Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

«ШОКИРУЮЩИЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ ОБ УБИЙСТВАХ ОМЕГ: АГЕНТ ФБР В КОНТАКТЕ СО СКУЛЬПТОРОМ?»

      

Фредди Лаундс

В новом ошеломляющем повороте событий «TattleCrime» официально подтверждает: обезумевший убийца омег, известный как «Скульптор», повысил ставки и вышел на прямой контакт с ФБР. Точнее — с одним конкретным агентом: любимцем «TattleCrime», независимым профайлером Уиллом Грэмом, чьи инициалы были обнаружены на визитной карточке, оставленной на теле последней жертвы.

      

Эксклюзивный источник в ФБР подтвердил, что загадочное послание адресовано именно Грэму, однако тема остается крайне щекотливой: «все понимают, что это обращение к нему, но открыто обсуждать это никто не решается. Это как слон в комнате — факт, что маньяк выбрал для контакта именно нашего сотрудника. Мысль не из приятных».

      

Несмотря на впечатляющий послужной список Грэма в раскрытии громких дел, «TattleCrime» неоднократно выражал сомнения в его психологической стабильности. И теперь сам Скульптор подтверждает наши опасения, выбрав его человеком, с кем хочет установить контакт, — возможно, ФБР стоит задаться тем же вопросом…

      

* * *

              Джек с силой ударяет ладонью по столу — резкий звук, подобный выстрелу, эхом разносится по напряженной тишине кабинета. — Вот что мне интересно, — тихо говорит он, — как она об этом узнала? Его голос намеренно мягок, но в этой мягкости сквозит обещание бури; он медленно оглядывает присутствующих, и в ответ раздается неловкое шарканье — все резко начинают дружно рассматривать свои ботинки. — Искренне надеюсь, — продолжает Джек тем же угрожающим тоном, — что тот, кто слил информацию, уже наслаждается своим гонораром от «TattleCrime». Советую получать удовольствие, пока есть возможность. Потому что когда я найду виновного — а поверьте, я этим займусь — я лично позабочусь, чтобы он больше никогда не работал в правоохранительных органах. — С вашего разрешения, сэр, — говорит Скиннер, — информация могла попасть к ней не от членов оперативной группы. — Его голос пропитан привычным самодовольством, настолько неуместным в данной ситуации, что несколько человек удивленно поднимают на него глаза. — Посторонний мог рассказать, а она приплела «источник в ФБР» для солидности, — добавляет Скиннер. — Или сама догадалась? — О, я уверен, вы правы, мистер Скиннер, — отвечает Джек с убийственной иронией. — Несомненно, мисс Лаундс в одиночку проникла в тщательно охраняемое и засекреченное федеральное расследование благодаря своей проницательности, без посторонней помощи. Наверное, она уже даже знает, кто Скульптор. В самом деле, почему бы не пригласить ее участвовать в расследовании? С такими-то детективными способностями она должна возглавлять «ОГПДС». — Я просто говорю, сэр, — протестует Скиннер и за пару слогов переходит от самодовольства к обиженной праведности, — журналисты постоянно что-то выдумывают ради кликбейтных заголовков. — Он машет руками остальным, явно изображая «нучеяправ?». — Они всегда привирают. Это их хлеб. — Но она же не выдумала этот факт? — рявкает Джек. — И, если только она не проникла на место преступления, убедительно прикинувшись кем-то из вас, единственный способ, которым она могла об этом узнать, — кто-то в этой комнате рассказал ей. — Согласен, — говорит Прайс. — У нас утечка внутри ФБР. — Джек одобрительно кивает, а Прайс барабанит пальцами по столу и недовольно хмурится. — И этот кто-то не только поставил под угрозу важное расследование, но и проявил полное неуважение к коллеге. — Все в порядке, — впервые за все собрание говорит Уилл; все тут же переключают внимание с Скиннера и поворачиваются на него. — Мне все равно. По крайней мере, на то, как это касается меня. Но Прайс прав: это вредит расследованию. — Прайс всегда прав, — парирует Прайс, и Уилл на секунду кривит губы в подобии улыбки. — Это возмутительно, — ядовито Джек говорит. — И кто бы ты ни был… — он делает паузу и медленно оглядывает всех, давая прочувствовать вес этих слов. — Кем бы ты ни был, ты будешь разоблачен и ответишь за содеянное.              

