Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Несмотря на изящное присутствие силуэта Бентли, самого Ганнибала нигде не видно, и Уилл несколько мгновений пребывает в замешательстве, пытаясь понять, куда он мог подеваться, — он хмурится, вздыхает и вертит головой из стороны в сторону, нечаянно напоминая суриката, — прежде чем осознает, что Ганнибал все это время сидел на скамейке у крыльца: его темное пальто так идеально сливалось с тенями, что Уилл поначалу замечает лишь слабый блеск глаз, мерцающих в темноте, как у кошки. На самом деле, то, какое впечатление они производят, — это просто нечто поразительное, и Уилл скорее согласился бы на порку до полусмерти, чем признался вслух, как восхищается глазами Ганнибала. Впрочем, он восхищался всегда — оно и неудивительно, может, если учитывать, сколько времени ему пришлось провести, вглядываясь в них. Часы напролет — будь то в кабинете, через комнату или над ужасающими останками на месте преступления: глаза Ганнибала — константа — неизменные в своей бездонности и яркой интенсивности, словно с искрами-огоньками за радужками, обрамленные завидно густыми ресницами, глаза, которые не только прекрасно видят без очков, но и, в отличие от глаз Уилла, имеют экзотический оттенок, который сложно описать. Прозаичным определением могло бы быть слово «каштановые», хотя на самом деле они насыщенного темно-коричневого цвета с легким багровым отливом, когда свет падает под определенным углом. У альф во время гона нередко появляется темно-бордовый оттенок радужки, но у Ганнибала, кажется, он присутствует постоянно. — Прости, что немного опоздал, — наконец произносит Уилл в темноту. — Меня, эм, задержали. Глаза Ганнибала, сидящего на скамейке, продолжают мерцать еще несколько секунд, прежде чем резко поднимаются, когда он выпрямляется во весь рост, выходит из тени и оказывается в свете дверного проема. Движение настолько стремительное, что Уилл невольно отступает на шаг, затем ругает себя за глупость и возвращается на прежнее место, а потом, для верности, делает шаг ближе. Он слегка хмурится, не понимая, почему ощутил необходимость вот так отпрянуть. Зачем он это сделал? Трудно сказать точно. Возможно, в манере движений Ганнибала есть нечто устрашающее: бесшумная грация, неестественная, зловещая скорость и тщательно контролируемая угроза, словно что-то темное и неведомое, мелькающее под гладкой поверхностью воды. Уилл несколько раз моргает, малость ошеломленный этим внезапным осознанием, хотя в тот момент ему не приходит в голову спросить себя, почему инстинкт сделать шаг вперед оказался сильнее, чем желание отступить. Издалека, за полями, доносится крик — возможно, это дерущиеся лисы или даже какая-нибудь жуткая ночная птица, терзающая добычу. Но что бы это ни было, звук настолько пронзительный, что жжет-жжет-жжет его и без того расшатанные нервы, и в воображении Уилла виновник звука постепенно превращается в жуткую амальгаму одновременно лисы и птицы — когти, перья, блестящие черные глаза, истекающая слюной пасть и цепкие лапы — существо из дыхания, плоти, костей и теней. Господи, ебаные таблетки. Он чувствует, что начинает сходить с ума. Ганнибал, в отличие от Уилла, кажется совершенно не обеспокоенным этими криками и лишь слегка приближается, прежде чем улыбнуться, давая понять, что опоздание не проблема. Затем взглядом он медленно скользит к крови на лице Уилла, и на секунду в его глазах словно вспыхивает искра… чего? Как бы это назвать? Фасцинации? Возможно, это слишком сильное слово… что ж, пусть будет искра любопытства. Но она исчезает так быстро, что Уилл начинает подозревать, будто ему просто показалось, а Ганнибал уже переключается в Режим Доктора и спокойно спрашивает, что случилось. — Я подрался, — отвечает Уилл, чувствуя себя слишком уставшим и измотанным, чтобы придумывать менее драматичное объяснение. Ганнибал издает сочувствующий звук, и его взгляд на мгновение скользит к пузырькам с таблетками, и Уилл краснеет, поспешно засовывая их в карман пальто. — Кто-то… гм, попытался украсть мой кошелек. — Мне жаль, — Ганнибал медленно отводит взгляд от пузырьков и возвращает к лицу Уилла. — Все в порядке, — твердо говорит Уилл. Затем добавляет еще более уверенным тоном: — Меня не поранили, — потому что это правда (конечно правда). Тем не менее, несмотря на неловкость момента, он не может не испытывать благодарности за спокойный, прагматичный тон вопроса — особенно в сравнении с театральной истерикой, которую наверняка устроил бы на его месте кто-то вроде Джека. О боже, это так легко представить: фирменная смесь заботы Джека, неизменно доброжелательной, но слишком легко переходящей границу от участия к снисхождению и от тревоги к нотациям. «Что-что ты делал?» — говорил бы сейчас Джек, обвинительно тряся пальцем перед самым носом Уилла, будто перед ним провинившийся пятилетка. «С кем ты подрался? Ты не поранился?». Ганнибал, напротив, явно не заинтересован ни в том, чтобы опекать его, ни в том, чтобы отчитывать за попадание в рискованную ситуацию, и его обеспокоенность ограничивается практическим предложением — он просто указывает на лоб Уилла и замечает: — Все еще кровоточит. Хочешь, я посмотрю? — Нет, — говорит Уилл. Только сейчас он осознает, что до сих пор стоит в этой ебучей шапке, и не может решить, что хуже: стоять, демонстрируя ее во всей красе, или сорвать и затолкать в карман (последний вариант скроет ее от глаз Ганнибала, в чем его преимущество; но недостаток, Уилл понимает, в том, что он выдаст осознание факта: ее вообще не стоило надевать — на том простом основании, что ни один здравомыслящий взрослый не выйдет на улицу в шапке, которую могла связать слепая бабушка. Не говоря уже о бесформенных складках и впадине на макушке… Боже. Она похожа на вязаную крайнюю плоть). Ганнибал медленно скользит взглядом по его лицу с легким вопросительным выражением — то ли из-за царапины, то ли из-за шапки-в-виде-крайней-плоти (кто его разберет) — и Уилл вызывающе добавляет: — Все в порядке. Ерунда. Просто царапина. — Немного больше, чем царапина, — отвечает Ганнибал все тем же неторопливым тоном. — Позволь мне осмотреть ее хотя бы ради моего спокойствия; если сможешь немного мне подыграть, я хотя бы сохраню иллюзию, что все еще настоящий врач. Уилл фыркает и переминается с ноги на ногу по занозистым доскам крыльца, стараясь не встречаться с Ганнибалом взглядом. На самом деле он твердо