Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Место для срочной и столь желанной сделки — Уилл отказывается называть это «покупкой наркотиков», потому что это звучит излишне мелодраматично для того, чем оно по факту является — обычным обменом товарами между продавцом и покупателем — представляет собой узкий переулок, втиснувшийся между двумя обветшалыми арками, словно прорезь в кирпичной кладке: с одной стороны — подозрительного вида грязный массажный салон, с другой — заброшенный ломбард. Другими словами, это абсолютно убогое и удручающее место, и ему даже не нужно выходить из машины, чтобы понять: внутри все будет развалено, пропитано запахом плесени, покрыто буйной растительностью, которая так любит прорастать сквозь руины и сырость, и пропитано той же зловещей атмосферой разлагающейся заброшенности, что царит на старых погостах или в склепах. Нет, конечно, он и не ожидал сияющих столов и уютную зону отдыха для клиентов со всеми современными удобствами… но даже так нельзя отрицать, что место для сделки выглядит не слишком обнадеживающе. Тем не менее, давать заднюю уже поздно — даже если бы он хотел (а он не хочет) — поэтому он паркуется как можно ближе, выходит и с отчаянной тоской смотрит на покрышки, не в силах отделаться от ощущения, что, возможно, видит их в последний раз. С другой стороны улицы, из темного проема магазина на него смотрит одинокий альфа, и Уилл случайно встречается с ним взглядом и на мгновение замирает: а настолько необычно видеть альфу в таком жалком состоянии. Само собой разумеется, город кишит обездоленными и нищими, но почти всегда это беты — или изредка омеги, каким-то образом умудрившиеся чем-то разозлить систему и изгнанные за это на улицу (и в своих мрачных мыслях Уилл нередко представляет подобную судьбу для себя). Альфы же, с другой стороны, от природы обладают привилегиями и высоким статусом, так что им крайне сложно опуститься до состояния этого человека. Еще не так давно — возможно, не во времена Уилла, но точно на памяти его отца — таких альф помещали в спецучреждения и, скорее всего, насильно стерилизовали, чтобы не «загрязнять чистоту генов альфа-линии». Фактически, это один из немногих реальных недостатков, с которыми сталкиваются альфы: любые их трудности автоматически списываются на личную слабость, а не на провалы общества, подведшего их; если они опускаются — они опускаются на самое-самое дно. Если беты или омеги в аналогичных условиях сталкиваются лишь с равнодушием или насмешками, то участь альфы — быть наказанным. До этого момента альфа просто стоял, прислонившись к дверному косяку, но теперь резко выпрямляется — тощий, неустойчивый, как насекомое в этом своем длинном черном пальто, — и начинает пересекать улицу, направляясь к Уиллу. Уилл отвечает ему ледяным взглядом и ускоряет шаг, неприятно осознавая, как голос альфы преследует его: «эй. Эй! Куда ты, маленький омега? Куда ты?». Голос не меняет ни тона, ни громкости — просто нарастает, монотонно повторяя жутким напевом: «куда ты? Куда ты?» — и Уилл задается вопросом, не под кайфом ли этот тип. Так или иначе, начало выдается крайне неудачным, так что Уилл запускает руку в карман куртки, достает вязаную шапку, натягивает ее на лоб, пряча волосы, затем снимает очки и убирает их в другой карман, наконец поднимает воротник, прикрывая шею. Он слегка опускает голову и прибавляет шагу, хотя тот назойливый напев все еще звучит сзади: «куда ты? Куда ты?» — извиваясь в воздухе и преследуя его все это время, словно живое существо, пока внезапно не достигает пика скорби и не обрывается на полуслове, будто кто-то щелкает выключателем. Эта внезапная тишина почему-то тревожит еще больше, чем монотонное повторение, и Уилл, против своей воли, оборачивается, уже с искренним волнением замечая, что альфа замер посреди дороги, и его рваное пальто развевается за спиной, как крылья убийства ворон. Он слегка пошатывается, затем, кажется, наконец замечает, что Уилл смотрит на него, и тут же оживает, резко поднимая руку в его направлении. Его пальцы длинные, почти неестественно вытянутые, словно когти, и он размахивает ими в мучительном молчании, а его губы судорожно