* * *

              — Ну и дела, Уилл, — Сименс задерживает его после совещания, пока остальные собирают вещи и расходятся по кабинетам. — Отстой, конечно. Мне правда жаль. — Спасибо, — отвечает Уилл, стараясь не встретиться с ним взглядом. — Если захочешь поговорить… Ну знаешь? Говорят же, одна голова хорошо, а две — лучше… Хотя, может, не лучшая аналогия в данном случае; даже если поделишься, все равно проблема огромная. Ну, нет, я про… Ну, ты понял. Но, в общем, если захочешь поболтать?.. — Спасибо, — повторяет Уилл, изо всех сил стараясь, чтобы в этот раз прозвучало более искренне, чем раньше. — Учту. — Тогда супер, — радостно говорит Сименс и, кажется, воспринимает этот неохотный ответ как полный карт-бланш. — Может, кофе? Сходим за кофе? — Боюсь, сейчас нет времени, — отвечает Уилл, начиная лихорадочно перебирать бумаги. — Нет? — Нет. — На себя время найти всегда можно, — Сименс произносит это с пафосом рекламного ролика, что почти смешно. — Это важно. — Да… я знаю, — говорит Уилл. Это был бы ролик чего-то чуть жалкого, и пришлось бы очень постараться, чтобы убедить зрителя купить это. «Щипчики для стрижки ногтей на ногах и шампунь против перхоти: потому что на себя время найти всегда можно». — Понимаешь, со мной такое случалось и раньше, — добавляет он, пытаясь звучать благодарным. — Я уже привык не принимать это слишком близко к сердцу. — Ты настоящий герой, Уилл, — отвечает Сименс тем же искренним тоном, совершенно не осознавая, что только первая часть утверждения Уилла соответствует действительности. — Я правда восхищаюсь тобой. Уилл неловко улыбается, затем поднимает портфель и жестом, словно из пантомимы, показывает на дверь, изображая спешащего человека. — Еще одна лекция сегодня? — кокетливо спрашивает Сименс. — Они всегда такие информативные. — Ты… смотришь их? — спрашивает Уилл, едва скрывая ужас. — О да, — с гордостью отвечает Сименс. — Я всегда смотрю за всем, что ты делаешь. — Я-я-ясненько, — тянет Уилл, мысленно молясь, что это не значит буквально за всем (…особенно если через бинокль и/или прибор ночного видения). — Понятно. Ладненько тогда. — Надеюсь, ты не против, — торопливо добавляет Сименс. — То есть, конечно, я не пойду, если ты предпочитаешь, чтобы я не ходил? Я бы никогда не хотел доставлять тебе дискомфорт, Уилл. Просто твоя работа так впечатляет, и, хотя у меня много опыта по юридической части, мне хотелось бы улучшить понимание криминалистики. Я знаю, что не обязан, и это не входит в мои должностные обязанности, но… — он с надеждой делает паузу, возможно, ожидая предложения о личной встрече, которое Уилл, прищурившись, твердо отказывается делать. — Я подумал, если уж есть шанс учиться у лучших. — Извини, — отвечает Уилл, стараясь звучать, будто ему реально жаль, — но у меня есть время учить только настоящих стажеров. — О, ну что ж, не беда, — говорит Сименс. Он испускает легкий вздох сожаления — мягкий и воздушный, словно сдутый шарик. — Ничего, Уилл. Но если у тебя когда-нибудь найдется немножко время… — Конечно. — И, если когда-нибудь захочешь обсудить статью в «TattleCrime», просто позвони. — Обязательно, — говорит Уилл, потихоньку продвигаясь к двери. — Пока, Уилл, — добавляет Сименс. Он даже игриво машет пальцами в кокетливой имитации прощания, и Уилл чувствует, как в нем борются два желания: либо истерически захохотать, либо ударить его портфелем по ручонке с криком: «боже, да ты издеваешься?». В итоге он находит компромисс — улыбается с уровнем неловкости, достойным оперной сцены, — затем разворачивается и выскакивает из переговорки в лабораторию, где, возможно, его ждет новый повод для депрессии, но по крайней мере никто не будет кокетливо махать ручищами, как южная красавица с веером из страусиных перьев. Прайс и Зеллер уже там и молча смотрят на него с сочувствием, когда он заходит. — Не смотрите на меня так, — говорит Уилл, раскладывая отчеты коронера в аккуратные стопки. — Никто не умер. — Ну, вообще-то, — начинает Прайс, — если почитаешь эти… — Да, ладно — хорошо. Но что касается статьи, мне правда все равно. — Это звучит довольно убедительно, и Уилл мысленно хвалит себя. В конце концов, если повторять это достаточно часто, может, оно станет правдой? — Хорошо, — говорит Прайс. — Рад, что тебя это не задело. Но все равно жаль, что тебе пришлось с таким столкнуться. Тебе это совсем не нужно. — Не так уж все и плохо, — неопределенно отвечает Уилл. — Бывало и хуже. — Хотя последствия этого «хуже» настолько мрачные, что он тут же жалеет, что сказал это, несмотря на то, что это чистая правда. Может, стоит просто стандартно представляться так на первой встрече: «привет! Меня зовут Уилл Грэм, и вы должны знать, что я постоянно имею дело с чем-то похуже». — Джек найдет того, кто слил информацию, — утешительно добавляет Зеллер. — А затем порубит на мелкие кусочки и скормит Кейд Пернелл. — Именно, — соглашается Прайс. — И ты