намерен снова отказаться — и он действительно собирается отказаться — но почему-то все равно безропотно следует за Ганнибалом на кухню, даже покорно усаживается на стул и запрокидывает голову, позволяя осмотреть рану под разными углами. Руки Ганнибала удивительно нежны — ловкие и осторожные, как у художника или хирурга, — и Уилл подавляет вздох, даже не понимая, откуда это желание, пока Ганнибал наконец не отпускает его и объявляет, что рана не требует наложения швов. — Я же сказал, — говорит Уилл, на грани истощения и изо всех сил сопротивляясь желанию просто рухнуть вперед, прислонившись к груди Ганнибала. — Сказал, но лучше всегда перепроверить. У тебя есть аптечка под рукой? Рану все равно нужно обработать. — Да, где-то здесь. Поищи под раковиной. И спасибо, я ценю твою заботу. — В самом деле, не за что, — спокойно отвечает Ганнибал. Он достает аптечку из ее темного убежища и ставит на стол (где они обнаруживают, что она пролежала без дела так долго, что требует изощренной комбинации уговоров, хитрости и откровенной силы, чтобы заставить ее открыться, что вызывает у Уилла серию раздраженных фырканий, а у Ганнибала — несколько кошачьих улыбок), затем аккуратно наносит йод на поврежденную кожу одной рукой, в то время как другую ладонь успокаивающе кладет Уиллу на плечо, поглаживая, когда он шипит от боли. — Следи за возможными признаками инфекции, — добавляет Ганнибал, — но в остальном заживет довольно быстро. — Он делает паузу на несколько секунд, и Уилл снова чувствует легкое-легкое давление на свою лопатку. — Вряд ли то же самое можно сказать о твоем противнике? — Вообще-то с ним все в порядке, — резко отвечает Уилл. — Я его едва задел. На лице Ганнибала снова появляется загадочная кошачья улыбка, и Уилл с опозданием осознает, что такая защитная реакция означает, что он только что попался в словесную ловушку и подтвердил очевидное подозрение Ганнибала: столкновение было куда серьезнее, чем он хочет показать. Но Ганнибал, вопреки ожиданиям, не пытается развивать тему, ограничиваясь коротким подтверждающим кивком (хотя легкая полуулыбка исчезает не сразу), затем спокойно заканчивает обрабатывать рану и отступает, позволяя Уиллу подняться со стула. — Собаки, — довольно неловко говорит Уилл. — Мне нужно их покормить. — Конечно, — отвечает Ганнибал. — Хотя в какой-то момент тебе стоит подумать о том, чтобы покормить и себя. Произнося это, он опирается спиной о край стола, демонстрируя длинные конечности и непринужденную элегантность, и Уилл не может не подумать, что любой другой в такой позе выглядел бы небрежно, тогда как Ганнибал умудряется расположиться, словно натурщик художника. Затем он задается вопросом, насколько это осознанно: специально ли Ганнибал встает так, чтобы выглядеть как можно более эффектно, или это естественная грация? Все, что он делает, настолько продумано, что сложно представить даже такую простую вещь, как его позу, совершенно случайной; но в то же время трудно поверить, что его по-настоящему заботит, находят ли люди его привлекательным. Скорее всего, это ничего не значит, и Уилл, как обычно, просто слишком много думает. — Ты собираешься что-нибудь поесть? — подталкивает Ганнибал, перешедший из режима «Непринужденной Элегантности» в режим «Ослепительного Обаяния», просто положив ладони на стол и слегка откинувшись на предплечьях. Серьезно, как у него это получается? Словно… колдовство какое-то. — Как минимум тебе стоит попить. Все-таки ты потерял некоторое количество крови. — Да, наверное, — рассеянно отвечает Уилл. «Потерял некоторое количество крови» — звучит так странно, если задуматься; будто кровь ускользнула, когда он не смотрел, и теперь сидит там где-то сама по себе, терпеливо ожидая, когда ее вернут. И Ганнибал в самом деле пристально смотрит на него сейчас; одна его бровь медленно ползет вверх… о господи. — Да, пожалуй, стоит, — добавляет Уилл, пытаясь собраться. — А ты? Голоден? — затем он мысленно перебирает содержимое кухни и мрачно решает, что попытка приготовить из этого содержимого что-то съедобное выходит далеко за пределы его кулинарных способностей. — Я могу заказать что-нибудь с доставкой? — предлагает он после паузы. — Это займет время, но если хочешь… — Заказать с доставкой? — повторяет Ганнибал с таким выражением ужаса, которое, как Уиллу кажется, было бы уместнее, предложи он вместе отправиться на трассу и подобрать на ужин сбитых животных. — Ты имеешь в виду еду на вынос? — Ну… да, — говорит Уилл. Вторая бровь Ганнибала начинает подниматься, чтобы присоединиться к первой, и Уилл следит за этим, молча пытаясь понять, в какой момент заказ еды на дом стал признаком невообразимого разврата. — Позволь мне все устроить, — твердо добавляет Ганнибал. Безусловно, это разумное решение, хотя Уилл все равно чувствует, что должен возразить из принципа — ведь Ганнибал гость, а его — Уилла — обязанность накормить его. Но с другой стороны, это не он корчится от ужаса при мысли о вполне приличной пицце (честное слово, можно подумать, что он предложил подобрать сбитое животное с дороги. Недельной давности… радиоактивное зомби-животное, которое нужно пристрелить в голову перед употреблением). В итоге он лишь беспомощно разводит руками, не говоря ни слова, и Ганнибал, естественно, принимает это за согласие, после чего начинает рыскать по его кухне с такой непринужденной уверенностью, которая, как Уиллу кажется, должна была бы казаться назойливой, но на деле ощущается скорее уютно — как-то так ведут себя друзья. Ганнибал, в свою очередь, вежливо отклоняет все предложения помощи, так что Уилл просто прислоняется к кухонному столу и мысленно желает ему удачи в попытке превратить эту кучу древних яиц, кусок сыра, грустно отсыревающий в пищевой пленке, и увядший пакет магазинного салата во что-то, напоминающее нормальную еду. — Хочешь выпить? — спрашивает он после нескольких минут молчания. Потому что уж выпивка — это минимум, что понадобится Ганнибалу, если он собирается иметь дело с этими яйцами, включая, но не ограничиваясь, борьбой с их сомнительным происхождением и несомненной древностью. Уилл украдкой бросает на них взгляд, пока Ганнибал копается в шкафу, и тут же ужасается их. Выглядят, блять, как сраные яйца динозавра. Найдя терку, Ганнибал начинает ловко нарезать сыр в маленькую миску, и, хотя сделать что-то настолько обыденное, как натереть сыр, элегантно в принципе невозможно, он, само