Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Уилл довольно быстро приходит к выводу, что Ганнибал водит машину так же, как делает все остальное: с холодным контролем, безупречной эффективностью и той долей бесстрашия, которая у любого другого выглядела бы безрассудством, но у него кажется уверенностью, подкрепленной абсолютным чувством контроля. В конце концов поездка проходит быстро (чего Уилл отчасти и ожидал), но и в удивительно комфортном молчании (чего он не ожидал вовсе), и пока минуты тянутся в спокойной, ненавязчивой дымке, он просто прислоняется лбом к стеклу, наблюдая, как город постепенно растворяется вдали, уступая место пустынным полям и голым деревьям, чьи ветви тянутся вверх, словно пытаясь вцепиться в небо. В одиночестве эти безлюдные пейзажи кажутся ему угнетающими, но сейчас, с компанией, они обретают странное успокоение — будто кто-то набросил на мир более мягкий фильтр, превратив обычно зловещие и угрожающие виды во что-то таинственное и загадочное, почти как иллюстрации из старых детских книжек о зачарованных лесах. Орион и его псы едва видны сквозь рваные серые тучи, и Уилл смотрит на них с молчаливой солидарностью, пока Ганнибал наконец не просит уточнить направление, заставляя его выпрямиться и снова сосредоточиться на дороге. — Ты спал? — спрашивает Ганнибал. — Если да, прости, что потревожил. — Нет, все в порядке. Вообще-то, это мне стоит извиняться — я не дал тебе четких указаний. Фактически вообще никаких не дал. — Если хочешь отдохнуть, — тактично добавляет Ганнибал, — можешь дать сейчас. Мне несложно запомнить. Моя память… довольно хороша. — Все в порядке, — повторяет Уилл, мрачно осознавая, что говорит это так часто, что мог бы просто записать на пленку и сэкономить время. Может, стоит напечатать на футболке… Или сделать целый комплект униформы — прямо с пуговицами и бейсболкой — чтобы подчеркнуть, насколько, блять, у него все в порядке. — В общем, уже недалеко, — добавляет он, пытаясь звучать повеселее. — Следующий поворот налево, потом второй направо, а дальше почти все время прямо. — Какая солидная, однако, дорога на работу — каждый день так ездить. — Да, прости. Надо было предупредить. — Это не проблема, Уилл, — говорит Ганнибал с этой своей обычной невозмутимой искренностью, в которую Уилл никогда не может поверить до конца. — Я только рад. — Я верну тебе деньги за такси. — Это совершенно необязательно. — Я верну, — упрямо твердит Уилл, готовясь к спору, но Ганнибал лишь улыбается — одной из самых доброжелательных улыбок, что излучают чистую искренность, — благодарит за заботу и вежливо меняет тему. И все, ничего больше. — Спасибо, что вызвался, — наконец говорит Уилл чуть более приветливо. — Ты был прав: мне и впрямь не стоило садиться за руль. — Как думаешь, может, целесообразно было бы взять отпуск? — Нет, — твердо отвечает Уилл. — Точно нет. Я предпочитаю быть на работе. Мысленно ему сразу же хочется пнуть себя за ответ, настолько загадочный и многозначительный, что это практически приглашение для Ганнибала начать расспрашивать, почему это ему нравится торчать на работе. Однако ожидания Уилла снова оказываются обмануты: вместо допроса Ганнибал просто кивает и снова сосредотачивается на дороге, и остаток пути проходит в том же комфортном молчании, что и прежде. Тишина настолько уютная, что Уилл — знаток неловких пауз и бессловесных напряженных моментов — начинает ощущать ее как мягкое пуховое одеяло, в которое можно кутаться с наслаждением. Возможно, он перегибает, но сложно не поддаться этому новому и приятному чувству — просто делить пространство, дышать одним воздухом, не чувствуя необходимости набивать друг другу рот бесконечными вилками слов. Только равномерный гул двигателя, изредка — шорох ткани, когда кто-то двигает рукой, и их синхронное дыхание внутри металлического кокона, рассекающего темноту под безмолвным наблюдением деревьев. Пограничное пространство между словами, — смутно думает Уилл. Он никогда не считал, что совместная поездка в машине может быть чем-то интимным, но здесь, несомненно, есть что-то от тихой близости. Это… приятно. Затем он понимает, что Ганнибал уже нашел дом и заворачивает на подъездную дорожку, а значит, пора выходить из машины и идти внутрь, как нормальный человек, без обычных тревожных ритуалов и как-то поддерживать иллюзию, что все «в порядке» и Ганнибалу не о чем беспокоиться. Да, конечно, — мрачно усмехается Уилл про себя. Тем не менее, ему удается неспешно