Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Дорогой, у меня, по правде говоря, нет ничего нового, что я мог бы сказать тебе с момента последнего письма. Разве что я часто думаю о тебе (как обычно), и что все по-прежнему кажется сложным (тоже как обычно), и что с тех пор, как ты был здесь, эти две вещи неожиданно переплелись. «Ты» — с одной стороны, и «сложно» — с другой… Наверное, это звучит грубо? Обещаю, я не о том. Просто мне понравилось, что ты был здесь — честное слово, понравилось — но я все равно отчасти жалею, что ты приехал, потому что это лишь подчеркнуло пропасть между тем, как я хочу, чтобы все было, и тем, как все есть на самом деле. Понимаешь, о чем я? Видишь, как тот факт, что ты приехал только потому, что я болел и тебе стало меня жаль, может быть хуже, чем если бы тебя здесь вообще не было? Дело не в том, что я не ценю твое сочувствие — я ценю, просто я не особенно его хочу. По крайней мере, не только его. Я не хочу одного лишь сострадания, милосердия, маленьких проявлений доброты и этой твоей терапевтической улыбки. Я хочу, чтобы ты видел меня равным. Не то чтобы это так уж важно — все то, чего я хочу, — потому что этого все равно всегда недостаточно, чтобы я перестал пытаться верить, что мы с тобой не невозможны, даже когда я знаю, что невозможны. Я знаю это — знаю все. Мне все известно. Так почему же иногда я до сих пор чувствую, что моя потребность быть ближе к тебе не имеет границ? В этом даже нет никакого смысла. Я, кстати, не злюсь на тебя. Это не твоя вина. Наверное, и не моя тоже. Просто так есть, так должно быть. Ты создан для изысканности, привилегий и классической музыки на фоне, для группы поклонников в вечерних нарядах, ловящих каждое твое слово. Не для отчаяния, собачьей шерсти и одинокого дома в глуши. Не для меня. Я создан для этого, а ты — нет, и все тут просто. Мы ведь полные противоположности, правда? Как два элемента, которые не могут смешаться. Как масло и вода… как-то так. Вот почему я так удивился, что ты смог притвориться, будто вписываешься. Ты заметил, кстати, как я удивился? Признаю, я не совсем этого ожидал. Мне почудилось, будто тебе действительно… как бы сказать? Уютно, наверное. Да, казалось, тебе было уютно здесь — подчеркиваю «казалось», потому что не верю, что так было на самом деле. Хотя… почему, бога ради, я вообще продолжаю тебе это говорить? Я и сам не знаю — это ведь не так уж важно. Я веду себя так, будто хочу, чтобы это что-то значило, хотя все, что это показывает, — твое мастерство хамелеона, умение сливаться с окружением, как это делают многие обаятельные люди. Кстати, говоря об этом, ты знал, что я тоже умею сливаться? Ты наверняка уже заметил. Вообще-то, думаю, я могу подстраиваться почти так же хорошо, как и ты, когда это необходимо, хотя в моем случае мотивация другая: я делаю это, чтобы выжить и минимизировать вред, как настоящий хамелеон. Это не про обаяние — это про попытку остаться в безопасности. Я до сих пор не совсем понимаю, зачем это тебе. Очевидно, не для выживания — не думаю, что тебе вообще знакомо настоящее отчаяние. Хотя, может, причина и не так важна? Может, ты делаешь это просто потому, что можешь. Все эти жалобы… я уже начинаю тебе надоедать? Ты закатываешь глаза от раздражения и барабанишь пальцами по столу? Интересно, делаешь ли ты так, когда бываешь один. Я никогда не видел, чтобы ты выражал скуку или раздражение так, как выражают другие, хотя не верю, что ты их не чувствуешь. В любом случае, обещаю, я скоро закончу — все равно от этого не легче. Наверное, мне просто хочется, чтобы ты знал: я хочу, чтобы мы стали настоящими друзьями и были искренни друг с другом. И что хоть мне и понравилось, что ты был здесь, я бы получил еще больше удовольствия, если бы ты приехал по собственному желанию, а не потому что мне нужна была помощь и ты посчитал, что это «правильный поступок». Хочешь узнать, почему? Надеюсь, ты слушаешь, потому что я скажу это только один раз, а потом, думаю, у меня больше не хватит смелости повторить. Видишь ли, дело в том, что я чувствую, будто всю жизнь играл в шахматы сам с собой — против самого себя, все больше сходя с ума от одиночества, пока однажды ты не вошел и не занял место по другую сторону доски. И я хочу, чтобы ты остался там — возобновил игру, снова и снова пересматривал стратегию; и я хочу, чтобы ты делал это потому, что сам хочешь, а не потому, что чувствуешь, будто должен. Теперь я звучу как ребенок, да: «я хочу, чтобы со мной поиграли». Но это правда — потому что я хочу. И я хочу, чтобы этим человеком был ты. Ладно, я сказал, что скоро закончу. Видишь? Я закончил. Что еще мне тебе сказать? Обычные вещи, наверное. Например, что надеюсь, у тебя хороший день и тебя не окружают скучные люди, и что позже у тебя найдется время заняться тем, что делает тебя счастливым. Музыка, ужин — что-то такое. Я даже не знаю, что именно, хотя мне хотелось бы знать, что делает тебя счастливым. Ах, я снова вижу, как ты закатываешь глаза на меня. Я ведь не говорю того, что ты хочешь услышать, да? Ты достаточно прозрачно намекал на это той ночью, так что я знаю: тебе интересно. И сейчас я ухожу от темы, как и тогда — как всегда. Ты хочешь, чтобы я объяснил, почему я продолжаю принимать подавители, хотя они почти убивают меня, и почему для меня так важно, чтобы люди не знали, что я омега. Тебе ведь интересно, правда? Ты хочешь понять, почему я не выношу самой мысли об узах с кем-то. И однажды я тебе расскажу, обещаю. Но пока я лучше скажу кое-что другое: у меня проблемы. Серьезные. Потому что, как бы я ни старался, я больше не могу достать таблетки. Я уже побывал у восьми разных врачей, и все одинаково. Прием начинается с обычных вопросов, я механически отвечаю, повторяю те же ложные истории, которые придумывал каждый раз, и с каждым разом у меня получается все лучше. Что мой альфа уезжает в долгую командировку, или болен, или на военной службе (детали чуть варьируются — а то мне было бы скучно), и поэтому мне нужны таблетки; потом я сочиняю новые небылицы о своем здоровье и предыдущем приеме подавителей (бла-бла-бла), и все идет отлично до момента осмотра. А потом уже не так и хорошо. Уже восемь врачей едва ли не разорвали рецепты прямо у меня на глазах. Восемь врачей посмотрели на меня с ужасом и сказали, что мой альфа, должно быть, совсем сошел с ума (это всегда альфа «сходит с ума», будто у меня недостаточно ума, чтобы нести ответственность самому), и о чем он вообще думал, подвергая своего бедного омегу риску нанести такой вред организму? Альфы, оказывается, должны чувствовать подобные вещи; я даже начинаю жалеть этого своего несуществующего альфу. Восемь врачей читали мне нотации, наставляли и уговаривали пройти гормональную терапию. Восемь врачей сказали мне «нет». У меня уже нет сил идти к девятому. Так что вывод медицины однозначен: я безнадежный случай, и с чисто практической точки зрения я бы не стал с этим спорить. «Но решение же очевидно, мистер Грэм, — всегда говорят они. — Просто перестаньте принимать таблетки — и проблема решена». Только вот проблема не решится — игра будет окончена. Это будет сдачей. А сдаваться сейчас — непозволительная роскошь, невозможный вариант. Честно говоря, я даже не задумывался, что будет, если продолжать пить таблетки вопреки всем этим предупреждениям от врачей. Наверное, задумайся я вообще об этом, то просто убеждал бы себя, что врачи могут ошибаться (они ведь и правда иногда ошибаются; держу пари, даже ты пару раз ошибался). Или говорил себе, что если они правы и таблетки окончательно разрушат мое здоровье, — ну что ж, значит, в конце концов, ни один альфа меня не захочет, и это тоже своего рода счастливый конец для меня. Потому что это правда счастливый конец: это значит, что никто никогда не сможет попытаться мной завладеть. Это будет полная свобода. Кажется, я снова утомляю тебя всеми этими подробностями, так что скажу прямо: это такой запутанный способ сообщить тебе, что, если я не могу достать таблетки легально, мне придется искать нелегальный способ. И нет, я не слишком этим горжусь, но факт в том, что я слишком напуган, чтобы поступить иначе. Потому что я боюсь того, что значит быть в течке, и того, как она будет ощущаться. Боюсь мысли, что Эндрю сможет заставить меня вернуться из-за нее; но больше всего я боюсь окончательного решения всех этих проблем и того, как неудержимо меня к этому решению тянет. Я боюсь этого тихого голоса, шепчущего: «ты мог бы убить его, ты мог бы убить его», — и который прекрасно знает, что я действительно мог бы. Не потому, что мне придется… а потому, что я бы захотел. Этот голос — самое страшное из всего. Я не хочу его слушать, даже признавать, что он существует, но что мне делать? Потому что он никуда не делся, он по-прежнему тут. И становится только громче.

* * *

              Тело пролежало несколько дней. Его нашла туристка: беззаботно бродила на природе в вязаной шапочке и с рюкзаком, даже не подозревая, что через несколько секунд споткнется обо что-то изорванное и искалеченное среди сухих стеблей пампасной травы — что-то мертвое, что когда-то было живым, и одного этого мимолетного взгляда хватит, чтобы преследовать ее до конца жизни. Уилл видит ее краем глаза: обмякшая, она сидит на земле с обессиленно опущенной головой, помпон ее шапки безумно раскачивается на ветру, как маятник. Над ней склонился парамедик — держит руку на ее плече, открывает и закрывает рот, как золотая рыбка, приговаривая утешительные слова, хотя правильных слов не существует — что вообще можно тут сказать? Уилл предполагает, что она в шоке; и не в первый раз ловит себя на мысли, что скорбит по той части себя, которая когда-то тоже была бы потрясена подобным, вместо того чтобы холодно принимать и ожесточаться перед ужасом. Ему не хватает той невинности — той части себя, которая еще могла искренне беспокоиться. — Что думаешь? — говорит Джек. — Это он? Уилл заставляет себя оторвать взгляд от туристки и ее жалкой вязаной шапочки, поворачиваясь к Джеку. Беспокоится ли Джек? Наверное; по крайней мере, больше, чем он сам. — Да, — глухо отвечает он. — Определенно он. — Уверен? Не говори, что уверен, если сомневаешься. — Практически уверен, — говорит Уилл. — Вскрытие окончательно подтвердит, но, на мой взгляд, это работа Скульптора. Он слегка хмурится, услышав собственные