собой, умудряется. Будто, думает Уилл с недоверием, натирание сыра — это высший акт священнодействия, достойного благоговейного освещения и хора на фоне (экспонат Б: черная магия). — А ты будешь что-нибудь? — спрашивает Ганнибал, не оборачиваясь. — Я собирался взять пиво, да, — отвечает Уилл, хотя, произнося это, понимает, что Ганнибал вряд ли имел в виду это, когда говорил о восполнении жидкости. О господи, значит, сейчас последует лекция о несовместимости алкоголя и травмы головы? Скорее всего. Почти наверняка. Это именно то, что сказал бы Джек, будто Уилл настолько беспомощен, что ему нельзя доверить заботу о себе и действия в собственных же интересах. — Тогда возьми и мне тоже, — говорит Ганнибал. — Спасибо. Уилл несколько раз моргает — отчасти потому, что ожидаемой лекции не последовало, а отчасти потому, что не может представить Ганнибала, потягивающего «Будвайзер», и теперь почти жалеет, что вообще предложил. — Ты уверен? — неуверенно говорит он. — Может, лучше вино? — В свете нашего предыдущего разговора я решил отказаться от вина в твоем присутствии, — отвечает Ганнибал с преувеличенной серьезностью. — Видишь, на какие жертвы я готов, чтобы ты был счастлив? Уилл не может сдержать смех, затем понимает, что начинает потихоньку расслабляться, и идет достать две бутылки из шкафа, чтобы аккуратно сбить крышки об край столешницы. — Ты еще поблагодаришь меня, — говорит он, передавая одну бутылку. — Все эти скучные беседы за вином. — Да, — отвечает Ганнибал, медленно улыбаясь. — Осмелюсь предположить. Кстати, полагаю, у тебя нет лайма? — Лайма? — говорит Уилл, задумываясь, не сошел ли часом Ганнибал с ума от такого плебейского пива. — Чего? — Я хочу заправить салат. — А. Ну да. — Серьезно… лайм? Ганнибал вопросительно поднимает брови. — Прости, нет. — Не беда, — говорит Ганнибал, окидывая кухню взглядом. — У тебя есть уксус, он сгодится. Так как ты вообще, помимо сегодняшнего… препирательства? Кажется, ты хотел обсудить дело. Уилл мычанием подтверждает, хотя на самом деле стресс последних часов настолько притупил впечатление от той загадочной картонки, что у него едва хватает сил упомянуть о ней. — Может, сначала поедим? — добавляет Ганнибал, замечая, каким бледным и усталым вдруг кажется Уилл. — Если хочешь пройти в гостиную, я принесу еду. Уилл благодарно улыбается этому предложению и, в попытке внести хоть какой-то вклад в вечер помимо пары бутылок дешевого пива и отсутствия лаймов, не только разжигает камин и включает все лампы по углам, чтобы придать комнате уютное рассеянное освещение, но и терпеливо настраивает радио, пока наконец не находит канал с классической музыкой. Стол доверху завален книгами и бумагами, так что есть за ним не получится, но он надеется, что Ганнибал не будет против поужинать прямо на диване, положив тарелки на колени, как студенты (хотя, без сомнения, даже когда Ганнибал был студентом, он наверняка ужинал в смокинге за сервированным пятью блюдами столом). Через несколько минут Ганнибал появляется, ловко балансируя двумя подносами на предплечье, как официант, — жест, который Уилл находит трогательно простым по сравнению с его привычной сдержанной элегантностью, а затем становится очевидно, что он каким-то чудом превратил скудное содержимое холодильника Уилла в сырные омлеты и изысканно заправленный салат, а заодно воскресил древний хлеб, сделав из него чесночные гренки. — Восхитительно, — говорит Уилл, стараясь не звучать слишком удивленно. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — отвечает Ганнибал, — хотя в этой еде нет ничего особенного, заслуживающего похвалы. — Он делает паузу, критически осматривая тарелку под разными углами. — Крайне простое блюдо. — Ты выглядишь огорченным, — замечает Уилл, накалывая вилкой кусочек омлета. — Будь уверен, внутри я плачу. — Да, я так и подумал. Ганнибал легко усмехается, затем сам аккуратно накалывает кусочек омлета и откидывается на спинку дивана, чтобы удобнее было наблюдать за Уиллом — сейчас Уилл сгорбился над тарелкой и уплетает еду, словно голодал неделю. В этом свете синяки выглядят мягче, незаметнее, будто художник невероятно тонкой кистью нанес оттенки аметиста и кармина, чтобы подчеркнуть изящные черты лица, придав им четкий рельеф. Хотя потребовался бы поистине талантливый художник, чтобы передать тот яростный блеск жизни, делающий Уилла таким манящим и сияющим, несмотря на явную усталость. Это придало тебе сил, правда? — с интересом размышляет Ганнибал, скользя взглядом по повреждениям. — Разбудило инстинкт, пробудило импульс, даже если ты не можешь в этом признаться — или даже осознать. Он аккуратно откладывает эту информацию на потом и переводит взгляд на глаза и губы Уилла, лениво пытаясь вообразить, как эта жажда разрушения может проявиться более… интимным способом. В этом отношении он решает, что Уилл, почти наверняка, один из тех редких омег, которые становятся агрессивными во время течки и нападают на альфу. Медицинские журналы часто обсуждают этот феномен: чрезвычайная ярость, с которой такие омеги кусаются и царапаются, и как сложно их успокоить настолько, чтобы они согласились принять в себя узел. Клинически это считается патологией, требующей медикаментозного лечения, но в данном случае Ганнибал находит привлекательной мысль, как невероятно приятно было бы подвергнуться нападению со стороны Уилла — и, что еще лучше, в конце концов убедить его позволить себя победить. — Что? — резко спрашивает Уилл. — Ты сверлишь меня взглядом. — Да, пожалуй, — неторопливо отвечает Ганнибал. — Это невежливо, — с ноткой триумфа замечает Уилл. — Ты абсолютно прав; приношу извинения. Ты поймал меня в глубокой задумчивости. — О чем? — О деле, — лжет Ганнибал с абсолютной правдоподобностью. — Мне интересно, что было необычного в этом случае, чтобы Джек Кроуфорд так стремился к консультации. — Разве не я тоже? — Вовсе нет. Ты отправил лишь одно сообщение. — Ну да, но все равно извини. Не стоило отвлекать тебя на работе. — Ты не отвлек, хотя теперь мое любопытство разбужено, так что сейчас можешь рассказать. Полагаю, тело обнаружили в необычном месте? Где-то далеко? — Откуда ты знаешь? — удивляется Уилл, а затем смолкает и улыбается. — Ах да, конечно: время звонков. — Верно, — подтверждает Ганнибал. — Они шли подряд, а интервал между ними указывал, что ты, вероятно, был в пути. Так где же нашли тело? За городом? — Ага. Не так далеко отсюда, вообще-то. — И