подойти к крыльцу, открыть дверь с показной непринужденностью и вежливо пропустить Ганнибала вперед, прежде чем последовать за ним, включить свет и подозвать собак, чтобы те не задавили Ганнибала. Затем он замирает в коридоре на несколько секунд, борясь с нарастающим желанием просто отключиться и уставиться в пустоту, потому что теперь, когда он наконец добился своей мечты и цели — Ганнибала в его доме, — он осознает, что абсолютно не представляет, как с ним поступить. Что, блять, мне теперь с тобой делать? — он представляет, как спрашивает вслух. — Помоги мне. К тебе прилагается инструкция или как? — Уилл? — Да? — Я спросил, не принести ли тебе чего-нибудь? В этот момент Уилл приходит к выводу, что Ганнибал, должно быть, очень любит принимать гостей, учитывая, что только что, фактически, опустил его до звания гостя в собственном же доме. — Нет, спасибо, — твердо говорит он. — Может, тебе хочется что-нибудь? Напиток? Или… или лучше сразу вызвать такси? Хочешь уехать сейчас? Я могу заказать такси, если хочешь? — О, да, напиток, — отвечает Ганнибал. — Спасибо. — Ладно, — осторожно говорит Уилл, пытаясь выжать из себя последние остатки социальных навыков и срочно перебрать в уме все жидкие вещества в доме, которые хотя бы условно можно употребить в пищу. Затем он мысленно поздравляет себя с тем, что обычно избегает социализации любой ценой, потому что это пиздецки выматывает. Что бы сделала Марта Стюарт? О господи, нет, только не Марта Стюарт. Ты не должен строить свое поведение на примере Марты Стюарт, — строго говорит он себе. — Я, блять, запрещаю тебе. — Кофе? — говорит он нарочито бодрым тоном. — Или есть пиво. Или виски… или, кажется, где-то должно быть вино. Ганнибал, как и ожидалось, выбирает вино, и Уилл исчезает на кухне, чтобы его найти, заодно используя возможность покормить собак. Бутылка слегка запылилась, долго пролежав без дела, но Уилл уверен, что может ее предложить — в целом единственную в его владении — потому что это подарок от местного адвоката в благодарность за помощь в расшифровке особенно сложных результатов вскрытия, так что, хотя это вино почти наверняка не соответствует стандартам Ганнибала, вряд ли оно окажется совсем уж отвратительным. Затем ему приходится вернуться за штопором (который, к его смущению, не отдельный, а лишь часть перочинного ножа), потом он оставляет бокалы на столешнице и вынужден идти за ними снова (хотя Ганнибал, наверное, думает, что он по вечерам хлещет вино прямо из бутылки, так что не особо удивится), прежде чем наконец возвращается в гостиную, несуразно прижимая все принесенное к груди, как новорожденного, и все это время чувствуя себя до нелепого неловко. Ганнибал по-прежнему стоит там, где его и оставили — у окна, — и не поворачивается, когда Уилл входит. Хотя он и снял пальто, садиться не торопится, и это заставляет Уилла снова и снова мысленно бранить себя: разве не это положено говорить гостям? «Присаживайся, пожалуйста», — вот что нужно было сказать. «Чувствуй себя как дома». Хотя, казалось бы, разве так сложно проявить инициативу и догадаться самому? Где вообще проходит грань вежливости: «продолжай дышать, пожалуйста. Не стесняйся поддерживать жизненно важные функции организма, пока ты под моей крышей». Затем он замечает, что Ганнибал не просто бесцельно стоит там — он спокойно рассматривает фотографию на столе, слегка склонив голову, чтобы видеть за пышным букетом цветов, который Уилл наконец-то вспомнил купить. — Твоя мать? — спрашивает он. — Да. — Я вижу сходство, — Ганнибал берет рамку, изучает фото с задумчивым видом и ставит обратно с миллиметровой точностью. — Она очень красивая женщина. — И впрямь, скажи же? — отвечает Уилл, радуясь этому признанию, хотя и совершенно искреннее пропуская мимо ушей подразумеваемый комплимент в свой адрес. — Кстати, вот вино — не откроешь? А то я всегда ломаю пробки. Ганнибал протягивает руку, и Уилл молча передает ему бутылку, как вдруг свора собак, устав ждать, успешно распахивает дверь и врывается в комнату — радостный вихрь шерсти и высунутых розовых языков. — Прости, — говорит Уилл. — Они любят… — он хочет добавить «тусоваться со мной», но в последний момент передумывает, чтобы не создалось впечатление, будто он привык проводить вечера в компании стаи псов (что, впрочем, правда, но озвучивать это необязательно). «Тусоваться» — звучит, будто они вместе курят травку перед игрой в Grand Theft Auto. — Они любят находиться здесь, — говорит он вместо