же знаешь, что это неправда, да? Та часть про «слона в комнате»? Большинство просто решило, что инициалы — совпадение, и я точно никогда не слышал, чтобы кто-то предполагал, что убийца из каких-то своих личных зловещих мотивов хочет связаться с тобой лично. — Конечно, — говорит Уилл. И снова он впечатлен тем, как убедительно звучит, хотя внутренний голос настаивает, что Прайс ошибается — именно так все и думали, и не в последнюю очередь он сам. — Тот, кто слил инфу, говорил прямо из прямой кишки, — твердо добавляет Прайс. — Буквально вещал из сфинктера. И судя по знанию дела, подозреваю, у него сфинктеров явно больше одного — хватило бы на целый анатомический музей. Или даже на выставочный зал, будь на такие вещи спрос, — он замолкает, заметив, как Уилл и Зеллер уставились на него с приоткрытыми ртами. — Настоящая сфинктерная эмпория, — торжествующе заключает Прайс. — «Сфинктерная эмпория», — с каким-то благоговением повторяет Зеллер. — Именно, — кивает Прайс. — И, поскольку природа щедро одарила Уилла избытком мозговых клеток, я уверен, он не станет всерьез воспринимать бред того, кого она столь же щедро наградила избытком сфинктеров. — «Его», — поправляет Уилл. — Не «ее»? Значит, ты сужаешь круг подозреваемых. — Да. Как, полагаю, и ты. — Можно сказать и так. — Профессиональная зависть — ужасная штука, — многозначительно замечает Прайс, когда костлявая тень Скиннера вприпрыжку мелькает за дверью. — Но, как мы говорили, Джек докопается до сути. — Да, забей, Уилл, — советует Зеллер. — Никто не воспринимает «TattleCrime» всерьез. За дверью силуэт Скиннера начинает приближаться к лаборатории, и Зеллер резко обрывается на полуслове, наблюдая, как тень становится четче и больше, пока наконец дверь не распахивается, материализуя самого Скиннера. — Передай-ка мне набор измерительных калиперов, Уилл, — небрежно просит Прайс. — Кажется, они начали заедать. — Джентльмены, — объявляет Скиннер, вечно неспособный поздороваться ни с кем из них менее формально. — Надеюсь, я не прерываю? Учитывая, что его тон ясно дает понять, что его это нисколько не смутило, даже если он и прерывает, никто даже не утруждается ответом, и Скиннер с бессмысленным самодовольством поправляет лацканы пиджака, затем, размахивая тощим пальцем в сторону Прайса, разражается напыщенной тирадой о необходимости подготовить свежие экземпляры токсикологических отчетов к утру. — Документооборот уже полностью вышел из-под контроля, — заключает Скиннер с обвиняющим жестом. — Вам прекрасно известно, насколько сложным будет это дело в суде. — Ключевое слово здесь «будет», — язвительно парирует Прайс. — Давайте сначала поймаем преступника, а? Лицо Скиннера, всегда слегка пятнистое, начинает набухать и наливаться кровью, неприятно напоминая солонину, а Прайс добродушно улыбается и возвращается к загадочным манипуляциям с новыми калиперами и стальным подносом, добавляя: — Беспокоиться о суде будем, когда появится повод идти в суд. — Доктор Прайс, вы проявляете поразительную наивность. — Согласен, — вежливо отвечает Прайс. — Вероятно, так и есть. Скиннер на несколько секунд теряет дар речи, затем обвиняюще оглядывает Зеллера и Уилла как молчаливых свидетелей, прежде чем снова повторить требование об отчетах — похоже, исключительно потому, что больше не знает, что сказать. — Вы получите их, когда они будут готовы, — отвечает Прайс. — Ради всего святого, попридержите лошадей. Да всю ферму попридержите. Или любая другая сельскохозяйственная метафора, какая вам по вкусу. Но эти отчеты крайне сложны, и мы с мистером Зеллером не можем просто магическим образом материализовать их по вашему графику — излишне, к слову, рьяному. — Я не отрицаю сложности, — огрызается Скиннер. — Но это не должно мешать эффективности. Вы забываетесь, доктор Прайс, я прошу не вашего разрешения, а сотрудничества. — Прайс бросает на него взгляд, ясно говорящий: «и вы его получите — но лишь когда мне и только мне заблагорассудится». — Напомните, кто сказал: «меня меньше волнует, кто мне разрешит, чем кто посмеет мне помешать»? — не унимается Скиннер. Фраза настолько напыщенная, что у Прайса начинают незаметно подрагивать губы. — Доктор Дум? — вежливо предполагает Уилл. — Минг Безжалостный? — добавляет Зеллер. — Джон Эдгар Гувер, — торжественно объявляет Скиннер. — Полагаю, не стоит напоминать, что он основал ФБР. После этого заявления воцаряется долгая пауза. — Ну, продолжайте, — говорит Прайс. — Вы ждете, что мы сделаем реверанс? — Мне нужны эти отчеты, — резко бросает Скиннер. — Не заставляйте меня обращаться к агенту Кроуфорду. — И вы их получите, когда я закончу, — так же резко отвечает Прайс. — Похоже, этот разговор движется по кругу. Скиннер поджимает губы, затем поворачивается к Уиллу, бросая на него презрительный взгляд, от которого у того неприятно екает в груди, несмотря на все усилия сохранить самообладание. — А ты постарайся сильно