шевелятся — пока тишину не разрывает его крик: — Тебе здесь не место. Ой, да пошел нахуй, — мысленно цедит Уилл с искренней злостью. Хотя в этом зрелище — раскачивающемся, орущем альфе — есть что-то настолько жуткое и тревожное, настолько ужасное и в то же время трагичное, что он не решается крикнуть это вслух, как изначально планировал, и в итоге просто разворачивается и ускоряет шаг, пока не заворачивает за угол, и место встречи оказывается прямо перед ним. Вблизи оно выглядит еще менее привлекательно, чем через окно машины, но он не замедляется — не останавливается и не колеблется — потому что тот факт, что альфа теперь может опознать в нем омегу просто по запаху, подчеркивает срочность получения новой порции таблеток и доводит давление необходимости их достать до степени, граничащей с лихорадочной одержимостью. Он до сих пор слышит вопли альфы, хотя теперь это уже не слова, а просто воющий поток бессвязных слогов, извергающихся из его рта, словно рвота. Звук попеременно нервирует и угнетает, но, несмотря на громкость и отчаянную настойчивость, никто не оборачивается и, кажется, даже его не замечает. И, невзирая на важность дела и бешеную нужду в таблетках, именно тогда Уилла по-настоящему осеняет: возможно, он совершил ужасную ошибку, вообще приехав сюда. Но теперь уже поздно отступать — всегда слишком поздно; почти вся его жизнь была «слишком поздно» — и потому он продолжает идти по улице с какой-то беспомощной, механической решимостью, пока не раздается шипящий голос: — Эй, приятель. Который час? Учитывая, что это заранее оговоренный код, нет сомнений, что это сам дилер; а значит, Уилл должен произнести условленный ответ про сломанные часы, хотя все это время чувствует себя полным идиотом за участие в чем-то настолько возмутительно драматичном. Серьезно, такая конспирация действительно не столь необходима… скорее всего, дилер пересмотрел шпионских фильмов и заигрался. Сам его внешний вид определенно наводит на эту мысль: пузатый мужчина средних лет в спортивном костюме, который дизайнер явно создавал для кого-то на несколько десятилетий моложе (и на несколько фунтов стройнее), с болезненно-белой, влажной кожей, редко видящей солнце. Легко представить его в каком-нибудь подвале с тарелкой вчерашней пиццы и марафоном про Джеймса Бонда по «TMC», с бледным лицом, освещенным мерцанием экрана, и ртом, открывающимся и закрывающимся, повторяя диалоги, которые он уже слышал десятки раз… — Класс, — говорит мужчина, резко обрывая эту бессмысленную цепочку мыслей: правда, непонятно, относится ли это к тому, что Уилл подыграл его шпионскому сценарию, к тому, что он вообще пришел, или даже к самому Уиллу (о боже… нет, не может же быть?). — Бабки принес? Уилл отводит взгляд от места, где старается не слишком очевидно рассматривать засаленные пятна на спортивном костюме дилера (изо всех сил стараясь не размышлять об их возможном происхождении), и поднимает голову. — Конечно, — раздраженно говорит он, с трудом сдерживая нетерпение. — А ты принес… Он запинается; прямо выпалить «таблетки» посреди улицы кажется малость рискованным, но и подходящую замену подобрать, как бы не пытался, не получается («товар» звучит как из плохого гангстерского фильма, а «штуки» непозволительно, просто до невозможности по-детски). — Конечно я принес, — огрызается дилер, не дав Уиллу договорить; на первый взгляд вроде бы и грубость, но Уилл даже благодарен: не пришлось подбирать правильный эвфемизм («таблы»… «товар»… «приблуды»?). Господи, мука-то какая — кто вообще добровольно связывается с нелегальными препаратами, если ради них приходится вот так заморачиваться? Еще и видеться с невнятно бормочущими уродами, которые выглядят так, будто только что выползли из-под камня и ждут, что с ними будут говорить шифрами, словно вы косплеите Джи Джо. — Не здесь, — бросает мужчина, когда Уилл тянется к карману куртки. — Бож, мужик, ты спятил? Хочешь, чтоб нам обоим срок впаяли? Уилл даже не утруждается ответом, потому что шансы, что его арестуют, просто ничтожны. Омег крайне редко привлекают за подобные проступки — достаточно просто похныкать, что у него не было выбора (может, даже