этого. — Ты не против? — Нисколько. Уилл благодарно улыбается и мягко отгоняет собак от дивана, чтобы можно было сесть. Боже… дорогой костюм Ганнибала сейчас весь будет в шерсти. Сам-то он уже давно этого не замечает, но сейчас не может не взглянуть на потертую обивку и щедрый слой шерсти чужими глазами, не поморщившись при этом в отвращении. — Очень милый дом, — добавляет Ганнибал, словно читая его мысли. — Полагаю, уединение тебе подходит? Уилл неопределенно мычит в знак согласия, но вынужден превратить звук в «спасибо», когда Ганнибал протягивает ему бокал. — Надеюсь, вино сносное, — добавляет он, кивая на бутылку. — Честно говоря, я редко его пью. — Да? Можешь взять что-то другое, если предпочитаешь. Уилл уже готов сказать, что все в порядке, но не может заставить себя произнести это блядское слово еще раз сегодня, поэтому просто демонстрирует его, опрокидывая половину бокала залпом. — Очень достойное, — замечает Ганнибал, будто в поддержку. — Я не специалист. Я от всего этого далек. — «Всего этого»? Винных дегустаций? Винных зануд, — думает Уилл с легким презрением. Конечно, вслух такое не скажешь — слишком грубо, но факт остается фактом: вся эта претенциозность кажется ему совершенно нелепой. Джек иногда балансирует на грани, и даже такой человек, как Прайс, кажется, не полностью избежал этой участи — хотя ни один из них не преуспел, учитывая их пристрастие к белому вину: любители могут экспериментировать с белым, но истинные знатоки проявляют себя в красном. Впрочем, все это не стоит озвучивать, поэтому Уилл просто кивает и делает второй, более сдержанный глоток. — Хотя и не вполне согласен, я безусловно понимаю твою точку зрения, — говорит Ганнибал. Он ненадолго поднимает бокал к свету, будто любуясь глубоким пурпурно-алым оттенком, переливающимся с той же насыщенностью, что и кровь. — Почитатели вина могут быть невыносимо утомительны. Как и любые фанаты, они зациклены на мелочах, которые никого, кроме них, не интересуют. — Это ты про «упадок Мальбеков»? — лукаво спрашивает Уилл. Ганнибал ловит его взгляд и улыбается. — Да, — отвечает он после паузы. — Именно. — Ну, тогда за них, — добавляет Уилл, слегка наклоняя бокал. — За последних. — За самых последних, — соглашается Ганнибал с еще одной кошачьей ухмылкой. — За их упадок и гибель, — он наклоняет бокал, заставляя вино плеснуться о стенки, затем откидывается на спинку дивана и задумчиво рассматривает Уилла. — Хотя вряд ли это самый оптимистичный выбор тоста. Как думаешь, за что еще нам стоит выпить? — Честно? — говорит Уилл. — Понятия не имею. — Никаких скрытых поводов для праздника? — Вообще никаких. — У тебя такой вид, будто ты хочешь добавить к этому предложению оговорку. Что-то противоположное. — Уилл поднимает бровь. — Уверен, ты думаешь: «скорее уж наоборот». — Возможно. — Или нет. Не обращай внимания на все эти расспросы — ты не обязан мне ничего рассказывать, — Ганнибал делает искусную паузу и бросает на Уилла многозначительный взгляд поверх бокала. — Но если тебя что-то тревожит… ты знаешь, я всегда рад выслушать. — Да, знаю. Спасибо. — Пожалуйста, — отвечает Ганнибал и намеренно замолкает, украдкой изучая лицо Уилла, отчасти потому, что неловкие паузы его не смущают, но в основном потому, что находит очевидное напряжение Уилла несколько вызывающим привыкание. — Я просто… просто последнее время я неважно себя чувствую, — наконец отвечает Уилл. Ганнибал наклоняется вперед, и он поспешно добавляет: — Физически, я имею в виду. — Что-то конкретное? — Не совсем. Просто, знаешь… упадок сил. Недомогание. Все такое. — Ганнибал сочувственно мычит, и Уилл резко поднимает взгляд: — Что ты имеешь в виду? Почему ты издаешь такой звук? — Какой звук? — Ну вот этот, м-м-мычащий. — А почему ты решил, что он что-то значит? — Потому что я тебя знаю, — вырывается у Уилла прежде, чем он успевает остановиться. Он тут же откашливается, смущенный интимностью этого заявления, но все равно уже слишком поздно, и слов не воротить. — Ты же уже все понял, — добавляет он наконец. — Да? Ждешь, чтобы я подтвердил то, что ты и так знаешь. Хотя Ганнибал и спланировал весь разговор с особой тщательностью так, чтобы именно к этому и прийти, он мастерски изображает легкое раскаяние и вздыхает с сожалением: — Я такой очевидный, да? Что ж, ладно. Прошу прощения, но я думаю, у тебя побочная реакция на подавители течки. Уилл в ужасе открывает рот, но Ганнибал останавливает его жестом: — Пожалуйста, не волнуйся так. Пусть