не высовываться после сегодняшнего утра, — язвит Скиннер, явно задетый неподчинением Прайса и ищущий, на ком сорвать злость. — Такая огласка от «TattleCrime» может стать катастрофой для расследования. Учитывая, что он, скорее всего, и есть источник утечки, эта показная искренность в словах вызывает еще большее беспокойство: либо он на редкость искусный лжец, либо настолько неуравновешенный, что его неприязнь к Уиллу полностью затмила профессиональное суждение. — Вообще-то, высовываться, чтобы составлять профили, — это прямая обязанность Уилла, — резко замечает Прайс. — И винить меня в этом вряд ли стоит, — добавляет Уилл, не отводя глаз, несмотря на отвращение и внутренний позыв отвернуться. — Советую направить возмущение на того, кто слил информацию. — Твоя странноватая репутация явно не помогла, — ядовито парирует Скиннер. — А, Уилл? Прямо подливание масла в огонь. К своему бесконечному раздражению, Уилл понимает, что найти ответ на эти слова не может; Скиннер покашливает и снова поправляет лацканы пиджака в наступившей тишине, будто не замечая трех пар глаз, сверлящих его ненавидящими взглядами. — Отчеты, доктор Прайс, — бросает он на прощание, уже поворачиваясь к выходу. — Чтоб были на моем столе как можно скорее, не заставляйте меня повторять. — Честное слово, — едва Скиннер выходит из лаборатории, Прайс шипит сквозь зубы, — мне так хочется дать этому типу в лицо. — Почему в лицо, — спрашивает Уилл, пытаясь за шутливостью скрыть, как ему неудобно. — Может, сразу по яйцам? — Хорошая мысль, — говорит Прайс, яростно кивая. — Очень резонная и хорошо сформулированная. И, хотя я обычно выступаю за то, что перо сильнее меча, судя по выставке ручек в его пиджаке, мистер Скиннер явно неравнодушен к перьям, так что придется обойтись мечом. — Разве что проткнуть ему этим пером череп, — полезно подсказывает Зеллер. — Эй, Уилл, ты как? — В порядке, — автоматически отвечает Уилл. — Не обращай на него внимания. — Не буду. — Он лузер. Просто завидует. — Ага. — Что ж, сегодня в этой лаборатории больше никаких токсикологических анализов, — заявляет Прайс, швыряя бумаги, которые требовал Скиннер, в картотеку и с вызовом захлопывая ящик. Уилл слабо улыбается и снова принимается бесцельно перебирать свои отчеты, пока Зеллер не повторяет его имя, заставляя поднять голову. — Я хотел сказать тебе раньше, — говорит Зеллер, — но вчера тут был парень, спрашивал о тебе. Уилл на несколько секунд замирает, затем начинает перелистывать страницы чуть быстрее. — Да? — равнодушно спрашивает он. — Кто? — Имя не назвал. Просто сказал, что старый друг. К своему отвращению, Уилл замечает, что у него дрожат руки, и прижимает ладони к столу, чтобы скрыть дрожь. — Как он выглядел? — Ну, даже не знаю. Просто… парень. — Высокий? Низкий? — Довольно высокий. Выше тебя. Уилл сглатывает и нервно облизывает губу. — У него был австралийский акцент? — Нет, он американец. — А, окей, — Уилл заметно расслабляется. — И что ему было нужно? — Как я сказал — просто искал тебя, сказал, что старый друг. Я, честно, подумал, может, это журналист, поэтому сказал, что мы не разглашаем информацию о сотрудниках Поведенческого отдела. А этот саркастичный козел ответил: «что, даже не можете подтвердить, что они тут работают?». Не пойми неправильно, — поспешно добавляет Зеллер, наконец замечая напряженную осанку Уилла и ошибочно истолковывая ее. — Он не выглядел угрожающе, вообще ничего такого. Если бы он показался мне опасным, я бы вызвал охрану. — Конечно, — говорит Уилл. — Спасибо. И ты прав — похоже на журналиста. Со мной уже пытались разыгрывать «старого друга». — На прошлом месте работы? — Да. — Сработало? На самом деле, тогда коллеги тоже раскусили обман, но, заметив тень надежды на лице Зеллера, Уилл выбирает доброту вместо правды: — Да, к сожалению. Так что я очень рад, что ты оказался умнее. Зеллер сразу же расплывается в улыбке — что, в свою очередь, радует Уилла, ведь он хотя бы смог кого-то порадовать; тем временем Прайс лихорадочно носится по лаборатории, сгребая все оставшиеся токсикологические отчеты, чтобы отправить их в ссылку к собратьям в картотеку. — Пожалуй, я пойду, — говорит Уилл, внезапно ощутив ужасную усталость. — Если этот парень вернется… скажи, что я не хочу с ним говорить. — Без проблем, — отвечает Зеллер. Он подхватывает последний отчет и молча трясет им перед Прайсом. — А вот и ты, проказница, — ликует Прайс, хватая бумаги. — Марш в ящик. Уилл улыбается им обоим, медленно завязывает шарф вокруг шеи и собирается уходить, неприятно понимая, что на задворках сознания поселилось новое ощущение колющего страха, присоединившись к уже существующему. Затем он корит себя за паранойю, фатализм и склонность надумывать проблемы там, где для них нет причин. Ведь никаких оснований для беспокойства действительно нет — тот парень почти наверняка был журналистом. И главное — это определенно был не Эндрю.