было ли что-то еще необычное? — Да, было… — Уилл замолкает, аккуратно кладет вилку на тарелку. — На теле была карточка. — И? — И на ней были написаны мои инициалы. — Вот как? — оживляется Ганнибал. Он наклоняется вперед, явно заинтригованный. — И ты считаешь, что это отсылка к тебе? — Не знаю. Может, совпадение. Джек так думает. — Это, конечно, возможно. — Если бы он хотел связаться со мной, есть куда более эффективные способы. — Опять же, это бесспорно. — И все же… — И все же ты не совсем убежден. Что нормально, ведь я тоже, — почти незаметно Ганнибал слегка приближается. — Так вот, если это все-таки отсылка… как ты думаешь, почему? — пауза. — Почему Скульптора привлек именно ты? — Наверное, потому что я публично связан с этим делом. — Но ведь и многие другие тоже. Почему не «ДК» на карточке? Или, к примеру, «ГЛ». Почему ты? — Я не знаю. — Ганнибал ждет еще несколько секунд, слегка приподняв брови. — Не знаю, — повторяет Уилл. — Тогда, возможно, это действительно лишь совпадение, — легко говорит Ганнибал. — Возможно, мы пытаемся искать закономерности там, где их нет. — Уилл не отвечает сразу, просто проводит рукой по лицу, внезапно выглядя ужасно уставшим и осунувшимся. — Это выбило тебя из колеи, да? — мягче добавляет Ганнибал. — Не только это, — задумчиво говорит Уилл. — Если честно, сегодня был странный день. — Я вижу. — М-м. — Ты выглядишь хуже, чем обычно, — тактично замечает Ганнибал. — И хотя я знаю, что тебе не хочется это слышать, тебе действительно стоит задуматься и сократить прием подавителей. Побочные эффекты стали еще заметнее, чем когда я видел тебя в прошлый раз. — Ты прав, — резко отвечает Уилл. — Мне не хочется это слышать, — затем он замолкает, на мгновение кажется неловким. — Прости. Просто я… это… — он снова запинается, вздыхает и пожимает плечами, оставляя любые попытки объяснить. — Все сложно. — Не сомневаюсь. Могу я что-то для тебя сделать? — Нет, — говорит Уилл, выглядя еще несчастнее, мысленно оценивая масштаб своих проблем. — Вряд ли. Ганнибал ждет несколько секунд, внутренне заинтригованный тем, как его прежнее чувство заботы теперь смешивается с волной собственничества при мысли о том, что кто-то может посягать на Уилла (кроме него самого, разумеется) — настолько сильного, что захватывает дух. — Все в порядке, — добавляет Уилл ровным, неживым голосом, и его тон звучит совершенно неубедительно. — Я в порядке. — Надеюсь, ты не воспримешь это предложение как оскорбление, — после небольшой паузы говорит Ганнибал, — но нуждаешься ли ты в ласке? — Почему? — с горечью огрызается Уилл. — Потому что я омега? — Естественно, потому что ты омега, — невозмутимо отвечает Ганнибал. — Я вряд ли предложил бы это, потому что ты «уилл». Уилл собирается собрать всю энергию, чтобы возмутиться, но, встретившись взглядом с Ганнибалом, не может сдержать смех. — Я оказывал подобные услуги многим пациентам, — добавляет Ганнибал. — Это может быть полезно в стрессовых ситуациях. — Ну… ладно… пожалуй, — неожиданно для себя говорит Уилл, хотя собирался сказать не совсем это. Затем он окончательно губит ситуацию, добавляя: — Только если ты действительно не против. — Я не против, — суперспокойно отвечает Ганнибал. — Спасибо, — говорит Уилл, теперь слегка смущенный и всеми силами пытающийся это скрыть. — Думаю, наверное, это мне поможет, — он улыбается еще шире и невольно проводит рукой по волосам. — Хотя, ну честно, «уилл». Звучит как какая-то странная редкая порода. — В самом деле. Хотя, пожалуй, правильнее было бы сказать «Тот Самый уилл» — учитывая, что ты один такой. — Думаю, одного более чем достаточно. — Несомненно, — соглашается Ганнибал, тоже улыбаясь. — Итак, что бы ты хотел, чтобы я сделал? — Не знаю. Просто… неважно. Что ты обычно делаешь для пациентов в таких случаях? — В таких случаях я ориентируюсь на их личные предпочтения. — Ну, просто делай, как обычно. — Но я хочу знать, что нравится тебе, — отвечает Ганнибал, и его дымный голос становится таким низким и бархатистым, что кажется, будто он мурлычет. — Мне кажется, тебе стоит попрактиковаться в понимании того, что тебе действительно приятно. — Мне много что нравится, — защищается Уилл. — Да? Тогда тебе не составит труда это определить. — Touché, — усмехается Уилл. — Ты иногда такой раздражающий. Я говорил тебе об этом? — Кажется, пару раз упоминал, да. — Ну, просто чтобы ты знал, — дружелюбно отвечает Уилл. — Ладно… дай подумать, — он замолкает на несколько секунд, явно обдумывая вопрос, а Ганнибал терпеливо и молча ждет с той же легкой улыбкой на лице. — Мне нравится, когда массируют плечи, — наконец говорит Уилл, забывая упомянуть, что на самом деле этого никто для него никогда не делал, так что он лишь предполагает, что массаж может быть ему приятен. — И спину тоже. — А кожу головы? — Иногда, — отвечает Уилл, притворяясь, что размышляет. — Но не слишком сильно. — Думаю, это выполнимо. Как тебе удобнее сидеть? — Уилл выглядит озадаченным, и губы Ганнибала снова растягиваются в медленной улыбке. — То есть где. Здесь, как сейчас? Или на полу? — А, да. Здесь нормально. — Тогда повернись немного лицом в другую сторону от меня. — Уилл на секунду замирает, колеблясь, но подчиняется, подтягивая ноги к себе и упираясь подбородком в колени, словно стараясь стать меньше. — Немного ближе, — низким, призывающим тоном добавляет Ганнибал. — Ближе. Вот так, идеально. Ты сильно напряжен, Уилл: почему? Тебе неловко из-за этого? — Наверное, — расплывчато отвечает Уилл, слегка вздрагивая, когда две теплые, уверенные руки медленно скользят по тонкой ткани его рубашки. — Думаю, это немного странно. — Не особенно. Разве что настолько, насколько ты сам это допускаешь. Уилл неопределенно мычит, затем устраивается поудобнее, уткнувшись лицом в колени, совершенно не подозревая, что Ганнибал в этот момент внимательно осматривает его шею в поисках следов укусов или царапин, которые могли бы свидетельствовать о попытках другого альфы-соперника заявить на него права. Кожа оказывается бледной, чистой и прекрасной, но это не мешает Ганнибалу внутренне рычать при одной лишь мысли о том, что кто-то еще мог прикоснуться к его самой драгоценной собственности. Размышляя об этом, Ганнибал решает, что, когда он сам укусит Уилла, рану придется обновлять снова и снова, чтобы шрам получился как можно более глубоким и заметным. Без сомнения, это будет больно — Ганнибал нежно проводит пальцами по шее