всплакнуть для верности), и его тут же отпустят. В худшем случае — вызовут Названного Альфу, которым является Джек… хотя, признаться, это и правда было бы ужасно: количество сил и усилий, которые понадобятся, чтобы заставить Джека поверить в его фальшивое хныканье и блеяние, будет просто фатальным. Но хранение — одно, а сбыт — совсем другое; для беты, кем, очевидно, и является дилер, тюремный срок почти неизбежен (альфы, как известно, не одобряют тех, кто помогает омегам подавлять течку). Поэтому Уилл без возражений следует за ним в переулок, хотя каждое нервное окончание в его теле начинает дергаться и напрягаться в немом протесте, и на мгновение его и вовсе охватывает порыв развернуться и сказать, что передумал. — Чего тормозишь, пацан? — рявкает дилер через плечо. — Давай как-то побыстрее? Эти слова заставляют Уилла осознать, что невольно отстал — причем прилично, и он ускоряет шаг, стараясь не замечать, как стены переулка вздымаются вокруг него, перекошенные, вздувшиеся и безумно-беспорядочно покосившиеся от времени и разрухи. Они почернели, запятнанные и проржавевшие от фабричного дыма и выхлопов топлива, и теперь словно сливаются с темнеющим небом, и куда ни глянь — всюду сгущающиеся тени, изредка прорезаемые тусклыми полосками света от уличных фонарей. В воздухе витает едкий запах отчаяния и разложения — мощи чужих несчастных жизней и смертей; над головой небо стонет, скулит, предвещая грозу. Уилл поднимает глаза, надеясь разглядеть Ориона и его псов, расправляет плечи и заставляет себя собраться. Ты не можешь вернуться с пустыми руками, — в отчаянии думает он. — Тебе нужны эти таблетки, НУЖНЫ. Вопреки и надеждам, и ожиданиям, переулок оказывается не пустым, а заполоненным пестрой компанией бет, большинству из которых далеко за сорок, и все они выглядят такими же иссохшими и потрепанными, как сам дилер. Их мельтешение в тенях и бесцельное брожение туда-сюда создает ощущение, будто их больше, чем есть на самом деле — то пять бет, то вдруг десять — а когда они не слоняются, то приваливаются к стенам с пачками сигарет и банками пива, и их глаза мерцают в свете фонарей, будто стеклянные. — Че такое, сладкий? — кричит один из них, когда Уилл проходит мимо. — Что, альфа никак не отвянет? Уилл стискивает зубы и подавляет желание огрызнуться чем-нибудь резким, неохотно признавая, что любой спор не даст ничего, кроме как ненужного затягивания этого испытания. — Не виню его, кстати, — добавляет бета, приняв гневное молчание Уилла за смущение. — Будь ты моим, я бы тебя тоже из рук не выпускал. Окружающие беты разражаются хохотом при этом замечании, будто это ну прямо верх остроумия, но Уилл продолжает игнорировать их с тем же безучастным безразличием, как и прежде, жестом подзывая дилера. — Давай тогда, — резко бросает он. — Где они? — О-оу, полюбуйтесь только на него, — замечает один из бет. — Разве не милашка? Редко увидишь омегу так близко. Несправедливо, правда, душка? Альфы прибирают вас только для себя. Уилл глубоко вдыхает, пытаясь не терять самообладания, намеренно поворачивается к ним спиной и повышает голос: — Я задал вопрос. Где. Они? — Остынь, пацан, — нагло отвечает дилер. — Сказал же — они у меня. Сначала покажи бабки. — Покажешь ему свое — он покажет свое! — визгливо кричат беты, снова давясь от смеха. — Все по чесноку. Уилл стискивает зубы еще сильнее, молча достает из кармана пачку купюр и с откровенным презрением размахивает ею перед лицом дилера, не передавая ему деньги. — Восемьдесят, как договаривались, — добавляет он. — А теперь хватит тратить мое время. — Полтораста, — не моргнув глазом, парирует дилер. — Цена поднялась, вот прям только что. — Че, про инфляцию не слыхал? — орет один из бет. — Конечно не слыхал, — подхватывает другой. — Они ж читать не умеют. В раздавшихся смешках Уилл чувствует, как его желудок сжимается от всплеска недовольства, но невероятным усилием воли он умудряется этого не показать и слегка запрокидывает голову, смотря на дилера с едва скрываемым презрением. — Мы договорились на восемьдесят, — спокойно, но твердо говорит он. — Это все, больше у меня нет. Дилер начинает лыбиться — медленно, нездорово тянет