для меня это очевидно с медицинской точки зрения, но вряд ли кто-то еще заметил. Уверен, большинство твоих коллег даже не догадываются, что ты омега. — Уилл кусает губу, уставившись в пол; Ганнибал смягчает голос: — Почему ты так старательно это скрываешь? — Как думаешь? — Неважно, что я думаю. Значение имеет лишь твое мнение. Уилл замолкает на несколько секунд, внезапно охваченный отчаянным желанием выговориться и поделиться волнениями. Но Ганнибал вряд ли сможет помочь — не будучи специалистом, он даже не выпишет новые таблетки; то же самое нежелание, что мешало ему открыться Джеку, снова сковывает его, переходит на новый уровень скрытности и делает все еще хуже. Потому что Уилл ненавидит жалость, сама эта мысль ему противна; раз никто не может помочь — если только не изменить закон или исправить его ебанутую биологию — он предпочтет страдать молча, с чувством собственного достоинства, чем разваливаться на части у всех на глазах, чтобы его жалели. Он раздраженно вздыхает и, как и ожидалось, аккуратно уходит от ответа, огрызаясь: — Все равно это неправда. То, что ты сказал: люди знают. Этот, Скиннер… он сегодня утром намекал. Не то чтобы прям так и было, но ему досадно, что Ганнибал настолько легко раскрыл его секрет, и теперь он упрямится назло. — В самом деле? — мягко говорит Ганнибал. — Да. Так все и было. — Значит, кто-то ему рассказал. С тем количеством феромонов, которыми ты себя поливаешь, тебя легко принять за бету. — Я не «поливаю», — с достоинством парирует Уилл, но, встретив взгляд Ганнибала, не может сдержать улыбку. — Скорее, «деликатно наношу». — Ах да, — совершенно серьезно соглашается Ганнибал. — Слегка опрыскиваешь. — Самую капельку. — Могло быть и хуже, полагаю. По крайней мере, феромоны заглушают тот ужасный лосьон после бритья. — Ой, молчи, — говорит Уилл, пытаясь не смеяться. — И вообще, не тебе меня винить. — Конечно я тебя не виню. Ты рассматриваешь это как попытку защиты — не сомневаюсь, у тебя есть веские на то причины. — Покажи мне омегу, у которого нет веских причин, — резко бросает Уилл. — Учитывая, кто такие альфы, — он снова откашливается и украдкой бросает взгляд на Ганнибала. — Без обид. — Никаких обид. Уилл рассеянно проводит рукой по волосам, а затем, кажется, рад отвлечься, когда самая младшая из собак, скорее щенок, чем взрослый пес, и явно куда менее натренированная, выкарабкивается из дремлющего вороха меха и шерсти у камина и с разбегу прыгает ему на колени. — Эй, — мягко говорит Уилл, помогая ему устроиться. — Давай же. — Верные спутники, да? — замечает Ганнибал, глядя на щенка с едва скрываемой неприязнью. — Ага, именно, — говорит Уилл с явной нежностью. Он начинает гладить шерстку на крошечном животе щеночка, забавно округлившегося после еды, а затем улыбается, когда щенок поскуливает от удовольствия, еще сильнее извиваясь под касаниями. — С ними легко. Никакого стресса. — Легко понять почему, — соглашается Ганнибал, лениво размышляя, отреагировал бы Уилл так же восторженно, если бы его самого вот так погладили и приласкали. Вряд ли; по крайней мере, не сразу. — Ласковые, жизнерадостные, безусловно преданные — абсолютная любовь. С ними, вне сомнений, меньше хлопот, чем с людьми, хотя, возможно, и пользы меньше. — Ты бы так не говорил, если бы у тебя была своя, — упрямо отвечает Уилл. — Возможно. — Хотя большинство альф собак не заводят, — добавляет Уилл; усталость и боль делают его все менее сдержанным. — Они предпочитают заводить омег. Ганнибал не отвечает сразу, и Уилла охватывает неприятное ощущение, что он, как обычно, зашел слишком далеко, защищая себя, и всерьез обидел собеседника. Но, подняв взгляд, он с облегчением видит, что вместо ожидаемого возмущения Ганнибал смотрит прямо на него с той же загадочной кошачьей улыбкой. Их взгляды встречаются, и улыбка Ганнибала становится чуть шире. — Несомненно, некоторые альфы так поступают, — задумчиво говорит он. — Но идеал не в том, чтобы объективизировать или подчинять свою пару, а в том, чтобы лелеять. Почитать даже. — А если омега не хочет, чтобы его почитали? — огрызается Уилл. — Если он хочет простого равенства? — Почему одно исключает другое? — Ты говоришь о теории. Я — о практике. — О своей? — Нет, — Уилл колеблется дольше, чем следовало бы. — В целом. Во время разговора он полностью замирает, и щенок, все еще сидящий у него на коленях, тычется мордочкой в его руку, требуя снова его погладить. Ганнибал, заметив это и осознав, что только что