* * *

              Хотя на улице еще день, уже почти стемнело, холодный, сырой воздух оставляет металлический, першащий привкус в горле. Через дорогу Уилл видит, как загораются первые уличные фонари, а рядом — что он сначала принимает за необычно большое количество фар. Но, когда он открывает дверь и слышит гул голосов, его охватывает ужас: это оборудование съемочных групп. Едва он выходит из здания, как на него набрасываются, завывая, словно стая шакалов, с камерами и микрофонами, будто рыцари, выставляющие напоказ оружие перед турниром. — Это он! — кричит кто-то. — Вот он! Вот он! И с этих простых слов все и начинается. — Эй, Уилл! Уилл! Правда, что у вас есть прямая связь со Скульптором? — Почему он отправил послание именно вам, как думаете, Уилл? — Можете прокомментировать слухи, что он писал вам письма последние несколько месяцев? — Он, кажется, считает, что у вас есть что-то общее, — раздается голос чуть настойчивее остальных, и Уилл замечает вспышку ярко-рыжих волос и понимает, что, конечно же, это Фредди. — Иначе почему бы он выбрал именно вас? — Да, почему он связывается с вами, Уилл? — кричит кто-то еще. — А не с кем-то выше по званию? — Мне нечего вам сказать, — резко отвечает Уилл, — кроме того, что он не писал мне писем, и нет доказательств, что карточку оставил именно он. — Но ваши коллеги из ФБР думают иначе. Они в панике, не так ли, Уилл? — Напротив, — сквозь зубы говорит Уилл, изо всех сил стараясь не терять самообладание. — Для таких личностей совершенно нормально выходить на связь со следствием или прессой, просто нет никаких доказательств, что это произошло в данном случае. Он понимает, что эта мини-лекция противоречит его же решению ничего не говорить, и, стиснув зубы, пробивается сквозь толпу к машине, чтобы как можно быстрее скрыться. Даже когда он уже едет, их крики «Уилл, Уилл, Уилл» все еще звучат ему вслед, поэтому он включает радио, пытаясь заглушить этот навязчивый хор, но через десять минут его имя все еще звенит в ушах, будто эхо, даже учитывая, что репортеры уже далеко позади. Новостная станция принимается обсуждать последнее убийство Скульптора, и, переключившись, он слышит то же самое, и в конце концов просто выключает радио и доезжает в тишине. «УиллУиллУилл»… если повторять без пауз, звучит как зловещий шепот, будто шум моря в ракушке, когда подносишь ее к уху. Он ловит себя на том, что избегает смотреть в зеркало заднего вида, словно боится увидеть в нем Темное Отражение, и тут же злится на себя за то, какой он истеричный и глупый. Доехав до дома, Уилл повторяет свои обычные ритуалы: запирает двери на все замки, кормит собак и плюхается на диван в гостиной, чувствуя невыносимое беспокойство и одиночество. Телефон давит ему в бедро, и он вытаскивает его, кладет на стол — но сам вид устройства как символа общения лишь болезненно подчеркивает, как сильно ему не хватает кого-то рядом и как это все усугубляет. Он не может не мучить себя мыслями, что большинство людей в такой ситуации поделились бы переживаниями с любимым человеком. «Милый, — сказали бы они, — ты не представляешь, какой у меня был день…» Хотя, если честно, мало какой альфа воспринял бы проблемы омеги всерьез — даже такие, как у Уилла. Эндрю, например, хоть никогда и не говорил «не забивай свою милую голову» напрямую, но и поддержкой не отличался; обычно все ограничивалось фразой: «зачем переживать, солнышко? Скоро ты будешь жить со мной, и тебе вообще не придется работать». Позже, когда стало ясно, что Уилл не собирается бросать работу (и уж тем более съезжаться), тон сменился с покровительственного на откровенно враждебный, потому что, по мнению Эндрю, у омег не должно быть забот важнее, чем хорошо выглядеть для своего альфы, вести себя покорно, целыми днями валяться в дорогом доме и всегда быть готовым раздвинуть ножки по первому зову. Уилл тихо рычит при этом воспоминании, а затем замечает, что уже под корень сгрыз ноготь большого пальца на правой руке, так что переключается на левую и откидывает голову на спинку дивана. Одна из подушек все еще лежит так, как ее положил Ганнибал, и Уилла охватывает внезапное, почти унизительное по своей силе желание поднять ее и прижаться к ней. Боже, этот злоебучий день. Он все тянется и тянется, мучительно долго — еще даже не вечер, до ночи далеко, и Уилл понятия не имеет, чем заполнить оставшиеся часы, прежде чем наконец сбежать в забытье сна. Он смотрит на телефон и словно со стороны наблюдает, как его рука медленно тянется к нему, затем