Уилла, словно заранее извиняясь за будущие страдания, — но это неизбежно, потому что должно быть совершенно ясно и заметно, что Уилл от и до принадлежит только ему. В этот момент Уилл, возможно, встревоженный тем, что альфа касается его шеи, беспокойно ерзает и выглядит так, будто готов отстраниться, поэтому Ганнибал в последний раз проводит рукой по его шее, прощаясь, затем поднимается выше, к голове, и на мгновение закрывает глаза от удовольствия, наконец получив то, чего ждал с таким нетерпением последнее время: возможность запустить пальцы в его волосы. Уилл приподнимается навстречу прикосновению, и Ганнибал старательно подавляет вздох восхищения, который так и рвется наружу, сосредоточившись вместо этого на том, чтобы запомнить все оттенки, скрытые в его волосах: насыщенные тона каштанового, редкие медные пряди рыжеватого и даже одну-две едва заметные светлые нити, переплетенные с более выраженными темно-коричневыми и шоколадными тонами. Кудрей так много, и хотя они не такие мягкие, как ожидалось, их густота и блеск более чем компенсируют это. — М-м. Приятно, — сонно говорит Уилл. — Ах. «Тот Самый уилл» одобряет. — Ага, хорошая работа — ты угодил «Тому Самому уиллу». — Я приму это к сведению, — говорит Ганнибал. — И с немалым удовлетворением, добавлю, потому что, пожалуй, временами проще угодить Самому Всемогущему, чем «Самому уиллу». Уилл издает веселый звук, затем запрокидывает голову достаточно, чтобы увидеть лицо Ганнибала. — Очень пораженческую позицию вы заняли, доктор Лектер. Говорят же: «где хотенье — там уменье». — Говорят, — соглашается Ганнибал, нежно убирая волосы Уилла с глаз. — Однако люди также недооценивают, что хотенье — это не то же самое, что и «Тот Самый уилл». Поэтому я не склонен воспринимать эти слова всерьез. — Пораженец, — повторяет Уилл с легкой самодовольной ноткой. — Ты один из «Тех Самых пораженных». — Совершенно верно, хотя ты должен признать, что я терплю свои поражения с достоинством. Кстати, Джек Кроуфорд спросил, может ли он завтра приехать ко мне в офис. Он пытался пошутить: «мне не нужна терапия, — сказал он, — я просто хочу посидеть часок где-нибудь, обхватив голову руками». Теперь мне придется сказать ему, что это невозможно, потому что я сам планирую посидеть там, обхватив руками голову, — из-за длительного воздействия «Того Самого уилла». Уилл снова смеется, а потом опять наклоняется вперед, чтобы Ганнибал мог провести ладонями вдоль его спины. — Я мог бы присоединиться, — говорит он. — Вообще, у тебя, наверное, выстроится очередь из членов оперативной группы, желающих так посидеть. — Да, полагаю, это новое убийство приведет лишь к эскалации напряженности, — отвечает Ганнибал. Медленно он позволяет пальцам скользнуть вниз по ребрам Уилла — затем повторяет это, потому что ему нравится, как Уилл дрожит, — прежде чем снова вернуться к спине. — И как продвигается профилирование? — Никак. — Нет? Никаких новых мыслей насчет твоей гипотезы о подражателе? — Не особо, — раздраженно говорит Уилл. — Честно говоря, когда я увидел визитку, я подумал, не может ли он быть связан с одним из моих прошлых дел — увечья соответствуют паре из них — но это не слишком логично. Ну, зачем подражать кому-то из этих типов? Их вряд ли можно назвать какими-то шибко прославленными. Не то что… ну, не знаю, — он замолкает на несколько секунд, явно подыскивая лучший пример. — Ты помнишь дело Чесапикского Потрошителя? Ганнибал почти незаметно замирает, прежде чем снова начать медленно двигать руками; однако даже малейшая дрожь в голосе не выдает его интереса, когда он отвечает: — Его так и не поймали, верно? — Не поймали, нет. Но кто-то вроде него… В его случае я мог бы понять вдохновение подражателя. — Да? — говорит Ганнибал. Медленно он проводит пальцем по шее Уилла. — И почему же? — Потому что он был уникален, — без колебаний отвечает Уилл. — Насилие было невероятно контролируемым. Я никогда не видел ничего подобного; никто из нас не видел. Я до сих пор не встречал ничего похожего. Он ненадолго закрывает глаза, пытаясь заново представить полицейские отчеты и фотографии с места преступления, обернутые потрепанным скотчем, колышущимся в пустом воздухе. Первые впечатления, инстинкты, нарратив, возникший из каждого воспоминания… такие яркие и живые, вырванные из-за сухого машинописного текста и копированных страниц, словно готическая трагедия Гран-Гиньоля, разыгранная специально для него — единственного, кто мог ее видеть. Затем он тихо стонет, потому что давление рук Ганнибала ощущается по всей его коже с перерывами, почти — но не совсем — болезненно. — В том, что он делал, было искусство, — наконец добавляет Уилл, и его голос звучит тихо и отстраненно, будто он произносит что-то, высеченное внутри него, что бесконечно репетировалось в его сознании и только сейчас произносится вслух. — Элегантность. Это были застывшие картины: то, как что-то было выставлено напоказ, имело для него такое же значение, как и то, что он демонстрировал. Ганнибал скользит одной ладонью ниже по спине Уилла, а другой берет его за плечо, заставляя откинуться назад и позволить Ганнибалу принять большую часть его веса. Внезапное желание притянуть Уилла ближе делает его гораздо грубее, чем он планировал быть, но если Уилл и замечает это, то не возражает. Вместо этого Уилл инстинктивно закрывает глаза, когда его голова запрокидывается назад, совершенно не осознавая, насколько близко он теперь к лицу Ганнибала, пока он снова не заговорит, и Уилл не почувствует теплое дыхание, скользящее по его скуле. — Что еще? — тихо спрашивает Ганнибал. Где-то на смутном уровне Уилл осознает, что такие восторженные рапсодии на столь мрачную тему граничат с неуместностью, но слова уже льются потоком, и он, кажется, не может их остановить. — Убийства Потрошителя превращали смерть в искусство, — отвечает он тем же напряженным голосом. — Но при этом в нечто произвольное; это была его грандиозная композиция, и каждый был в равной степени достоин участи. Садистские, но виртуозные; театральные, но скрупулезные… как будто он хотел преобразить вульгарное и банальное, сделать его прекрасным. Чем-то, что заслуживало быть выставленным, — затем он наконец осознает, что только что сказал, и краснеет, резко замолкая, в то время как дыхание Ганнибала, легкое, как паутина, продолжает касаться его щеки. — Боже, просто проигнорируй меня, — смущенно говорит Уилл. — Мне правда