слова, потому что его всегда раздражает, как жертв тут же идентифицируют исключительно через их связь с убийцей. Ведь это не Скульптор — конечно же нет. Это Джон, или Джо, или Джеймс, или как там зовут этого бедолагу (или звали), чей-то муж или брат, точно чей-то сын. Нечто куда большее, чем просто «Пятая жертва Скульптора», хотя именно так он и войдет в историю с этого момента. Боже, это так несправедливо: то, как жертвы обречены навсегда остаться привязанными к своим убийцам, и даже смерть не дает им настоящего освобождения. Отныне каждая книга, статья или блог, посвященные делу Скульптора, будут упоминать Джона, или Джо, или Джеймса — вероятно, с фотографией из тех счастливых времен, когда он был просто обычным человеком, а не статистикой в учебниках по криминологии или сноской в анналах «Серийных Насильственных Преступлений». — Мы знаем, кем он был? — он резко спрашивает Джека. — Нашли документы? — Команда криминалистов как раз занимается этим, — отвечает Джек, указывая на группу полевых агентов в белых комбинезонах, осторожно крадущихся по промерзшей земле, словно призраки. — Но бумажника на теле не нашли, так что, возможно, придется подождать. Либо при нем и не было бумажника, когда он был убит, либо его забрал Скульптор. — Он мог выпасть из кармана, когда тело перемещали? Пусть проверят место происшествия. — Уже проверили, Уилл. — Пусть проверят еще раз. Вряд ли убийца оставил бумажник себе. Давай смотреть правде в глаза, Джек, он не из тех, кто коллекционирует подобные трофеи. — Да, — мрачно отвечает Джек. — Я в курсе. — Так… — говорит Уилл, а затем делает глубокий вдох, подавляя новую волну боли. Сегодня она особенно невыносима: будто тупой ржавый скальпель скребет его изнутри. — Что пропало? — Прайс говорит, отсутствует левая почка. Часть левого легкого тоже извлечена. Уилл молча кивает и, повернувшись, снова бросает взгляд на туристку, закутанную в термоодеяло и крохотными глотками потягивающую что-то из белого пенопластового стаканчика. Она явно опустошена, но он все равно завидует ее чистой, неомраченной скорби — такой непорочной по сравнению со смольно-черной изнанкой его собственной реакции. Ведь ее горе можно открыто выражать, не стыдясь, не опасаясь, что люди отшатнутся в отвращении со словами: «что? О чем ты подумал, увидев это? Что почувствовал?» Но я не знаю «что», — безрадостно думает Уилл. — Знаю только «почему». Знаю предназначение и цель — таков мой замысел. — А Ганнибал придет? — неожиданно говорит он. Ему все еще тяжело побороть желание использовать более официальные обращения, когда он говорит о Ганнибале с другими людьми, — просто имя, как правило, звучит гораздо менее естественно, чем следовало бы. «А доктор Лектер присоединится?» слетает с языка куда непринужденнее… что довольно странно. Хотя он прекрасно понимает, почему так: попытка дистанцироваться, казаться менее эмоционально вовлеченным, чем есть на самом деле, — так что, возможно, не так уж и странно. — Ему звонили из офиса, но он не ответил, — отвечает Джек, явно этим недовольный. — Оставили сообщение; может, он присоединится позже. — Понятно, — сухо отвечает Уилл, ловя себя на повторяющейся печальной мысли, звучащей теперь почти инстинктивно: «приезжай к нам сейчас. Пожалуйста, ты мне нужен». Он хмурится, глубоко раздраженный собственной слабостью, неуместной, когда есть работа, и указывает на команду криминалистов. — Чего они так долго возятся? Нужно… как можно скорее доставить тел… его… в морг. Мы теряем улики. Он уже несколько дней на улице. — Я знаю, Уилл, они работают так быстро, как только могут. — И я хочу знать, как только выяснят, кто он. Нелогично бросать тело здесь: предыдущих находили в пределах нескольких часов. Джек кивает, надвинув шляпу глубже на лоб, защищаясь от свирепеющих порывов ветра. — Думаешь, эта жертва особенная? — Что-то изменилось. Он изменил тактику — почему просто не оставил тело рядом с местом похищения, как раньше? — Может, этого убил поблизости? — Тогда зачем охотиться на жертв в глуши? — Проезжал мимо? — И куда ехал? Здесь же ничего нет. Джек снова кивает, еще глубже надвигая шляпу, пока глаза не скрываются в тени ее полей. — Ну, да, ты бы знал. Тут же как раз твой район? — Да, — неохотно признает Уилл. — Мой в паре миль отсюда, но примерно да. Не успев договорить, он снова сжимается от пронзившей боли, делая вдох и прикусывая губу, борясь с желанием вскрикнуть от невыносимой силы приступа. В попытке переждать, он решительно смотрит на горизонт — прослеживает взглядом просеку раскидистых деревьев, крошечные мельтешащие силуэты ворон, кружащих среди ветвей. Их вид вызывает внутри ощущение мучительной боли, и требуется несколько секунд, чтобы понять почему: они напоминают ему то утро, когда он наконец позвонил врачу. — Уилл? — говорит Джек. — Порядок? — Ты знал, что стаю ворон называют «убийством»? — отвечает Уилл, скорее самому себе. Джек изучающе смотрит на него. — Что с тобой, Уилл? Ты белый как мел. — Голова болит, — отрывисто отвечает Уилл. — Я в порядке. — Уж не похоже, — в голосе Джека проскальзывает привычная нотка беспокойства, приправленная нетерпением. — Выглядишь скорее так, будто вот-вот