вынужден был посочувствовать собаке, раздраженно вздыхает и наливает еще вина. — Может, мне просто не везло с тем типом альф, которых я встречал, — смягчает тон Уилл, явно пытаясь быть великодушным. — И что это за тип? — О, ну не знаю, — говорит Уилл, внезапно теряя интерес к теме. — Просто обычные стереотипы, знаешь. Контролирующие. Властные. Доминирующие. — Ганнибал приподнимает бровь, и Уилл уже открывает рот, чтобы добавить «ссущие на заборы и вся эта херня», но в последний момент останавливается, отчасти потому, что не вынесет, если Ганнибал вежливо переспросит («прошу прощения, Уилл? Ссущие на заборы?»), и вместо этого сбивчиво буркает: — Помечающие территорию. — Ганнибал молча склоняет голову, и Уилл добавляет защищающимся тоном: — Полагаю, сейчас ты скажешь: «не все альфы такие». — Мог бы, но не стану. Это бы означало скорее отклонение твоей критики, чем согласие с ней. К тому же, альф и так более чем уважают в обществе и поддерживают — вряд ли им требуется моя защита. Мне куда интереснее твоя точка зрения, — он делает едва заметную паузу. — Как омеги. Уилл пожимает плечами так сильно, что кажется, будто вот-вот вывихнет их. — Я уже сказал свою точку зрения. — Да, но очень кратко. Почему бы не развить мысль? Почему бы тебе не пойти и не пометить забор? — хочет ответить Уилл (и, конечно, не отвечает). Но, если честно, зачем ему хотеть «развивать» эту мысль? Какими бы важными альфы себя ни считали, в конечном счете они не особо-то и интересны: с ними и так все понятно. Вечно они напыщенные, позерствуют (и ссут на заборы), не говоря уже о бесконечном хвастовстве своей потенцией и наличием узла. Bulbus glandis… если задуматься, он довольно отвратительный. Вообще, единственные млекопитающие, в целом способные иметь узел, помимо людей-альф, — это собаки и волки, но по их поведению можно подумать, будто это какой-то уникальный, почти магический дар, доступный лишь эльфам и единорогам, сотканный из пыльцы фей. Будто их нелепо раздутые гениталии могут исцелять больных, воскрешать мертвых да еще и собирать мебель из коробок, устанавливать мир во всем мире и, конечно, менять проколотые шины. Будто каждый омега в радиусе десяти миль должен падать в обморок от одной мысли об узле. Эндрю намекал на нечто подобное во время их первой встречи без сопровождения; формулировки, может, были чуть изящнее и образнее, но суть сводилась к: «ну что, невероятно везучий сучонок, тебе выпала честь, и сейчас тебя хорошенько отъебут так, что свет белый видеть перестанешь, а потом еще и на моем члене долго-долго просидишь с к-а-й-ф-о-м». «Нет, спасибо», — ответил тогда Уилл, и неудивительно, что после этого все пошло под откос. — Уилл? — говорит Ганнибал. — А? Прости, задумался. — Я спросил, как тебе преподавание в этом семестре. — Ах. Да, — Уилл, несмотря на неловкость из-за такого очевидного отвлечения, все же благодарен за тактичную смену темы. — Преподавание. Ага. Конечно. — Хорошо продвигается? — Вполне, — осторожно отвечает он. Сначала боязнь показаться скучным делает его немногословным, но когда Ганнибал начинает внимательно слушать с неподдельным интересом, он постепенно раскрепощается и с неожиданным энтузиазмом рассказывает о своих планах по новым модулям психокриминологии — то быстро и точно, то задумчиво и мечтательно, совершенно не осознавая, насколько обаятельным его это делает, но усталость, алкоголь и лошадиные дозы обезболивающего берут свое, и во время очередной уютной паузы в разговоре он засыпает, так и не сдвинувшись с места: ноги на полу, голова запрокинута на спинку дивана. Ганнибал не пытается его разбудить — просто наблюдает, зачарованный не только им, но и собственной реакцией; обычно вид спящего, расслабленного и беспомощного человека вызывает у него лишь отвращение, и поэтому он не готов к приливу нежности, который Уилл умудряется пробудить в нем, находясь в том же состоянии. Ганнибал хмурится, анализируя это ощущение, и приходит к выводу, что оно проистекает из проявления уязвимости, которая в любом другом случае казалась бы раздражающей, утомительной слабостью, достойной лишь подавления, — но в Уилле она вызывает мучительное чувство тоски, оттого заслуживающее изучения. Вид, правда, не идеален: половина лица Уилла скрыта тенями. Ганнибал наблюдает дольше, слегка прищурившись, мысленно вычисляя точный угол и необходимую силу, затем наклоняется и аккуратно подталкивает Уилла так, чтобы он завалился на бок, пока его голова не оказывается в