жаль. Я иногда слишком погружаюсь во все это. Наверное, звучу жутко. — Не особенно, — отвечает Ганнибал. Он с тихим восторгом проводит ладонями по плечам Уилла и вниз по его рукам, словно награждая его за то, что он так безупречно… идеален. — Ты говоришь так, как чувствуешь: впечатления могут быть тревожными, но таков и объект изучения. Кроме того, часто случается, что истинная трагедия обретает художественные элементы красоты. Ты ведь понимаешь это, правда? Ты не видишь мир так, как он, — но можешь принять его точку зрения. — Ну, добро пожаловать в мой мир, — сухо говорит Уилл. — Извини, что втягиваю тебя. — Напротив, — отвечает Ганнибал. — Я попал сам, но мне приятна компания. Уилл слегка кивает, но не отвечает, и Ганнибал продолжает массировать его плечи в комфортном молчании, где слышен лишь тихий треск огня в камине, пока внезапный импульс не заставляет Ганнибала снова попытаться коснуться шеи Уилла. Вспоминая всевозможные лекции по биологии омег, которые ему доводилось слушать много лет, он осторожно обхватывает пальцами основание шеи, чередуя давление, а затем проводит ладонью по небольшому выступу косточки у верхней части позвоночника. И, в отличие от прошлого раза, Уилл не только позволяет это, но реагирует еще прекраснее, чем можно было надеяться: полностью расслабляясь в его руках, даже издавая едва слышный стон, что серьезно испытывает самообладание Ганнибала. Не отпуская шею Уилла, другой рукой он медленно опускается к его плечам — и снова награждается тем, как Уилл слегка дрожит, а затем доверчиво прижимается к его прикосновению. — Вот так, — тихо говорит Ганнибал, почти невыносимо очарованный. — Хороший мальчик. Ты прекрасно справляешься. Просто постарайся расслабиться. — М-м. Мне нравится, — отвечает Уилл, хотя вряд ли в этом есть необходимость. — Я знаю, Тот Самый уилл, я вижу. — Не называй меня «Тот Самый уилл». Звучит, как персонаж комиксов. Тот Самый Флэш, Тот Самый Халк… Тот Самый уилл. — Запомню. Уилл снова улыбается, закрывает глаза и откидывается еще дальше, пока не переносит почти весь свой вес на Ганнибала. — Спорим, ты даже не в курсе, что такое комиксы. — Я знаю. Хотя, полагаю, тебя не удивит, что я никогда их не читал. — Честно, я тоже. Ну, может, в детстве… уже не помню. Сама эта мысль — уже подарок, и Ганнибал на мгновение закрывает глаза, зачарованно вглядываясь в образ подростка Уилла: длинные конечности, неопределенные страсти — одинокий жеребенок, тоскливо пасущийся вдали от стада, — жаждущего связи, но яростно и вызывающе избегающего ее. Не так уж сильно отличающегося от нынешнего, но куда более необузданного — словно прекрасная дикая волна, разбивающаяся о приливную стену. — Я не особо увлекался такими штуками, — неопределенно добавляет Уилл. — Мне было бы интересно когда-нибудь услышать больше о твоем детстве. — Нет, не было бы. Оно и правда неинтересное. — Мне в это довольно сложно поверить. — С чего бы? — А как ты считаешь? — Ни с чего, — твердо отвечает Уилл. — Как ты сам сказал ранее: ты ищешь закономерности там, где их нет. Ганнибал улыбается про себя, поднимает руки, бережно обхватывая голову Уилла ладонями, и ловко проводит пальцами по ней, словно пытаясь нанести на карту каждый изгиб черепа: затылочную кость, теменную, вдоль челюсти, затем через лоб. — Как скажешь, — ласково шепчет Ганнибал. — Вот, говорю. — И все же этот твой ум не возник в зрелости уже полностью сформированным. Не так ли, Уилл? Уилл раздраженно шевелится под его руками, явно негодуя из-за противоречия, а Ганнибал осторожно усиливает давление, сопротивляясь сильному искушению наклониться и коснуться губами его лба — просто чтобы увидеть реакцию. — Ты упомянул серию убийств Потрошителя, — тихо добавляет Ганнибал. — Элементы алхимии в них… очищение и превращение низших элементов в благородные. Ты не можешь заставить себя восхищаться таким импульсом, но разве ты не делаешь то же самое каждый день? Ты уходишь в тени. Сотрудничаешь с ними. Беседуешь. Взаимодействуешь и сопереживаешь им — не так ли, Уилл? А затем возвращаешься с непокоренным духом и сохраненным рассудком. Ты способен искоренить уродство из мира и оставить на его месте нечто прекрасное: превратить недостойное и бесполезное в искусство. — Наверное, думаю. — Думаешь, — шепчет Ганнибал, скользя ладонями по спине Уилла и с каждым движением опускаясь чуть ниже. — Что, больше нечего сказать? Хотя, возможно, твоя сдержанность оправдана; может, нам стоит закончить разговор и оставить эти темы самим себе. Вспомни, в конце концов, что заметил Ницше: «кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем». — Его пальцы снова скользят по горлу Уилла, прежде чем губы искривляются в едва заметную улыбку. — «И если долго вглядываться в бездну — бездна начнет вглядываться в тебя». — Нет, — твердо парирует Уилл. — Не так. — Разумеется, нет, — соглашается Ганнибал, снова улыбаясь. — Кроме того, идея падшего героя, должно быть, слишком clichéd для твоего вкуса. Давай оставим тебя в роли воина, ищущего справедливость; или ты предпочитаешь быть мятежником? Впрочем, это неважно, да, Уилл? Ты можешь сохранять восприятие собственных монстров при себе, восхищаясь их замыслом, но не становясь ими. — Конечно, — раздраженно отвечает Уилл. — К тому же твоему мысленному эксперименту не достает смысла, потому что я не встречаюсь с ними на их условиях. — Верно. Ты встречаешься с ними на условиях Джека Кроуфорда, не так ли? — Ганнибал делает паузу, намеренно проводя большим пальцем по краю раны на лбу Уилла. — По крайней мере… большую часть времени. — Это совершенно другое. Совсем не то же самое. — Ничто не бывает совершенно одинаковым, — мягко говорит Ганнибал. — В конце концов, оригинальная цитата из сборника «По ту сторону добра и зла» — а добро и зло не являются независимыми силами, как хотели бы утверждать все эти Джеки Кроуфорды. Возьмем, к примеру, формирование самоощущения, осознание своей человечности и того, что такое — быть человеком. Мир видит в этом поле битвы добра и зла, абсолютное их сосредоточение, но идентичность — не просто процесс отбора моральных принципов, а произведение искусства. Следовательно, монстрам не хватает искусства. Прямо как Скульптору — такому же простому, безыскусному и бессмысленному. И все же нет такого морального возмущения, которое в умелых руках не смогло бы обрести эстетику прекрасного. — Сохраняй искусство и сопротивляйся бездне, — саркастично