рухнешь в обморок. — Я в порядке, — Уилл откашливается, а затем поворачивает голову в другую сторону и чуть напрягается, замечая вдруг одинокую фигуру, слоняющуюся за полицейским оцеплением. — Это кто еще, нахрен, такой? — Кто? — говорит Джек и косится в ту же сторону. — А, этот парень. Еще один хайкер. Мы с ним поговорили до твоего приезда — сказал, что увидел «тачки федералов» и решил посмотреть, в чем дело. Больное любопытство, но хоть честно признался, — Джек бросает взгляд на мрачное выражение лица Уилла и вздыхает в знак солидарности. — Понимаю, это неуважительно, но он за ограждением — мы ничего не можем сделать. Уилл кивает, молча соглашаясь, и незаметно поворачивает голову, получше разглядывая незнакомца: молодой человек лет двадцати пяти, с худым, чуть диковатым лицом и, как ему кажется, бледными, ястребиными глазами — хотя с такого расстояния их толком не разглядеть. — С ним нужно поговорить еще раз, — после паузы говорит Уилл. — Его история меня не убеждает. — О? — заинтересованно говорит Джек. — Почему? — На нем кроссовки. Какой хайкер отправится в такую погоду без ботинок? И рюкзака тоже нет, — он указывает подбородком в сторону скорой. — Вон там — хайкерша. А этот приехал на машине. — Мог выйти и пойти пешком, — разумно замечает Джек. — Я знаю, о чем ты думаешь, Уилл, но они не трутся у мест преступлений так явно. Это безумный риск — его бы сразу заметили. — Знаю. Может, он просто любитель острых ощущений — а может нет. В любом случае, нужно проверить его документы и взять адрес. Скажи, что для дачи свидетельских показаний. — Будет сделано, — говорит Джек и поворачивается к одному из криминалистов, который последние несколько минут топчется рядом, нервно покашливая, пытаясь привлечь их внимание. Он прочищает горло в последний раз, и Уилл отмечает, что теперь, когда цель достигнута, он начинает заметно так сникать — будто внутренне сжимается от мысли, что обращается к самому Джеку Кроуфорду. — Да? — доброжелательно говорит Джек. — Джонсон, верно? Нет… Джонс. Агент Джонс. Что у вас? — Мистер Кроуфорд. Мистер Грэм, — он поворачивается к Уиллу, чуть склоняя голову, и Уилл невольно улыбается — первая искренняя улыбка за сегодня — такой простой, бесхитростной искренности. — Мы подумали, вам стоит это увидеть. Его голос тихий, мягкий, с легким южным акцентом, уцелевшим, несмотря на годы жизни и работы в Вашингтоне; Уилл смотрит на его молодое, открытое лицо и ловит себя на чем-то вроде умиления от этой его серьезности. Боже, смех-то какой — почему все сейчас вызывает у него такие сентиментальные мысли? Видимо, еще один эффект таблеток… — Да, — говорит Джек, и в его голосе уже меньше доброжелательности. — У нас в распоряжении нет целого дня. — Конечно, сэр. Вы же знаете, при теле не было ничего, кроме обычных мелочей? Ключи, мелочевка — ничего значимого, ничего, что помогло бы установить личность. Но мы нашли вот это, — он поднимает зип-пакет с уликой, медленно покачивая им для максимального эффекта, и Джек наклоняется, разглядывает, а затем резко вдыхает через зубы. — Возможно, это совпадение, — нервно добавляет агент, бросая взгляд на Уилла. — Но, понимаете… Он неловко мешкается, а затем и вовсе замолкает, когда Уилл тоже подходит рассмотреть содержимое пакета: окровавленный смятый квадрат белого картона, кажущийся на первый взгляд ничем не примечательным и безобидным — пока он не замечает надпись в центре. Потому что вот оно, и тут не ошибешься: старательно выведенные черные буквы — «УГ».

* * *

              Через час все снова собираются в лаборатории, где энергичное обсуждение по разработке стратегии лишь слегка омрачается нарастающим шумом и настойчивыми воплями толпы журналистов, скопившейся перед зданием. Их количество как будто удвоилось за последние полчаса: они плодились, как бактерии; в какой-то момент даже послышался гул новостного вертолета, кружившего над местом преступления. Уилл даже представляет, как высунется в окно и крикнет им всем, чтобы съебались нахуй. — Визитная карточка, — зловеще заявляет Скиннер. — Визитная карточка с инициалами Грэма. — По-моему, это слишком провокационная формулировка, — огрызается Джек. — Мы нашли кусок картонки с двумя буквами, которые просто совпадают с инициалами Уилла. Они могут означать что угодно — и почти наверняка означают. — Например, мистер Кроуфорд? — «УГ» — это аббревиатура для «Услуги Гражданам», — предлагает Прайс. — Или есть местная адвокатская контора «Уордл энд Грин Ассошиэйтс». Они снимают ужасную рекламу — с поющими судьями, вы наверняка видели. Или вот магазин на Хай-стрит — «Уайт энд Гаррет». Они торгуют экологически чистыми продуктами, вязаной чечевицей и всем таким. Или это «Уайт энд Гаррет» таким торгуют? Но они точно продают эти искусственные овощи. — «УГ» может означать «Угроза Государству»? — добавляет Зеллер. — Или «Убийственная Гипотеза»? «Уровень Грязи»? — «Услуги Гейши»? — язвительно предлагает Скиннер, бросая взгляд на Уилла. Уилл спокойно возвращает ему взгляд поверх очков и продолжает листать стопку отчетов о вскрытии, не проронив ни слова. — Эй, да это же шутка, — говорит Скиннер. — Не строй такую мордашку. — Но если