каком-то дюйме от колена Ганнибала. Одна из собак, недовольная, что Уилла кто-то касается вот так, угрожающе рычит, и Ганнибал хладнокровно поворачивается и пристально смотрит на нее, заставляя подчиниться, пока собака не съеживается, опустив голову. — Никогда не показывай страх, — тихо говорит Ганнибал с оттенком угрозы, достаточным, чтобы собака послушно оставалась настороже. — Никогда. Всегда найдется тот, кто использует страх против тебя. На диване Уилл тихо стонет во сне, его лицо искажено мукой, будто он сражается с невидимыми демонами. Ганнибал в последний раз строго смотрит на собаку, а затем спешно возвращается к Уиллу, и его выражение мгновенно смягчается — он борется с искушением прикоснуться к его лицу, боясь разбудить. Выбившийся локон ниспадает Уиллу на бровь, и в сочетании с бледной кожей и давней печалью, витающей вокруг него, это пробуждает в Ганнибале воспоминание о ком-то другом — о той, кто много-много лет назад выглядела так же хрупко и скорбно, звала его, лежа там, пока он не подошел, найдя ее, и она не обвила тоненькие ручки вокруг шеи старшего брата. Те места давно канули в Лету и рассыпались в прах, тот человек давно мертв, но каким-то образом прямо сейчас сцена кажется свежей и яркой, будто вчерашней, ожившей лишь благодаря изгибу брови Уилла и тому, как его зардевшаяся кожа светится в мягком свете лампы. — Такой уязвимый, — тихо говорит Ганнибал. — И все же… в тебе столько насилия. Ты так стараешься скрыть его, но носишь, как клеймо. И тебе оно идет. Он замолкает, вновь скользя взглядом по лицу Уилла, любуясь решительной линией губ, заметной даже во сне. Эта мрачная жизненная сила — человек, не просто не отворачивающийся от ужаса и насилия, но отождествляющий себя с его творцами. Уилл смотрит на жестокость, как скульптор на мрамор или глину, — но все же он художник, чья специализация не созидание, а осквернение и разрушение. В этом смысле nom-de-plume нового убийцы кажется удивительно уместным. Скульптор. Только Уилл не мрамор — его не нужно обрабатывать молотком и резцом, методично придавая форму; он — глина, которую формовать нужно медленно, чувственно, одними лишь руками. Ганнибал вновь хмурится, вспоминая знаменитые слова Микеланджело во время создания Давида: «я увидел ангела в мраморе и резал, пока не освободил его». Что же нужно, чтобы освободить тебя? — размышляет Ганнибал, вновь изучая лицо Уилла. — И что ты сделаешь со свободой? Используешь ли ее разумно? Уилл снова ворочается, его пальцы дергаются, будто готовясь к схватке, и Ганнибал смотрит на него, пытаясь представить его в гневе. Разочарованием и раздражением он уже насладился, но не настоящей яростью… раскаленной добела, жаркой, беспощадной. Или же его гнев будет холодным, сдержанным и смертоносным, как у самого Ганнибала? Эмоции Уилла в этом смысле так притягательны: неотразимые в своем хаосе и прекрасные в своей непостоянности — осколки стекла, обломки костей, звенящие друг о друга, словно жемчужины, — тем более притягательные, чем упорнее Уилл пытается их скрыть. Это не только делает редкие проблески эмоций еще бесконечно более отрадными, но и разжигает в Ганнибале желание любым способом, пусть даже обманом, выманить их из темноты, показать себя. Однако Ганнибал не только ценитель долгих игр, но и превращает отсроченное удовольствие — хотя бы в личных интересах — в искусство. Поэтому он готов ждать и не пытается прикоснуться к Уиллу снова — лишь проводит кончиком пальца по пряди волос, рассыпавшихся по подушке. Уилл не может ощутить этого касания, но все равно беспокойно вздрагивает; Ганнибал издает успокаивающий звук, затем едва заметно улыбается, ласково поглаживая кончик одной пряди кудрей. Легко понять, почему волосы приобрели такое значение: не зря влюбленные прятали пряди в медальоны, колдуны использовали их в вуду, а воины сплетали в браслеты как обереги вокруг шей и запястий. Волосы Уилла делают его моложе, сглаживая резкие черты лица; несомненно, на ощупь они такие же мягкие, какими кажутся, но сейчас, конечно, проверить никак не получится. Однако возможность смотреть — достаточная компенсация за невозможность касаться, поэтому Ганнибал не видит веских причин противиться искушению неторопливо двинуться вперед, чтобы занять еще более удобную для любования позу. Его тень падает на лицо Уилла, когда он склоняется над ним, и собака, не выдержав, снова рычит — на этот раз достаточно громко, чтобы разбудить Уилла, прежде чем Ганнибал успевает заставить