опускает, снова поднимает, пару секунд бесцельно вертит в пальцах, как дирижерскую палочку, пока, наконец, не делает глубокий вдох и не нажимает кнопку вызова, не дав себе время передумать. Ганнибал поднимает трубку после второго гудка. — Привет, это я, — говорит Уилл безо всякой необходимости. — Извини, что беспокою тебя дома. Хотя вряд ли он сейчас дома — зная Ганнибала, он может быть где угодно. — Ты меня не беспокоишь. Что-то случилось? — Почему ты решил, что что-то случилось? — Потому что ты связываешься со мной, только когда тебе что-то нужно, — спокойно отвечает Ганнибал. — Что, к слову, не упрек: мне всегда приятно услышать тебя. Скорее, это повод напомнить, что ты можешь звонить и по менее серьезным причинам, чем работа. — Менее серьезным? — повторяет Уилл, ловя себя на том, что начинает улыбаться, и не совсем понимая почему. — Да, именно. Менее серьезным и более… капризным. — Ты хочешь, чтобы я был капризным? — Ах, это тебе не нравится, да? — говорит Ганнибал и, кажется, тоже улыбается. — Ты не хочешь быть капризным. Хорошо, тогда назовем это более выразительно. Скажем, импульсивным. — Как насчет «импульсивно капризного»? Можешь взять оба варианта. — Очень великодушно с твоей стороны; в таком случае, что насчет «капризно импульсивного»? — Да? — Да. Расскажи мне что-нибудь, что ты делал сегодня, чего я от тебя не ожидаю. Улыбка Уилла становится чуть шире; он откидывается на спинку дивана и вытягивает ноги. — Это на самом деле довольно сложно. — Почему? — Потому что у меня ощущение, что тебя вообще ничем не удивить. — Тогда придумай что-нибудь и посмотрим, смогу ли я отличить правду от вымысла. Уилл смеется, вытягивает ноги еще больше и шевелит пальцами, чувствуя, как начинает расслабляться. — Ладно. Я чуть не побил журналиста днем. — Правда? — Правда. — И, полагаю, ты ожидаешь, что я удивлюсь контексту? Уилл перекладывает телефон в другую руку. — Да… или хотя бы отчасти. Не уверен. Может, то, что тебя реально удивит… — …это факт, что ты его все-таки не побил. Да, именно так. Если бы ты сказал, что провел весь день, избивая журналистов, я бы ни капли не удивился. Уилл снова смеется: — Нет, вообще-то. — Нет? — спокойно повторяет Ганнибал. — Нет. Я хотел сказать не это. — Какая разница? Это же мое удивление — я могу использовать его как хочу. — Ну, в таком случае, — говорит Уилл. — Если уж ты распоряжаешься им как хочешь… В любом случае, это, наверное, прозвучит странно, но я ценю это. — Я так и думал. — Ты не знаешь, что я хотел сказать. — Знаю. Ты хочешь сказать, что ценишь, что я не воспринимаю тебя как уязвимого и хрупкого, в отличие от твоего дядюшки Джека. — Да, именно. — Но зачем мне? Ты явно не такой. — В трубке повисает легкая пауза, и Уилл живо представляет, как Ганнибал пристально смотрит ему в лицо, будь он здесь. — Хотя это не значит, что тебе не нужны общение и защита время от времени, — добавляет Ганнибал через несколько секунд. — Как и любому другому. — М-м. — Так в чем же дело? Уилл вздыхает несколько раз, но после небольшого уговора все же уступает и рассказывает Ганнибалу о статье в «TattleCrime» и подозрительных намеках Скиннера — правда, умалчивает о таинственном посетителе в лаборатории, потому что это потребовало бы рассказать и об Эндрю, а это уже слишком для одного разговора. — Джек считает, что мне не стоит принимать это близко к сердцу, — добавляет он, заканчивая. — Тогда Джек ошибается. Я считаю, тебе стоит принять это очень близко к сердцу. — Почему? — спрашивает Уилл, хотя уже знает ответ. — Потому что игнорирование подразумевает некоторый уровень пассивности и принятия, что, на мой взгляд, нежелательно. — М-м. — Конечно, я не предлагаю тебе впадать в страх. Напротив — тебе стоит культивировать состояние… предвкушения. Научиться терпеть неопределенность и развивать гибкость ума, способную воспринимать загадки и противоречия. — На самом деле звучит заманчиво, — говорит Уилл, хотя такое состояние — легкое для Ганнибала — кажется ему самому почти недостижимым. — Это полезно, — отвечает Ганнибал с легкой скромностью, подтверждая подозрения Уилла, что он в самом деле говорит из личного опыта. — В конце концов, противоположность уверенности — не сомнение, а воображение: смесь любопытства, исследования и гибкости мышления. — Ты уже не только о новостях, да? — после паузы спрашивает Уилл. — Да. — Ты имеешь в виду, действительно ли Скульптор пытается связаться со мной. — Естественно, — без тени колебаний отвечает Ганнибал. — Ты должен использовать это как