серьезно, — вступает Сименс, — «УГ» — это распространенная полицейская аббревиатура. Может, он в самом деле пытается послать нам сообщение о проститутках? — Нет, — отвечает Уилл. — А ты почему так уверен? — огрызается Скиннер, хотя явно предложил это исключительно из злобы. — Откуда тебе знать, что он не ненавидит проституток? Многие из таких типов их ненавидят. — Потому что те, кто ненавидят, обычно, ну, знаешь, убивают проституток, — невозмутимо отвечает Уилл. — А не мужчин средних лет в полях. — Но проверить все равно стоит, — настаивает Сименс, подпрыгивая на месте от нетерпения. — На всякий случай. Мало ли, мистер Кроуфорд, вдруг убитый пользовался услугами? Уилл смотрит на него с недоумением, пытаясь придумать вежливый способ попросить перестать быть таким охуительно тупым, когда Сименс направляет в его сторону одну из своих фирменных несмелых улыбок, и внезапно до Уилла доходит: Сименс пытается найти альтернативное объяснение буквам, чтобы отвести от него подозрения. Сименс улыбается снова, на этот раз гораздо увереннее, и Уилл не может не почувствовать себя чуть тронутым этой попыткой выражения поддержки, хоть она и совершенно не к месту. — Мы обязательно проверим биографию жертвы, — говорит он, стараясь быть великодушным. — Лучше перестраховаться, мистер… — он запинается, осознав, что произнести «мистер Сименс» без смеха требует выдержки, которой у него сейчас нет. — О, зови меня Адам, — невольно выручает его Сименс. — Да, Адам, — осторожно отвечает Уилл. — Определенно стоит отработать все возможные версии. Хотя нет, явно не стоит, но Адам-в-прошлом-Сименс сияет так, будто выиграл в лотерею, и Уилл в ответ неловко улыбается, поспешно отворачиваясь. — Эй. Ты в норме? — вполголоса спрашивает Джек. — Думаю, да. Вряд ли это отсылка ко мне, но… — Но тебя это все равно беспокоит. Не виню тебя — я бы тоже нервничал. — Ну, мое участие в деле освещалось в прессе, — уклончиво отвечает Уилл. На самом деле он сам не до конца понимает свою реакцию, потому что, хоть он и не ожидал, что Джек начнет говорить с ним в том же резком, обвиняющим тоне, что и Скиннер, он все же испытывает облегчение, понимая, что Джек рассматривает его скорее как потенциальную жертву, чем как преступника. Хотя, конечно, это не должно быть неожиданностью, тут же поправляет себя Уилл; нет никаких причин полагать, что он способен на такое. Даже Скиннер почти наверняка так не думает. Затем он осознает, настолько зациклился на мысли, что люди обвиняют его в том, что он и есть Скульптор, что забыл: быть отмеченным как потенциальная жертва маньяка — тоже не слишком утешительно…… как между молотом и наковальней, честное слово. Хотя почему вообще его первой мыслью было обвинение в том, что он убийца, а не то, что какой-то легендарный маньяк посылает ему зашифрованные сообщения? Что со мной, блять, не так, — мрачно думает Уилл. Он снова смотрит на Джека — по его сурово поджатым губам и хмурым бровям видно, что он, кажется, думает то же самое: «этот парень охотится на омег». Джек ловит его взгляд и тихо вздыхает. — Честно, я не думаю, что это что-то серьезное — просто странное совпадение. Если бы он хотел связаться с тобой напрямую, использовал бы кучу других способов. Куда более эффективных, чем писать твои инициалы на картонке. — Где именно ее нашли? В кармане жертвы или… — Под телом. — То есть она могла быть там раньше? — с надеждой спрашивает Уилл. — За несколько дней до убийства. — Могла, да. Скорее всего, так и было. Вероятно, это просто ложный след. Услышав это, Уилл невольно кривит губы в грустной полуулыбке. Ложный след. Какое причудливое выражение — излюбленное словцо прямо из старомодных детективов, где элегантная дама бальзаковского возраста раскрывает, кто убил дворецкого и украл деньги, выделенные на реставрацию церковной крыши, а затем уезжает на изысканном эдвардианском автомобиле как раз в тот момент, когда местный констебль прибывает, чтобы отвезти злодея прямо в суд. Он оглядывает следы резни и хаоса в лаборатории и громко вздыхает. Какие уж в такой обстановке могут быть интриги, романтика и ложные следы? Здесь не место для такого — совершенно. В поведенческом отделе не бывает «ложных следов» — здесь только вводящие в заблуждение факты и улики, а вместо догадок и сомнений из детективчиков — мазки, пакеты с уликами и куски человеческих тел на столах. Это не «Подсказка». Здесь не будет полковника Горчицы в библиотеке с подсвечником — только Скульптор в грязном переулке с тесаком. — Тем не менее, — продолжает Джек, — даже если это, скорее всего, ничего не значит… — Ты все равно не хочешь рисковать? Все в порядке, Джек, я тоже. — Мы будем следить за ситуацией, — твердо говорит Джек. — Я не могу обосновать выделение охраны без более явной угрозы, но могу… — он на секунду замолкает, будто перебирает в голове возможные варианты, как фокусник, пытающийся вытащить упрямого кролика из шляпы. — Могу попросить кого-то провожать тебя до машины после работы? — наконец говорит он, явно извиняясь за то, что не может предложить ничего лучше. — Ну, если уходишь, когда уже темно. — Спасибо, — говорит Уилл, — но в этом нет нужды. Я всегда паркуюсь рядом со зданием. Джек