ее подчиниться. Раздраженно вздохнув, Ганнибал откидывается обратно на диван как раз в тот момент, когда Уилл резко просыпается — почти с неистовой скоростью, широко открытыми глазами и паникой в них, он мгновенно садится, смотрит на Ганнибала с выражением невероятного дискомфорта на лице, ужасно бледном на контрасте с ярким румянцем на скулах. — О боже, — говорит Уилл. — Мне правда жаль, прости. — За что? Ты не сделал ничего плохого. Уилл вздыхает в ответ, и в этот момент Ганнибал осознает, что никогда по-настоящему не признавался себе, как сильно ему нравится голос Уилла. Хоть он и заметно мягче его собственного, для омеги он необычно глубокий, с приятной суховатой ноткой, которая смягчает нежность и не дает ему стать чересчур приторным, — подобно тому, как хорошее вино балансирует горечь и пикантность. Особенно ему нравится легкая хрипотца на некоторых гласных, когда Уилл оживляется — будто у него перехватывает дыхание — а также та резкость, с которой он шлифует слова, словно наждачной бумагой, очищая мысли перед тем, как поделиться ими. Уилл, в свою очередь, теперь, кажется, решил лишить его этого дара и лишь несколько раз моргает, отказываясь говорить, на мгновение становясь таким же напряженным и измученным, как святой с полотна Эль Греко. Подобная эстетическая мука поистине завораживает — Ганнибал хотел бы найти способ разлить ее по флаконам и вдыхать. Она была бы чем-то, чем можно наслаждаться маленькими глотками, пока не настанет время, когда Уилл окажется полностью под его влиянием и заботой, и у него больше не останется причин для тоски — так что содержимое флакона станет единственным ее напоминанием. — Слушай, давай я вызову тебе такси, — резко говорит Уилл, проводя рукой по лицу, будто пытаясь смахнуть грусть. — Ты, наверное, очень хочешь поскорее попасть домой. Ганнибал выдерживает паузу в несколько секунд, с молниеносной скоростью просчитывая возможные варианты, словно шахматист. Остаться еще ненадолго крайне заманчиво, хотя он вынужден неохотно признать, что оставить Уилла одного в таком несчастном и подавленном состоянии, скорее всего, послужит его долгосрочным интересам куда лучше, чем остаться и рискнуть нарушить хрупкий баланс, начавший устанавливаться между ними. — Благодарю, — говорит он, поднимаясь и забирая пальто. — Но, пожалуйста, подумай о том, чтобы взять завтра больничный. Тебе нужен полноценный отдых. И прими аспирин от температуры. — М-м-м-м, — неопределенно отвечает Уилл. — Совет врача, — добавляет Ганнибал насмешливым тоном. Затем он ненадолго задерживается, застегивая пальто, и пробегается взглядом по лицу Уилла. — Хочешь, я заеду после работы и проверю, как ты? Уилл открывает рот, чтобы согласиться, но тут же закрывает его, потому что, хоть ему и очень хочется, это уже не то же самое, что дружеский визит из вежливости, а мысль стать объектом жалости и обузой для него невыносима. — Спасибо, — твердо говорит он, — но я справлюсь. Ганнибал спокойно кивает, и, за неимением лучшего, Уилл жестом указывает на собак: — Они тебе не досаждали? — Нисколько. — А, хорошо. Это радует. — А почему они должны были? — Да без причины, если честно. Они иногда слишком меня защищают, если видят незнакомых людей. — Они вели себя хорошо, — плавно отвечает Ганнибал. — Полагаю, почувствовали, что я не представляю угрозы. — Ладно, отлично, — говорит Уилл, втайне размышляя, не звучит ли он сейчас как сумасшедшая кошатница или социально неловкий Повелитель Собак, полагающийся на пушистых охранников вместо человеческого общения. Что ж, менять что-то уже поздно (да и отчасти это правда). — Я уже вызвал такси, — добавляет он. — Оно скоро приедет. Давай я дам тебе наличку. Ганнибал одобрительно улыбается, затем еще несколько роскошных секунд любуется Уиллом издалека, прежде чем бесшумно подойти к нему сзади, пока он роется в кармане куртки в поисках кошелька. — То, что ты сказал сегодня днем, — внезапно произносит Ганнибал. — На совещании. Что ты имел в виду? Уилл, дернувшийся от неожиданного шума, слегка вздрагивает, затем откашливается и медленно оборачивается с настороженным и оборонительным выражением лица. — Что именно? — Когда ты сказал Джеку, что Скульптор проявляет необычную степень обдуманности. — Я имел в виду именно то, что сказал. Сцены слишком постановочные. — Перформативные? — Да. Именно. Не стал бы называть их прямо показными, но… — Но он слишком старается, чтобы достичь определенного эффекта. Уилл хмурится, ненадолго закрывает