уголки губ в ухмылочке, текущей по лицу так же, как жир по сковороде. — Нет, детка, — после паузы отвечает он. — Нет, не все. У тебя есть кое-что еще. У Уилла перехватывает дыхание, и он невольно, машинально отступает на шаг, пока эта противная сальная улыбка становится еще шире. — Ну не ломайся, — говорит дилер, умасливая его. — Мы же можем договориться. Может, для начала подойдешь поближе и будешь со мной поласковее, а я взамен сделаю тебе скидку? Уилл снова не отвечает — просто стоит в наступившей тишине, пока секунды тянутся одна за другой, а беты глумятся и гогочут, а дилер похабно ухмыляется, и все это время его снедает осознание, как радикально теперь изменилась причина его молчания. Потому что сейчас это не страх и даже не отвращение, скорее шок — от того, как внутри него что-то ломается и смещается. И это происходит так легко. В этом и есть самый шокирующий момент — как плавно и естественно, будто движение хорошо смазанных шестеренок. Что-то невыразимое, ледяное, острое, как кремень, состоящее из костей и крови, извивающееся с той же смоляной грацией, что и вороны. Что-то, что шепчет почти нежно, голосом, который не принадлежит ему, словами, которые не должны быть его: «Может, для начала отдашь мне то, о чем мы договорились, а взамен я оставлю тебя в живых?» — Считай это такой социальной работой, — насмешливо говорит дилер. — Потом вернешься в свой большой красивый домик к своему хорошему богатому альфе, с чувством выполненного долга от осознания, что сделал хоть что-то хорошее: помог менее удачливым. Ну кто бы еще допустил такого, как я, хотя бы на расстояние плевка до омеги? И вообще, — добавляет он, внезапно становясь серьезнее при мысли о деньгах, — где еще тебе их достать. Почему ты вообще пришел ко мне? Ты же знаешь не хуже моего — сейчас на них жесткий запрет. Уилл слегка хмурится, но снова отказывается отвечать. Вообще-то он не совсем верит в последнюю часть — выход всегда найдется, если ты достаточно отчаялся, — но он точно знает, что в ближайшие сорок восемь часов найти другой источник будет нереально, а к тому времени будет уже слишком поздно. Он слышит, как его сердце начинает глухо стучать в ушах, странно и тревожно, и, глядя на усмехающееся лицо дилера, принимает решение за считанные секунды. Затем быстрым взглядом оценивает обстановку, молниеносно просчитывая варианты, прежде чем слегка откинуться назад и опустить голову, убедительно изображая поражение. — Ладно, — говорит он, и его собственный голос звучит словно откуда-то издалека. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Дилер, почувствовав победу, делает шаг вперед с таким непринужденным жестом собственничества, что Уиллу буквально хочется заорать. — Все просто, детка, — говорит он серьезно, будто они обсуждают деловые условия за столом переговоров, а не торгуются насчет секса за наркотики в грязном, богом забытом переулке. — Простая математика: либо ты покупаешь за полторашку, либо становишься на коленки передо мной — и ведешь себя как умничка — и я отдаю за восемьдесят, как договаривались, — он приближается еще на шаг, и на этот раз даже облизывает губы. — А если разрешишь мне трахнуть тебя, то отдам за восемьдесят и добавлю еще одну упаковку в подарок. — Вот это выгода! — хором кричат беты. — Вот это предложение! — Тебе стоит согласиться, сладкий, — добавляет одна из них. — Выпей за праздник, — она насмешливо швыряет бутылку в Уилла (он ловко ловит ее и тут же бросает обратно), затем театрально размахивает руками в сторону дилера, будто представляет королевскую особу. — Больше никто не рискнет злить альф, продавая тебе эту дрянь. Особенно в этом дырявом городишке. — И уж точно не за такую цену, — подхватывает другой. — Впрочем, вам, омегам, только дай повод раздвинуть ноги. Тебе бы еще и самому ему сверху доплатить. Уилл бросает на них взгляд, полный ненависти, из-под опущенных ресниц, но как бы ни хотелось разобраться с ними здесь и сейчас, шесть против одного — ни для кого не лучшие шансы, а без оружия его шансы на успех крайне ограничены. — Хорошо, — говорит он вместо этого, опуская голову еще ниже и позволяя плечам слегка ссутулиться — не слишком