одобрительно кивает — ему нравится, что Уилл сохраняет хладнокровие (когда ему не нравится, это перестает быть «хладнокровием» и превращается в, мягко выражаясь, «упрямство». А если Уилл его особенно разозлит, то в: «Уилл, ты безрассудный идиот, возьми себя в руки»). Уилл, в свою очередь, засовывает руки в карманы, не упоминая, что потратил большую часть года на разработку мер, чтобы минимизировать риск быть выслеженным, так что все это не то чтобы важно. Джек бросает ему взгляд, полный сдержанного переживания, а потом снова замолкает на пару мгновений, явно пытаясь придумать другой способ его успокоить, раз предложение сопровождения до парковки было вежливо отклонено. — Ганнибал скоро будет, — наконец добавляет он. — Мы дозвонились до его секретарши. Он принимал пациентов все утро, но она сказала, что скоро освободится и передаст ему сообщение. — А, — произносит Уилл. — Понятно. Он говорит это нарочито небрежным тоном, будто ему все равно, хотя это не мешает ему дождаться, пока Джек не отойдет поговорить к Прайсу, чтобы выхватить из кармана телефон и отправить сообщение: «можешь говорить?» Он не хочет обнадеживать себя зря, чтобы потом разочароваться, — учитывая график Ганнибала, «позвони, когда освободишься» может означать что угодно от нескольких часов до нескольких дней, поэтому, когда телефон вибрирует спустя пару минут, Уилл испытывает такое облегчение, что даже не задумывается спросить и поразмышлять, а нет ли ничего такого в том, почему Ганнибал весь день игнорировал Джека, но ответил почти мгновенно, как только написал он. Все равно он не может сдержать легкую улыбку, прежде чем принять звонок и отойти к окну, где его не услышат. — Привет, — говорит он. — Твоя секретарша сказала, что ты занят, так что… Да. Спасибо, что перезвонил. — Всегда пожалуйста. Голос Ганнибала по телефону всегда звучит глубже, с легким бархатистым оттенком гласных — будто кто-то прибавил низкие частоты на стереосистеме. На фоне не слышно никакого явного шума, так что он, вероятно, еще в кабинете, и Уилл на секунду представляет его: склонившегося над столом или прислонившегося к окну, бесконечно невозмутимого и наблюдательного, с темным взглядом, скользящим по комнате с гипнотической плавностью. — Это доктор Лектер? — раздается голос Сименса, который умудрился подкрасться сзади совершенно незаметно. — Передай ему привет! — Адам Сименс передает привет, — сквозь зубы говорит Уилл. В ответ — тишина. — Он сказал «здравствуйте», — через паузу в несколько секунд добавляет он Сименсу. — Скажи ему, что мистер Кроуфорд пытался связаться с ним все утро. — Он знает, — огрызается Уилл. — Он приедет, когда освободится. — Но он не освободился, — добавляет Ганнибал, и в его голосе проскальзывает улыбка. — Скажи ему, что мистер Кроуфорд хочет узнать его мнение. — Я ему передам. — Считай, передал, — невозмутимо отвечает Ганнибал. — Хотя это не меняет того факта, что Джеку Кроуфорду придется подождать. — Что он говорит? — не отстает Сименс. — Он говорит, что в курсе, — сквозь зубы отвечает Уилл, мысленно представляя, как швыряет телефон прямо в тупую физиономию Сименса. — Спроси его… — Послушай, — твердо говорит Уилл, — может, ты просто… — он замолкает всего на секунду, сдерживая желание добавить: «любезно отъебешься к хуям?». — Может, ты просто дашь мне минуту, пожалуйста? Ты малость мешаешь сосредоточиться. Сименс тут же выглядит настолько расстроенным, что Уилл чувствует легкую вину, хотя понимает, что ничего такого не сделал. Что поделать — в его расстроенном выражении есть что-то до жалости трогательное, как у щенка, нагадившего на ковер. — Мы поговорим позже, — добавляет Уилл мягче — такой эквивалент человеческого похлопывания по макушке. — Конечно, Уилл, — говорит Сименс, тут же послушно оживляясь. — Конечно, как только ты освободишься. — Это было очень великодушно с твоей стороны, — раздается голос Ганнибала из глубины телефона. — Но будь готов к тому, что он заставит тебя сдержать обещание. — О чем ты? — Похоже, у тебя появился поклонник. Или, по крайней мере, кто-то очень жаждущий твоего внимания. — Он, что ли? — восклицает Уилл и оглядывается через плечо, убеждаясь, что Сименс отошел за пределы слышимости. — Нет, быть не может. То есть не в том смысле, как ты думаешь. Он просто уважает меня как профессионала. — Ганнибал издает неопределенный звук, и Уилл не может удержаться, добавляя: — Если у кого и есть поклонник, так это у тебя. Не думаю, что он так рвался поговорить именно со мной. — Неужели? Значит, мы соперники? — Похоже на то; видимо, придется сражаться за него. — В таком случае я уступаю, — говорит Ганнибал. — Он весь твой. Хотя будь уверен, я буду тайно завидовать все это время. Уилл фыркает и поворачивается к окну, рассеянно ведя пальцем за струйкой дождя на стекле. — Ну вот, теперь ты успешно заставил меня тосковать по агенту Сименсу, — добавляет Ганнибал. В отличие от Уилла, которому всегда хочется хихикать, произнося эту фамилию, Ганнибал, кажется, из куда более прочного теста и говорит ее совершенно невозмутимо. — Хотя вряд ли это единственная причина, по которой ты связался со мной. — Ты уже слышал? — Уилл понижает