глаза, а затем резко открывает их снова. — Да. Как будто у него нет собственного голоса. Это стиль, который ему не принадлежит. — Подражатель? — Не уверен. Возможно. — Он получает удовольствие, имитируя чужие преступления? — В том-то и дело — я не знаю, откуда берется это удовольствие. У меня нет ответа на «почему». И именно это делает его таким неуловимым. Ганнибал снова кивает, затем позволяет взгляду скользнуть по лицу Уилла; в полумраке его глаза блестят, как у кошки. — Та лекция, которую ты читал на прошлой неделе, — об организованных и неорганизованных преступниках. — М-м. — Когда студент задал тебе вопрос, ты сказал, что это не разбор конкретного случая. Но я не верю, что это было полностью правдой. Думаю, ты использовал лекцию, чтобы самому разобраться в деле по ходу — ты профилировал его все это время. Уилл лишь пожимает плечами, по своему обыкновению скромничая, и Ганнибал делает небольшой шаг ближе. — Это же было в самой теме, не так ли, Уилл? Парадокс Скульптора. Организованный, но… — …но неорганизованный. — Оба варианта… — …и ни один из них. — Именно, — отвечает Ганнибал. В тот же момент Уилл говорит: — Ага, — и слегка улыбается их синхронным ответам, совершенно не замечая, как интенсивно Ганнибал снова смотрит на него. — В парадоксах есть что-то неотразимое, — после небольшой паузы добавляет Ганнибал. — Неудивительно, что люди так зацикливаются на них: как одна вещь может сочетать в себе столько противоположностей? Хаотичный, но методичный, как в случае с нашим неизвестным убийцей. Или же что-то совсем иное: светлый, но темный, нравственный, но испорченный… уязвимый, но при этом невероятно сильный. — Наверное, — говорит Уилл, чувствуя, что теряет контроль над разговором. — Итак, — Ганнибал внезапно возвращается к прежнему, более прагматичному тону, — если Скульптор — подражатель, то кто вдохновляет его? — Это лишь предположение, — говорит Уилл. — Я не уверен, что он подражатель, — вспоминая совещание, он не может не нахмуриться и добавляет с горечью: — Будь Скиннер здесь, он бы наверняка вставил «или она». — Крайне маловероятно в данном случае. Не существует известных примеров убийц такого типа среди женщин. — Согласен. Одному богу известно, зачем он вообще это упомянул. Ганнибал приподнимает бровь: — Он упомянул это, потому что любит с тобой не соглашаться. — М-м. Да, знаю. — А знаешь почему? — Потому что я ему не нравлюсь, — довольно бесцельно отвечает Уилл. Он снова закрывает глаза и закидывает руки за голову. — Похоже, такси приехало, лучше поторопись. Ганнибал кивает и направляется к двери, но затем оборачивается, все еще держа пальцы на ручке. — Ты знаешь причину? — Причину, по которой я ему не нравлюсь? Не особенно. Ну, кроме общих моментов. — А именно?.. Уилл криво улыбается и наклоняется, чтобы погладить одну из собак, вьющуюся у его ног, периодически поднимая голову, чтобы бросить Ганнибалу недовольный взгляд. — А разве не всем я не нравлюсь? Ганнибал ждет, пока Уилл выпрямится, затем смотрит ему прямо в глаза. — Нет, — тихо говорит он. — Не всем. Уилл проводит языком по губам и не отвечает, и Ганнибал смотрит на него еще несколько секунд, затем без слов открывает дверь и растворяется в ночи. Дверь закрывается за ним с тихим «щелк»; Уилл прислоняется к стене, делает глубокий, слегка дрожащий вдох, а затем бросается в гостиную, чтобы в последний раз взглянуть на него через окно, прежде чем такси увезет его. Проходит меньше минуты, но он уже опоздал: к тому времени, как он добирается до окна, видно лишь мерцающие вдалеке огни фар, мелькающие, как блуждающие огоньки, пока и они не исчезают, оставляя после себя лишь тени, холодные и бледные в свете луны. Ощущая внезапную потерю, Уилл прижимает ладонь к стеклу, а затем льнет к ней лбом, на миг осознавая, что чувствует себя более одиноким и несчастным, чем за последнее время, охваченный безнадежным, беспомощным чувством, становящимся еще болезненнее от осознания, что он никогда не сможет произнести этого вслух. На самом деле, он едва может признаться в этом даже самому себе, но все же пытается, повторяя слова мысленно, усталым гимном тоски и смирения, который почти невозможно назвать своим именем. Но это чувство все равно здесь. Оно реально, и его невозможность его не умаляет. — Вернись, — говорит оно. — Вернись. Пожалуйста. Не оставляй меня здесь одного. Вернись, вернись… вернись ко мне. Ты мне нужен, сейчас ты так мне нужен… ты нужен мне больше, чем я могу выразить словами.