явно, чтобы не выдать себя, но достаточно, чтобы его фигура чуть сжалась, будто он начинает сникать. — Но только не при них. Беты взрываются шумным разочарованием, и Уилл внутренне рычит, прежде чем намеренно добавляет легкую дрожь в голос, кашляет, будто смущен и пытается это скрыть, затем еще больше сгибается и в довершение на всякий случай еще и издает жалобный вздох. Дилер, как и ожидалось, моментально ведется. — Съебите, ребята, — бросает он бетам. — Это вам не пип-шоу. Беты протестуют еще громче, но дилер поднимает руку, призывая их замолчать, и не спеша оглядывает лицо Уилла, очевидно замечая, как он побледнел, но совершенно не понимая причину. — Серьезно, — резко добавляет он. — Проваливайте, — затем он протягивает руку дальше, его лицо искажается в отвратительном плотоядном выражении, и он начинает водить ладонью по плечу Уилла. — Стесняшка попался. — Стесняется он! — орут беты. — Ты что, спятил? Эти не стесняются. Они все падают на спину и раздвигают ноги перед первым же альфой, который на них посмотрит. — Не всегда, — возражает дилер, опуская руку ниже, чтобы схватить Уилла за запястье. — Только когда они в этих своих состояниях. А этот видите какой недотрога, а, детка? Ты же не хочешь, чтобы эти придурки на тебя глазели. — Нет, — отвечает Уилл тем же монотонным, неживым голосом. — Вы слышали, — умильно добавляет дилер, начиная водить большим пальцем по внутренней стороне запястья Уилла. Беты снова поднимают шум, жалуясь еще громче прежнего, а Уилл полностью застывает, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не схватить руку мужчины, вывернув ее вниз и в сторону, разорвав кольцевую связку и сломав локтевую кость пополам. Это так легко представить — звук, с которым она хрустнет… — Расслабься, детка, — говорит дилер, видя его застывшее выражение лица и снова не понимая его причину. — Я не сделаю тебе больно. — Нет, — тихо отвечает Уилл. — Я знаю. Что-то зловещее в его тоне заставляет дилера настороженно взглянуть на него, и Уилл кусает губу, ругая себя за то, что сглупил и позволил истинным чувствам просочиться наружу, затем опускает голову еще ниже, пока кончиком подбородка почти не касается груди. Увидев то, что он принимает за покорность, дилер удовлетворенно хмыкает, затем тянет руку и нагло срывает с Уилла шапку, полностью игнорируя его яростное шипение, когда грязные пальцы касаются его головы. — Красиво, — одобрительно протягивает дилер. — Всегда говорили, у омег волосы красивые. Гены такие, да? Это все потому, что альфам нравится, — не дожидаясь ответа, он резко разворачивается и грубо тычет пальцем в сторону улицы: — Эй, вы. Нахуй. Отсюда. В следующий раз вежливо просить не буду. Недовольно ворча, беты начинают собирать пожитки — пакеты и пивные банки, неспешно бредя к выходу из переулка, время от времени отпуская в адрес Уилла насмешливые комментарии. — Надо бы извиниться за них, — говорит дилер, снова поглаживая запястье Уилла. — Грубияны. Ну вот, теперь мы одни, сладость, и тебе придется мне помочь. Расскажи, как у вас, омег, все устроено. — Уилл молча смотрит на него, а дилер делает еще шаг ближе. — Что, совсем нечего сказать? Господи, да ты и правда стесняшка. Ладно, для начала: вы намокаете только от альф или от кого угодно? Ну что, слышишь меня? Тебе нравится, как это звучит, а, детка? Можешь не разыгрывать недотрогу со мной. Уилл так сильно кусает губу, что чувствует вкус крови, и заставляет себя выждать еще несколько секунд, пока голоса бет окончательно не стихнут вдали, прежде чем резко вырвать руку и развернуться. — Ладно, — резко говорит он. — Во-первых — таблетки. Я хочу, чтобы ты показал, что они при тебе. Возможно, дилера удивляет резкая перемена в поведении Уилла после того, как все ушли, но если это так, он не подает виду. — Они у меня, — успокаивающе говорит он, снова пытаясь потянуть Уилла за руку. — Я же сказал. А теперь иди сюда… иди, детка, поближе, вот так. Хочу, чтобы ты прижался к стене. — Нет, — рявкает Уилл. — Я хочу их увидеть. Нет смысла тратить время на обыск карманов этого типа — или, что еще хуже, уйти не с тем пакетом. — Какой недоверчивый, а? — раздраженно бросает дилер. — Я думал, вы, омеги, умеете