говорит Уилл. — Возможно. В конце концов, ты знаешь не хуже меня: монстры, за которыми ты охотишься, всегда оказываются уничтожены тем, что они есть. — Разве не поэтому ты здесь? — слегка отстраняясь под руками Ганнибала, парирует Уилл. — Джек нанял тебя именно для этого. — Разумеется, — так же тихо соглашается Ганнибал. — Я всегда стремился к тому, чтобы ты не разделил их участь. Напротив, я хотел бы увидеть тебя… возвышенным. — Ага, — бесцветно бросает Уилл. — Ты не согласен? — Не сказать, чтобы я оптимистично настроен, нет. Это не так уж и важно. Я могу прожить без возвышения — более того, мне вполне комфортно барахтаться там, где я есть. — Какие скромные амбиции, Уилл, — говорит Ганнибал, нежно проводя пальцами по его волосам. — Уверен, мы можем добиться большего. Уилл беспокойно ерзает, издавая невнятный звук несогласия, но при этом, что поразительно, даже не пытается отстраниться. Напротив, льнет ближе, пока почти не прижимается к груди Ганнибала, и эта бессознательная уступчивость отвлекает Ганнибала от прежних размышлений, напоминая о многочисленных монографиях, которые он читал, посвященных инстинктивному стремлению омег к укрытию и безопасности. В самом деле, целая индустрия построена вокруг этого: приспособления для гнездования, кровати с балдахинами, не говоря уже о специальных штор с толстой подкладкой и ламп с покрытием, предназначенных для затемнения комнаты и поддержания в ней уюта и безопасности. Уилл, конечно, никогда не проявлял интереса к подобному уединению — он шагает по полям, бегает через леса, стоит один на сценах в аудиториях, похожих на пещеры, но, возможно, инстинкт к попытке создать себе уединение все же где-то прячется. Ты мог бы иметь все это, если бы захотел, — думает Ганнибал с редким приливом нежности, представляя, как однажды наконец увезет Уилла отсюда и поселит у себя дома. И что угодно еще — тебе стоит только попросить. Я всегда дам тебе все, что ты захочешь. — Прости, — буркает Уилл, в очередной раз клонясь назад, прежде чем неожиданно выпрямиться, к разочарованию Ганнибала. — Я начинаю засыпать. — И впрямь, — говорит Ганнибал с нежностью. — Но по крайней мере теперь ты более расслаблен. — Уилл тихо мычит в знак согласия, затем расстраивает Ганнибала еще сильнее, окончательно отстраняясь и сворачиваясь калачиком на другом конце дивана. — Мне стоит идти, — добавляет Ганнибал, чтобы в его голосе не прозвучало слишком много сожаления по этому поводу. — Извини, — повторяет Уилл приглушенно, уже почти невнятно, побежденный сном. — День выдался долгим. Хотя разве они не всегда такие? Глупое выражение — даже самый долгий день не может превысить те же двадцать четыре часа, что и предыдущий. — Я понимаю, — говорит Ганнибал. В его голосе звучит непривычная нотка ласки, но на этот раз Уилл слишком устал и погружен в себя, чтобы заметить. Его голова все еще почти на расстоянии касания, и Ганнибала удивляет — и не совсем радует — насколько сильно искушение протянуть руку, коснуться его лица, погладить, возможно, даже накрутить прядь волос на палец. Вот что ты со мной сделал, Уилл Грэм, — думает он с легкой усмешкой. — Ты сумел перевернуть все мои представления о самом себе — и я даже не могу сердиться на тебя за это. Он вздыхает, мысленно закатывая глаза на себя, затем тактично указывает на один из пузырьков с таблетками, который в какой-то момент выпал из кармана Уилла и покатился по полу. — Если ты все же уснешь, убедись, что они не валяются на виду, — добавляет он многозначительно. — Собаки могут до них добраться. Даже в тусклом свете лампы заметно, как Уилл краснеет — легкий, очаровательный розовый оттенок на скулах. — Да, знаю, — после паузы отвечает он. — Не оставлю. — И не храни их под прямыми солнечными лучами. — Ой. Этого я не знал. Спасибо. — Я хотел спросить, можно ли воспользоваться твоей ванной, — непринужденно говорит Ганнибал. — Если хочешь, я уберу их в шкафчик или куда ты обычно их кладешь. Теперь, когда Уилл немного проснулся, он не может не заметить тон, каким это сказано — внешне тактичный, но с налетом сочувствия — и приходит к очевидному выводу: Ганнибал уже интуитивно догадался о связи между таблетками и его поврежденным лицом. Разумеется, Уиллу от этого не шибко комфортно, но есть и утешение — Ганнибал явно понимает, что это не его дело, и не собирается задавать вопросов. Уилл хочет сказать, чтобы он просто оставил таблетки там, где они и лежат, но отказываться от помощи, когда ее предлагают, кажется неблагодарным. Тем более он так устал, а возможность просто остаться на месте и дальше дремать у камина невероятно соблазнительна. Кроме того, позволить Ганнибалу убрать таблетки можно же расценить как жест солидарности — дружбы — да и это простой способ показать, что он доверяет ему и как непринужденно себя с ним чувствует, да? В итоге он лишь слабо улыбается и говорит: — Спасибо, да; ванная наверху, первая дверь справа. Можешь оставить их в шкафчике над раковиной? — Конечно, — отвечает Ганнибал. — Оставайся здесь и отдыхай, я сам найду выход, — он берет плед с одного из стульев и протягивает Уиллу, чтобы он мог завернуться, — жест, который он с удовольствием совершил бы сам, если бы не знал, что Уилл никогда не позволит этого. — Скоро увидимся, без сомнений. — М-м. Скоро, — отвечает Уилл, уже закрыв глаза. Ганнибал задерживается еще на несколько секунд (будто бы застегивая пальто, но на самом деле чтобы в последний раз взглянуть на Уилла), затем бесшумно выходит из комнаты и крадучись поднимается по лестнице. Воспользоваться возможностью осмотреть другие комнаты кажется ну очень заманчивым, но риск быть обнаруженным слишком велик; после недолгих раздумий он решает ограничиться беглым взглядом на комнату, которая, как он предполагает, является спальней Уилла. Одна из собак, дремлющая на ковре, поднимает голову и недовольно рычит на вторжение, и Ганнибал сужает глаза в ответ, затем снова осматривает комнату. Как и ожидалось, она аскетична и функциональна, с минимальными попытками Уилла оставить в ней следы своей личности: никаких веселых безделушек на полках, книг на тумбочке, а немногочисленные картины на стенах выглядят так же безлико, как в гостиничных номерах. Тем не менее, интересно увидеть большое кресло у окна — ничем не примечательное, кроме формы спинки, изогнутой так, что сидящий в нем оказывается частично скрыт. Учитывая его более ранние размышления о потребности омег