возможность. Хотя маловероятно, что Ганнибал подразумевает под «возможностью» что-то иное, кроме шанса выявить и задержать преступника, в тоне этого заявления звучит что-то мягко намекающее, заставляющее Уилла подозревать, что за ним может стоять нечто большее. «Общение со Скульптором может открыть возможности для многих интересных вещей», — словно говорит этот тон, хотя Уилл не решается развивать эту мысль — несмотря на часть себя, которая в равной же степени этого хочет. Возможно, это часть, что живет в зеркале: бледная, терпеливая, наблюдающая… Он несколько раз моргает, заставляя себя вернуться к разговору, и мысленно корит себя за такую глупость. — Несмотря на твои постоянные заверения, что все в порядке, — продолжает Ганнибал, — ты все же не звучишь так, будто с тобой действительно все хорошо. — Я в порядке. Серьезно. Даже лучше, — говорит Уилл, слегка оживляясь при осознании, что это правда. — Боль сегодня почти не беспокоила. — Это хорошо. Ты доволен своим новым… как бы это назвать? Запасом таблеток? — Да, — отвечает Уилл, решая, что больше нет смысла отрицать. — Очень предприимчиво с твоей стороны. Конечно, рискованно, учитывая незаконность, но тем не менее предприимчиво. — У меня не было особого выбора. — Да, ты всегда так прямолинеен, Уилл? — задумчиво говорит Ганнибал. — И ты прекрасно умеешь искать практическую помощь. А вот удовлетворять свои эмоциональные потребности… — он делает еще одну многозначительную паузу. — Здесь уже не так хорошо. — Неправда. — Конечно, правда. Взять хотя бы сейчас: ты думаешь, что очень откровенен со мной, но очевидно, что скрываешь куда больше, чем готов поведать. — Уилл кусает губу, признавая правдивость этих слов, и замолкает, прислушиваясь к тихому дыханию на том конце провода. — Полагаю, все могло бы быть иначе, будь я сейчас рядом, — продолжает Ганнибал тем же задумчивым тоном. — Возможно, я смог бы убедить тебя довериться мне чуть больше, чем сейчас. — Еще одна пауза. — Ты позволил бы мне снова прикоснуться к тебе? Тебе так понравилось в прошлый раз. Ты очень отзывчив, Уилл. Думаю, это твой тактильный инстинкт. И то, что ты привык к прикосновениям, несущим вред, и не знаешь, как реагировать на что-то иное. Или, может, я ошибаюсь. Может, к тебе часто прикасаются с добротой? Уилл снова отвечает не сразу: слово «доброта» кажется ему совершенно неуместным для описания того вечера на диване. Затем он понимает, что в какой-то момент закрыл глаза и запрокинул голову так, что его обнаженное горло полностью открылось, и от этого осознания ему становится настолько неловко, что он тут же выпрямляется. — Ты еще здесь? — говорит Ганнибал. — Да. Я здесь. — Ты бы хотел встретиться? — добавляет Ганнибалом куда более ласковым голосом. — Я планировал посетить концерт вечером, и буду польщен, если ты составишь мне компанию. Нам необязательно обсуждать что-то, если ты не захочешь; более того, ты можешь в полной мере воспользоваться обстановкой, чтобы как можно меньше говорить друг другу. Уилл фыркает и заставляет себя выпрямиться еще больше, пока его поза не начинает напоминать скорее соискателя на собеседовании, чем падающего в обморок от восторга героя сентиментального романа (ну вот правда). Первым порывом, конечно, было отказаться, но как-то невежливо отвергать столь любезное приглашение — да и что угодно лучше, чем сидеть здесь следующие несколько часов, накручивая себя все сильнее и сильнее, пока не придет время лечь в постель и мучиться кошмарами… если вообще удастся уснуть. — Что ж, спасибо, — наконец отвечает он. — Было бы здорово. — Сможешь быть в Фестивальном Зале к семи? — Уложусь, — медленно говорит Уилл. — Без проблем. — Тогда увидимся там, — отвечает Ганнибал. Он не добавляет ничего больше, и после небольшой паузы Уилл вешает трубку, проводит руками по волосам и ругает себя за эту ненужную, невротическую нервозность из-за… ничего. Затем осознает, что даже не подумал спросить, что вообще за концерт — не говоря уже о дресс-коде — и мысленно кричит на себя снова за невероятно бездарную неуклюжесть. Ловя свое отражение в экране телефона, трудно не почувствовать легкую депрессию от того, каким бледным и придурковатым он себе кажется. — Ты мудак, — уверенно заявляет Уилл своему отражению, которое продолжает просто смотреть на него с тусклым вызовом, словно говоря ему пойти нахуй. Уилл критически разглядывает отражение еще несколько секунд, отражение критически разглядывает его в ответ — и в этот момент Уилл решает, что в жизни должно быть что-то