слушаться лучше? Уилл лишь приподнимает бровь в ответ, и дилер раздраженно вздыхает, но наклоняется к покрытому плесенью кожаному рюкзаку, который Уилл даже не заметил сначала, достает потрепанный пузырек с таблетками — потертый, с облупившейся краской и чем-то измазанный, но с узнаваемым аптечным штампом. — И вторую упаковку, — твердо добавляет он, и на этот раз презрение в голосе скрыть не выходит. — Ты сказал, что я могу заслужить две. — Сказал, — с явным удовольствием отвечает дилер. — Вот, гляди: две упаковки, как обещал. Ну все, детка. Дело сделано. Теперь готовься. Он ставит таблетки на крышку ближайшего мусорного бака, где желтое стекло поблескивает в тусклом свете фонарей, и Уилл не может оторвать от них жаждущего взгляда, но вздрагивает, когда толстые пальцы снова смыкаются вокруг его запястья. — У тебя маленькие косточки, — задумчиво добавляет дилер. — Изящные. Омеги и должны быть изящными. Ты везде такой изящный? — Нет, — рявкает Уилл, больше не в силах сдерживаться. — Хотя ты не первый, кто совершает эту ошибку. — Да ну? Любишь погрубее, да? Поэтому и хочешь эти таблетки — твой альфа тебя не удовлетворяет? — Уилл молчит, и он добавляет: — Ты и правда зажатый, малыш. Знаешь, что твое личико не такое симпотное, когда хмуришься? Давай, расслабься, ну же? Просто улыбнись, побудь хорошеньким — и я позабочусь, чтобы тебе понравилось. — Почему-то сомневаюсь, — ледяным тоном говорит Уилл, — что ты вообще способен доставить мне хоть какое-то удовольствие. — Ой, да иди ты нахуй, — огрызается дилер, резко теряя добродушный настрой. — Избалованная мелкая сучка, не смей мне тут заливать свою высокомерную омежью еботню. Боже. Думаешь, ты такой блядски особенный, потому что альфы к херам сходят по вам с ума. Но я не вижу здесь ни одного альфы сейчас, — протянув руку, он хватает Уилла за волосы, резко запрокидывает его голову и прижимается лицом к его шее, с наслаждением делая глубокий вдох. — Ты так вкусно пахнешь, детка. Жаль, что теперь ты заперт здесь со мной после того, как выбесил меня: вряд ли я теперь буду с тобой нежничать. Придется постараться, чтобы загладить вину. Уилл глубоко вдыхает, и на мгновение ему кажется, будто мир замирает; он смотрит в небо — на бледные очертания Ориона и его псов, на рваные полосы облаков, на проступающие в закате фиолетовые и серые разводы, пока все не погружается во тьму в заходе солнца. Потом он выдыхает — и возвращается к жизни, с удивлением осознавая, как за эти жалкие секунды его обычное «я» растворилось, уступив место кому-то другому. — Эй, не дергайся! — рычит дилер. — Стой ровно. Ты куда, блять, полез? Уилл резко выпрямляется, сбивает его руку, хватает за воротник и грубо дергает на себя, пока их лица не оказываются в каких-то дюймах друг от друга — они дышат одним воздухом, глядя друг другу в глаза в пляске смерти взаимного недоверия. Дилер, застигнутый врасплох, реагирует не сразу, и Уилл использует момент его краткой дезориентации, чтобы наклониться еще ближе. — Ты ошибся, — говорит он пугающе тихо и напряженно. — Не я заперт здесь с тобой. Это ты заперт здесь со мной. Дилер издает хриплый крик, пытаясь казаться угрожающим, но Уилл отчетливо слышит в нем оттенок страха. Затем в сознании дилера будто срабатывает первобытная сирена, и он начинает отчаянно вырываться — дергается во все более отчаянных попытках освободиться, пока Уилл отводит голову назад — и резко бьет лбом вперед, прямо в лицо. Удар приходится в нос с отвратительным хрустом; хрупкие хрящи ломаются, и дилер воет от настоящей боли и ужаса, когда Уилл, проворный и безжалостный, с кошачьей грацией пантеры или леопарда, снова разворачивается и жестко бьет его ногой в колено, выбивая опору и заставляя потерять равновесие, прежде чем прицелиться ровно в челюсть и отправить наземь. Дилер снова кричит — противный, хлюпающий звук, рвущийся из его разбитого носа; Уилл отводит ногу назад и обрушивает на его ребра серию жестоких ударов, пока дилер не перестает выклянчивать пощаду и просто воет от страха, отказавшись от любых слов. На пару секунд Уилл замирает, просто стоит — неподвижный, торжествующий, охваченный чем-то вроде благоговейного