голос. — Очередное убийство. — Ты был на месте? — Был. — И? Уилл не отвечает сразу, и Ганнибал смягчает тон: — Что ты увидел такого, что тебя тревожит? От этих слов Уилл улыбается чуть шире — отчасти потому, что ценит способность Ганнибала пропускать пустые предисловия и сразу переходить к сути, а отчасти потому, что его умение понимать, что ему — Уиллу — нужно, без слов действует успокаивающе. По первости Уилл возмущался этим — даже ненавидел — словно Ганнибал рылся в его эмоциях без разрешения, а потом разглядывал находки с холодным любопытством, держа на расстоянии вытянутой руки. Это бесило его, но теперь — уже нет. «Почему ты спрашиваешь?» — как-то раз сказал Уилл, когда Ганнибал ни с того ни с сего поинтересовался, что его беспокоит. — «Откуда ты знаешь, что что-то не так?» «Откуда я знаю? Ты сам мне сказал». «Нет, не говорил. Я тебе ничего не говорил». Губы Ганнибала тогда дрогнули — его вечный способ выразить веселье, не утруждаясь самой улыбкой. «Нет, и ты никогда не говоришь мне, если подстригся или купил новую рубашку, но я все равно это замечаю». В конце концов Уилл улыбнулся за них обоих — потому что это правда: Ганнибал просто видит его, разве нет? И Уилл не понимал, как сильно ему это нужно, пока не получил. Быть увиденным — несмотря на все, что он никогда не сможет показать. В самые мрачные моменты одиночества Уилл даже верит, что нет большего проявления заботы, чем эти три маленьких слова, превосходящих саму любовь: «я вижу тебя». Будто любовь — всего лишь бледная подделка истинного понимания, принятия и осознания, которые приходят, когда тебя видят. — Уилл? — голос Ганнибала возвращает его к реальности. — Ты еще там? — Я здесь, — осторожно отвечает Уилл. Он снова быстро замолкает — теперь, когда дело дошло до объяснений, мысль о том, чтобы просто выпалить свои тревоги, кажется ему неловкой. Если честно, он уже начинает жалеть о своем импульсивном сообщении. Конечно, поговорить было бы хорошо, но не обязательно прямо сейчас… уж лучше подождать, сохраняя стоическое спокойствие, чем сразу ныть Ганнибалу в трубку, рискуя показаться истеричным и жалким. — В этот раз кое-что было иначе, — наконец говорит он. — Мне нужно твое мнение. У тебя будет время поговорить позже? — Я могу говорить сейчас, но всего несколько минут. Или дольше — вечером, — Ганнибал делает легкую паузу, и в трубке раздается тихий вздох. — Я мог бы заехать к тебе по пути домой? — О, отлично, приедешь? — вырывается у Уилла прежде, чем он успевает остановиться. Он тут же морщится от досады — какая же это мазохистская и глупая идея пригласить Ганнибала, зная, каким несчастным он потом будет себя чувствовать. Но назад дороги нет, слова не воротить. — Эм, да, конечно, — неловко добавляет он. — Спасибо. Это было бы полезно… Если, конечно, тебе не сложно? — Нисколько. В семь часов вечера удобно? Уилл смолкает, прикидывая, сколько времени ему понадобится на «Главную Задачу Дня» — (нелегальное) приобретение подавителей течки. Впритык, но возможно — другого выхода нет. — Ага, — наконец говорит он. — Нормально. — Тогда увидимся в семь, — отвечает Ганнибал. Больше он ничего не добавляет, и после пары секунд тишины Уилл отключает звонок и аккуратно убирает телефон в карман. Он глубоко вздыхает и заставляет себя повернуться к остальным — к счастью, они все еще поглощены обсуждением и, похоже, не обращают на него внимания. За исключением Сименса, который ловит его взгляд и улыбается; Уилл делает усилие и улыбается в ответ, затем начинает незаметно пробираться к выходу, отчаянно надеясь, что Джек не заметит его и не начнет задавать неудобные вопросы. Несмотря на все старания, Уилл понимает, что теперь чувствует себя ужасно виноватым и нервничает. Это, понятное дело, не то же самое, что пытаться достать мет или героин, но ему все равно как-то не по себе от того, что он собирается сделать; его снова накрывает волна горечи от осознания, насколько несправедливо, что его вообще загнали в такое отчаянное положение. Торговля подавителями строго регулируется — альфами, разумеется, — хотя Уилл подозревает, что дело не только в желании притеснять омег, но и в банальной жажде огромной прибыли фармацевтических компаний. Не то чтобы это оправдывало ситуацию — разве что для альф, очевидно, ведь если можно зарабатывать миллионы, попутно контролируя омег, они будут только рады. Если так задуматься, для альф это прямо-таки золотая жила… тупые мудаки. — Уилл! — говорит Джек. Его голос разносится по лаборатории как пресловутый туманный горн, и Уилл мысленно смачно матерится, прежде чем неохотно развернуться, не отпуская дверную ручку. — Уже уходишь? — спрашивает Джек довольно обвиняющим тоном. Уилл бесцельно указывает на приоткрытую дверь — максимально близко к «ну да, очевидно же, тупица ты гигантский» на языке жестов. От недовольства у Джека на лбу появляются морщины, и Уилл в ответ пожимает плечами. — Извини, — спокойно, но твердо отвечает он. — У меня прием у врача. Завтра буду как обычно. — Нельзя перенести? Ты нужен здесь. У Джека, раздраженно думает Уилл, гениальный талант раздавать ему высокомерные напутствия о заботе о здоровье ровно до той секунды, когда его здоровье