укрываться, трудно не увидеть в этом способ Уилла сделать то же самое, и Ганнибал находит этот образ невероятно трогательным: стройное тело Уилла, свернувшееся калачиком в кресле, возможно, с поджатыми к груди коленями, пытающееся найти укрытие в этом запутанном, всегда жестоком мире. Для изысканного вкуса Ганнибала кресло откровенно уродливо, и простая мысль о том, чтобы держать его в своем доме, вызывает брезгливую дрожь, хотя он знает, что все равно позволил бы Уиллу привезти его, если бы он захотел. И, он хочет надеяться, в долгосрочной перспективе такие вещи станут совершенно ненужными — ведь Ганнибал полностью намерен обеспечить Уилла необходимым чувством безопасности и защиты самостоятельно. Хотя тебе и не так уж много требуется, — поправляет он себя с интересом. На самом деле, учитывая все препятствия, с которыми Уилл сталкивается, его самодостаточность поистине удивительна. Это напоминает ему, зачем он вообще поднялся наверх, и он с сожалением разворачивается, бесшумно скользит по коридору и без труда находит ванную. Включив свет, он ставит бутылечки на подоконник, несколько секунд изучающе разглядывает их — будто оценивая противника перед схваткой — затем ловко открывает защитные крышки. Очень жаль, в самом деле, что Уилл пошел на такие крайности, чтобы их достать, но что поделать. Тебе стоило сначала прийти ко мне, — думает Ганнибал, вчитываясь в мелкий шрифт на этикетках. — Я позаботился бы о тебе куда лучше. По крайней мере — лучше, чем ты заботишься о себе. Впрочем, это неудивительно. Уилл, как и многие омеги, явно приучен испытывать ужасный стыд и вину за свою сексуальность, рассматривая ее лишь через призму воздействия на альф, а не как нечто, чем он может наслаждаться на собственных условиях. Ему пойдет на пользу заново познакомиться с более плотскими аспектами себя: со всем тем, что грубо, примитивно, инстинктивно и — что важнее всего — свободно от душащих общественных норм о морали и приличиях. При этой мысли Ганнибал позволяет себе легкую улыбку, ведь в долгосрочной перспективе сексуальное влечение — лишь одно из множества иных, куда более интересных импульсов, и если наблюдать, как Уилл учится наслаждаться своим телом, будет приятно, то куда приятнее и увлекательнее будет увидеть, как он начнет наслаждаться своим разумом. Правда, все это — дело будущего, а сейчас куда важнее предотвратить неминуемую катастрофу, таящуюся в этих токсичных таблетках. Поэтому, не теряя времени, Ганнибал высыпает содержимое пузырьков на подоконник и за пару секунд быстро просчитывает дозировку — задача значительно осложняется тем, что, как часто бывает с нелегальными препаратами, они разной концентрации: в одном — пятьдесят миллиграммов синтетического прогератона, в другом — сорок. Но чтобы все прошло по плану — ошибки совершенно недопустимы, поэтому Ганнибал, вопреки привычке никогда не перепроверять мысленные расчеты (ведь они неизменно безупречны), делает это дважды, чтобы удостовериться, что цифры совпадают с нужным ему временным промежутком. Эта осторожность — ради Уилла не меньше, чем ради него самого, ведь крайне важно, чтобы процесс не пошел слишком быстро, иначе Уилл окажется уязвим, беззащитен — и может привлечь внимание альфы в самый неподходящий момент. Точнее, внимание других альф. Это для твоего же блага, драгоценный, — безмятежно думает Ганнибал без тени угрызений совести, доставая из кармана пальто третий пузырек и аккуратно заменяя часть таблеток из запасов Уилла на внешне идентичные, которые он носил с собой в ожидании подходящего момента. Если позволить Уиллу пить все эти препараты, он погубит свое тело — а это было бы непростительной расточительностью; даже если бы у него было право губить то, что в конечном счете принадлежит Ганнибалу — но у него, бедный мальчик, конечно же этого права нет. Ганнибал недовольно щурится при этой мысли, но тут же возвращается к подсчету таблеток. Впрочем, физическое здоровье — не единственный фактор, ведь ум Уилла куда ценнее в этом уравнении. И это по-настоящему интересно: сколько врачей предупреждали его о психологических последствиях злоупотребления подавителями — и ничто не остановило его. Почему ему так все равно? Конечно, нынешний «рецепт» тоже не без побочных эффектов, но они, по крайней мере, куда слабее и, несомненно, увлекательнее. Невозможно сказать наверняка, что именно произойдет, но главное — Уилл вскоре почувствует себя намного лучше. А Ганнибал, в свою очередь, получит возможность наблюдать за результатами — за тем, что появится из куколки, так сказать, появится и несомненно станет чем-то впечатляющим. Нечто, пылающее смертоносным светом, бесстрашное, безжалостное, отчаянно стремительное… и все, что нужно, — правильный толчок. С еще одной улыбкой Ганнибал аккуратно защелкивает крышки, убирает пузырьки в шкафчик рядом с пустыми и, выключив свет, бесшумно спускается вниз, чтобы в последний раз взглянуть на Уилла — и полюбоваться следами сегодняшней схватки. Уилл по-прежнему лежит, свернувшись на диване, погруженный в глубокий, но беспокойный сон, и выражение лица Ганнибала на мгновение смягчается. Скоро, — думает он, и в этом — и угроза, и обещание. Хотя разница между ними не так уж велика: и то, и другое — про постоянство и преданность избранной цели… убийца и мученик одной и той же страсти. Без сомнения, поначалу Уиллу будет нелегко. Самопознание — болезненный процесс для любого, кто обладает хотя бы толикой его интеллекта и чувствительности, и все же иного выхода нет. Ведь постоянное отречение от своей истинной сути — один из страшнейших актов насилия, какое только можно над собой совершить; и если для принятия этой истины и переживания любой боли потребуется смелость и стойкость, награда все равно куда желаннее и выгоднее этой постоянной агонии, бессмысленного отрицания. Уилл беспокойно вздрагивает, будто ощущая тяжесть этого взгляда, и Ганнибал делает шаг ближе, чтобы разглядеть его лицо. Это выразительное лицо с хрупкими чертами, обрамляющее великолепный разум. Такой прекрасный ум — даже если сам Уилл видит его искаженным, ущербным, чудовищным, оправдывая лишь полезностью. Он еще не понимает возможности вдохновения, что можно не просто выживать — а жить. Но я могу показать тебе, — с холодной решимостью думает Ганнибал. Он в последний раз оборачивается, задерживая долгий взгляд, а затем закрывает дверь, оставляя Уилла в безопасности внутри, и бесшумно уходит.