ужаса перед этой дикой грацией. Потому что она есть — он всегда это чувствовал. Как быстро, просто и прекрасно можно вскрыть и сломать человеческое тело. Как жизнь и душа еще теплятся на пороге смерти. Здесь — ликование, там — возмездие. Знание, что правосудие может свершиться где угодно: в книгах, на сцене, под священными сводами Верховного суда или в грязи и забвении переулка. И это чувство праведности, и сила, и цель… и то, какой черной кажется кровь в свете луны. Тишина длится еще несколько мгновений, нарушаемая только приглушенными всхлипами дилера и ровным дыханием Уилла. Затем он резко возвращается в реальность во второй раз, прячет таблетки в карман, наклоняется и грубо хватает дилера за подбородок, поворачивая его лицо так, чтобы они смотрели друг на друга. — Слушай, — мягко говорит Уилл. — И запоминай. Если ты когда-нибудь попробуешь сделать такое с кем-то еще — я вернусь за тобой. И убью тебя. Мужчина начинает бешено кивать, словно в каком-то исступлении, дрожа и съеживаясь, пытаясь отползти. — Повтори, — резко бросает Уилл тем же низким голосом. — Я понял, сэр… Я не буду, сэр… Никогда… Начинает накрапывать дождь. Бесконечные капли, будто небеса проливают слезы — серебристые потоки, окрашенные луной, рикошетом отбивающие безжалостный ритм по облупившемуся кирпичу, стекающие по лицу Уилла ручейками. Хотя аналогия бесполезна, в самом деле. Потому что небо не скорбит. Природе все равно: в ней нет ни жалости, ни милосердия, как и во многом другом. Как и в боге, для которого красота важнее страданий — ведь таков его замысел. Уилл выпрямляется и с презрением бросает пачку долларов перед сжавшимся телом дилера, переступает через него и уходит из переулка, не оглядываясь.

* * *

              Лишь когда Уилл покидает город и проезжает больше половины пути домой, до него в полной мере доходит реальность того, что он совершил. Это, на самом деле, похоже не на пинок, а на подлый тычок исподтишка — настолько сильный, что ему приходится съехать на обочину, чтобы сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем успокоиться, прежде чем убедить себя, что да, конечно, он контролировал ситуацию все то время; и конечно, он может остановиться — и остановился бы — прежде чем все вышло из-под контроля; и что в итоге все абсолютно в порядке. — Он заслужил, — вслух произносит Уилл, и это, по крайней мере, кажется неоспоримой правдой, поэтому он повторяет это снова, затем для верности добавляет: — Благодаря тебе он вряд ли сделает это с кем-то еще, — сопровождая слова решительным кивком. Но приписывать себе заслуги за содеянное кажется слишком самонадеянным — учитывая, что он чувствовал в тот момент, — поэтому в итоге он просто снова замолкает и закрывает глаза, откидывая голову на подголовник, пока обрывки воспоминаний последнего часа мелькают в его сознании, как безумный калейдоскоп. За закрытыми веками возникает лицо дилера, залитое кровью и слезами (или это был просто дождь?), когда он лежал, стеная и ползая по брусчатке. Но нет, даже не совсем так, потому что стоны были не просто стонами, а вполне четкими словами: хриплыми, неразборчивыми, но все же словами: «пожалуйста… Прошу… Не убивай меня… Я не хочу умирать вот так». Уилл резко распахивает глаза и делает еще один, более глубокий вдох. Нет, дилер никогда этого не говорил: он знал, что Уилл не собирается его убивать. Он никогда не произносил этих слов. Глядя вперед, Уилл замечает свое отражение в зеркале заднего вида и на несколько секунд не может оторвать взгляд: в нем есть нечто глубоко тревожащее, что напоминает ему тот вечер в лифте, когда он заболел и Ганнибалу пришлось везти его домой; как он тогда взглянул на свое отражение в дверной панели и был потрясен изможденным лицом и горящими глазами, смотрящими на него в ответ, пока скрытная, виноватая часть его сознания нашептывала: «а вдруг он видит, что ты хочешь убить? Что, если он разглядел это желание в тебе?». И вот… шепот снова здесь. Как будто никогда и не исчезал, а был с ним все это время: прерывистое дыхание, впалые глаза, настороженный, выжидающий взгляд, терпеливо поджидающий своего часа. Резкий визг шин за окном заставляет