник, вызывающе громко обсуждая дело Скульптора, и Уилл мысленно материт неизбежную задержку, к которой весь этот разговор приведет. На мгновение он даже рассматривает тактическое отступление обратно в здание, пока Сименс не окликает его, вынуждая неохотно подойти. — Эй, Уилл, ты в порядке? — первым делом спрашивает Сименс. — Ты какой-то бледный. Уилл, пытающийся вспомнить, когда они перешли на «ты», говорит, что все нормально — просто легкая головная боль. — Да? — говорит Сименс и звучит так, будто явно не верит. — Да, — твердо отвечает Уилл. Он бодро кивает для убедительности — вот, мол, насколько он в порядке — затем принимает стратегическое решение, что Сименс и Скиннер могут, собственно, любезно пройти нахуй, и протягивает ключи Ганнибалу и говорит: — Поехали? Скиннер поднимает обе брови и добавляет голосом, сочащимся презрением: — Вы везете его домой? — Да, — спокойно отвечает Ганнибал. Брови Скиннера взлетают еще выше. Уилл ждет неизбежных оправданий Ганнибала — что это чисто медицинская необходимость — и испытывает жалкую благодарность, когда их не следует. Даже если Ганнибалу неловко быть публично связанным с ним (а ему наверняка должно быть?), он хотя бы не подает виду. Скиннер переводит взгляд с одного на другого, но больше ничего не говорит, предоставляя Сименсу выдавить вялую улыбку: — Очень любезно с вашей стороны ехать так далеко, доктор Лектер. — Уилл мысленно отмечает, что с Ганнибалом, очевидно, на «ты» никто резко переходить не собирается. — Да, — добавляет Скиннер с легким укором. — Вы ведь сильно отклоняетесь от обычного маршрута. — Благодарю за похвалу, — отвечает Ганнибал, медленно переводя взгляд с одного на другого, — хотя она не особенно заслужена: это всего лишь дружеская услуга. Сименс снова улыбается, в то время как Скиннер хмурится; Ганнибал кивает и поворачивается к ним спиной — вежливый, но недвусмысленный жест, означающий конец разговора. И Уилл не в первый раз поражается этому контрасту: у любого другого подобная надменная властность была бы отталкивающей, но у Ганнибала она выглядит решительной и неоспоримо харизматичной. — Проходи, Уилл, — после небольшой паузы говорит Ганнибал. Уилл невнятно бурчит и почти ныряет на пассажирское сиденье. Ганнибал устраивается за рулем куда более неторопливо, а Уилл пристегивается и уставляется перед собой — настолько поглощенный болью, облегчением от скорого отъезда и тревожным ожиданием всего, что будет дальше, что даже не замечает странного момента: и Сименс, и Скиннер говорили так, будто прекрасно знают, где именно он живет.