не становится для Джека же неудобным; в этот момент он со своим здоровьем может пойти нахуй да сдохнуть. Конечно, будь это обычный визит к врачу, он бы попытался перенести… но наркодилеры, как правило, не отличаются гибкостью графика и наличием секретарш. Он лениво окидывает взглядом ряд неодобрительных лиц и с иронией представляет, как разворачивается и громко объявляет истинную причину ухода: «эй, вы, намыленные законопослушные дебилы! Не поймите превратно — я бы с радостью остался, но мне надо в переулок за кое-какой запрещенной хуетой, йоу. Давайте, покеда!». — Уилл? — Джек повторяет уже очевидно командным тоном (будто подзывает собаку, с раздражением отмечает Уилл). — Ты уверен, что не можешь остаться? — Нет, — говорит Уилл чуть тверже, чем раньше. — Прости, Джек, но меня еле впихнули в график. Я уже сказал все, что думаю, — ага… как будто кто-то слушал. — Ничего нового не добавлю, пока не придут результаты анализов. — Может, что-то всплывет раньше, — настаивает Джек, начиная хмуриться. — Сомневаюсь. — Да, но если… — Тогда позвонишь мне, — Уилл незаметно лезет в карман за телефоном и выключает его. Брови Джека медленно сходятся, исполняя целый акробатический номер неодобрения, и Уилл наблюдает за этим почти с восхищением, прежде чем решает: Джек явно недоволен, но скорее смирится, чем рискнет закатить сцену. — Тогда до завтра, — бодро заключает Уилл, спеша закрыть тему раньше, чем Джек передумает. Он разворачивается и почти выскакивает за дверь, а затем морщится, глядя на часы, и ускоряет шаг, чтобы добраться до машины хоть чуточку быстрее. Уже потеряно почти двадцать минут, но если ехать быстро и повезет с пробками… в любом случае, этот тип же его подождет, да? Он явно хочет денег, а благодаря умелой игре Уилла в безразличие при назначении встречи он даже не догадывается, насколько на самом деле ситуация отчаянная. По факту, с точки зрения дилера как раз он в менее выгодном положении — пытается заполучить клиента, который запросто может уйти к конкуренту, у которого тоже можно купить таблетки. Он подождет. Верно же? Да, конечно подождет. Он обязан. Начинает накрапывать дождь, и Уилл одной рукой пытается включить дворники, другой нащупывая в кармане обезболивающее. По ту сторону улицы, под навесом магазина, толпятся альфы — как обычно расслабленные, надменные, с руками в карманах, привычно осматривающие окружение; и что-то в этом зрелище — в том, как много альф топчутся там вместе — внезапно вызывает у Уилла новую волну тревоги, и он бледнеет, лихорадочно шаря по карманам с заново нарастающим чувством срочности. Но того, что он ищет, явно нет ни в куртке, ни в пиджаке, и, он знает, уж точно нет в портфеле, а это значит, что приходится признать, испытывая ужасную неловкость: покидая офис в спешке он забыл пистолет. Как и предупреждала доктор Рейнольдс, сейчас он постоянно что-то теряет; несколько напряженных секунд Уилл колеблется и борется с желанием развернуться за оружием. Только вот если он вернется, пистолет ему все равно уже не понадобится, потому что он точно опоздает. Шквал раздраженных гудков сзади заставляет осознать, что светофор уже снова зеленый, и Уилл выжимает сцепление, с несчастным видом кусая ноготь большого пальца, и пытается трезво и логично оценить варианты. Хотя вариантов, по сути, нет — разве что ехать или не ехать, так что он заново оценивает свою реакцию на оба варианта и убеждает себя, что явно перегибает и реагирует ну слишком остро — проецирует свой параноидальный, недоверчивый взгляд на мир на взаимодействие, когда в этом на самом деле нет необходимости. В конце концов, это же дилерам нужно носить оружие, а не покупателям? А как же все те провинциальные омеги, тайком и в отчаянии сбегающие от своих белых заборчиков и розовых кустов за подавителями? Те бледные, безжизненные омеги из кабинета доктора Рейнольдс, или те, что толкают коляски в парке, или ведут и участвуют в тех невыносимых лайфстайл-шоу про моду, диеты и «как привлечь внимание альф»? Такие омеги тоже иногда вынуждены искать таблетки нелегально — совсем как он, и вряд ли они все ходят за ними с огнестрелом, но с ними же ничего не случается. Правда же? Конечно правда: если бы случалось, он бы знал. Прочитал бы в газетах. Альфы использовали бы это как предлог, чтобы ввести какой-нибудь новый жестокий закон… — Все в порядке, — вслух говорит Уилл. И на этот раз эта фраза, так часто повторяемая и до зубовного скрежета ненавистная, не вызывает у него привычного раздражения просто потому, что сейчас нужно поверить что это правда. Потому что он понимает: так и бывает, когда ты в отчаянии загнан в угол, а выбор — это все более убогий диапазон между «плохо» и «ужасно». Ты говоришь себе, что все в порядке. И должен вынудить себя поверить, потому что больше ничего не осталось. Потому что нельзя позволить отнять у себя последнее — веру в то, что ты еще можешь что-то изменить и сделать так, чтобы все стало хорошо. Потому что если потерять и это, останется лишь осознание полного бессилия, осознания, что ты не в силах ничего исправить, не в силах прекратить это страдание; и это — уровень отчаяния, который Уилл действительно не вынесет.