Уилла резко подпрыгнуть, и именно в этот момент он чувствует, как паника накрывает его с головой; он отчаянно пытается убедить себя, что отражение — всего лишь иллюзия, игра света и теней в призрачном сиянии фар. Но когда он снова бросает взгляд в зеркало, оно все еще там, и на несколько лихорадочных секунд ему кажется, что это вовсе не зеркало, а окно, через которое смотрит незнакомец — чуть похожий на него, но при этом совершенно чужой, наблюдающий за ним с тихим выдохом, способный запросто убить человека в переулке с той же небрежностью, с какой задувают свечу. Он несколько раз моргает — и образ исчезает, оставляя лишь его самого: бледного, изможденного, с быстро расплывающимся синяком на лбу, из которого сочится кровь от силы удара. Все в порядке, — твердо думает Уилл. — Это не я. Это НЕ я. Затем он понимает, что говорит это вслух, а существо в зеркале — чем бы оно ни было — ему не верит и уже вернулось, чтобы с вызовом смотреть на него странно блестящими глазами и окровавленным лицом. Заметь меня, — говорит оно, говорит этот незнакомец в зеркале. — Узнай меня, признай, что я здесь. В этом есть жуткая двойственность: две версии его самого, которые не должны сосуществовать в одном теле, но в этот момент не только делят, но и, кажется, отчасти даже наслаждаются противостоянием. Настолько убедительные и правдоподобные в своих противоположных принципах, что в этом есть почти что некоторое искусство — лауреаты двойной жизни. А потом… все становится невыносимым. Боль в голове превращается в рев, сливаясь с почти постоянной болью в животе в симфонию страдания, пульсирующую и воющую нестройным грохотом почти невыносимого отчаяния. С трудом выбравшись из машины, он падает на колени у обочины и его рвет.

* * *

              Уиллу требуется очень, очень много времени, чтобы прийти в себя. Гораздо больше, чем обычно, хотя «прийти в себя» — не совсем точное определение, когда ощущение скорее похоже на то, будто тебя раздробили на мелкие кусочки, разорвали по швам, а теперь ты пытаешься отмыть их дочиста и собрать обратно в успокаивающе-стерильную норму. «Резать природу по швам» — разве нет такого выражения? Он уверен, что где-то читал о нем. Резать, лепить… Скульптор. Господи. — Я умираю, — вслух говорит Уилл. — Эти таблетки убивают меня. К счастью, чрезмерной драматичности этой фразы хватает, чтобы он наконец вернулся к реальности — такой себе словесный эквивалент пощечины — и он успокаивается настолько, что заводит машину и едет остаток пути домой в полной тишине и без любых намеков на прежнюю истерику. В конце концов, на самом деле ничего такого страшного не произошло. Тот парень даже сознание не потерял — не так, значит, и сильно его отделали; и вообще, разве плохо, что нарко-дилеру не дали воспользоваться уязвимостью покупателя и принудить к сексу. Даже отражение теперь нормальное, хотя воспоминание о нем все еще где-то на краю сознания, и он то и дело тревожно бросает взгляд в зеркало заднего вида, будто боится снова его увидеть. Таким бледным, внимательным — таким невероятно знающим. Мое темное отражение, — смутно думает Уилл, а затем хмурится, ругая себя за склонность все надумывать и преувеличивать. Все, что нужно, — скорректировать дозировку таблеток и, возможно, попросить выписать какое-нибудь успокоительное. И более сильные обезболивающие. Больше спать, лучше питаться — и все будет в порядке. Подъезжая к дому, он замечает блестящий черный автомобиль, припаркованный рядом, и тут же ощущает подсознательное облегчение, сбивающее с толку потому, как странно и резко оно контрастирует с первоначальной тревогой о том, кто, блять, вообще это может быть. Эндрю, — с ужасом думает он. Боже, как это вообще возможно? Но затем он видит номерной знак, и разум с эмоциями наконец догоняют друг друга: конечно, он вдруг понимает, это машина Ганнибала; он вспоминает о назначенной встрече, и новая волна облегчения разливается по телу, как кровь после переливания. Потому что Ганнибал, конечно, как-нибудь все исправит, правда? Не осознавая своих действий, он поворачивает зеркало заднего вида так, чтобы оно больше не отражало его, выходит из машины и бежит к дому.