большее, чем пялиться на себя в экран телефона, посылая себя нахуй, так что он бросает телефон на диван и мчится наверх переодеться, с трудом сдерживая смех, когда все собаки, неправильно поняв его порыв, радостно несутся следом. Придется обойтись обычным костюмом; в конце концов, от омег никто и не ждет особой изысканности и замысловатости, так что, если он окажется одет вообще не по дресс-коду, это будет выглядеть скорее наивно-мило, чем глупо. Не то чтобы это сильно утешало, особенно учитывая, что у Ганнибала аристократическая внешность, идеально сочетающаяся с вечерним костюмом, тогда как Уилл подозревает, что будет выглядеть как какой-нибудь продвинутый примат, которого уломали надеть строгий пиджак и кое-как выборочно побрили. Но что поделать — он натягивает тот самый черный костюм, который носит на все полуформальные мероприятия (и который побывал на стольких выпускных, презентациях и прочих церемониях, что, взяв пару очков и портфель, мог бы, наверное, ходить на них самостоятельно), затем проводит расческой по волосам и говорит себе, что сойдет. Конечно сойдет — это же не свидание. Просто вечер с другом, большую часть которого они проведут в темном зале, где его все равно никто не увидит. Да и Ганнибалу, при всей его аккуратности и личной привередливости, как будто вовсе и не свойственно быть снобом в таких вещах. Собаки вскакивают и радостно бросаются за Уиллом, когда он спускается вниз, и он прощается с каждой, давая различные указания вести себя хорошо и быть умничками; иногда он слегка стесняется этого ритуала, но не может перестать: он любит своих собак, и разговоры с ними, как будто они понимают, — это лишь один из способов выразить эту любовь. Затем он натягивает пальто, повязывает шарф, запирает дверь, напевая под нос и не в силах сдержать легкую улыбку при мысли, что наконец-то есть что-то приятное, чего можно ждать… И только когда он направляется к машине, хрупкий кокон счастья, выстроенный после завершения звонка, внезапно рушится, когда краем глаза он замечает то, что уверен, является темной фигурой в тени. А именно человеческой темной фигурой. Уилл делает глубокий испуганный вдох, ощущая, как один за другим все волосы на затылке встают дыбом, и он резко оборачивается, расширяя глаза от шока и с ужасом осознавая, что его сердце бешено колотится в ушах и вот-вот вылетит из груди, словно поршень, вырвавшийся из гнезда. Он автоматически лезет в карман за пистолетом, прежде чем вспоминает: конечно же, он все еще в куртке, запертой в другой части дома, а он остался один на улице с… с чем? Осознание поистине ужасает, и на несколько секунд его парализует страх, в котором единственное, что он ясно осознает, — это мучительная мысль: если с ним что-то случится, некому будет позаботиться о собаках. Именно это предвосхищающее горе в конце концов заставляет Уилла действовать и прорычать: — Если ты шевельнешься, я стреляю, — в темноту. Он притворяется, словно достает пистолет из кармана пальто, держа руки так, чтобы они были в тени и скрывали блеф. — Выходи с поднятыми руками, — добавляет он громче. Хрен знает, что он будет делать, когда этот тип действительно выйдет, но воображаемое преимущество все равно куда лучше, чем ничего, и если поверят, что у него оружие, меньше шансов, что попытаются напасть. Но из тени никто не выходит, и его слова повисают в воздухе без ответа; вообще не слышно ни единого звука, кроме собственного стука сердца в ушах и жуткого крика ночного существа с полей — того самого, что так напугало его в вечер визита Ганнибала. Двор погружен в тишину, нарушаемую лишь шелестом ветра, и, когда через несколько секунд глаза Уилла привыкают к темноте, становится ясно: там действительно никого нет. Как это вообще возможно? Первоначальное впечатление было настолько ярким, что он не может просто так отмахнуться от него, несмотря на то, что сейчас его глаза говорят об обратном, и он колеблется несколько секунд, затем делает пару осторожных шагов вперед. Ничего. Еще несколько шагов — и он вглядывается в глубину теней, сгустившихся в углах, как пролитые чернила. Все равно ничего. Ни малейшего движения, ни звука дыхания, ни шороха шагов — просто… ничего. Уилл делает еще один вдох — на этот раз такой глубокий, что ледяной воздух обжигает горло, — затем медленно выдыхает длинное облако пара. Он не может позволить себе поверить, что это могла быть галлюцинация, поэтому убеждает себя, что фигура была всего лишь игрой света, способной обмануть кого угодно, иллюзией, сотканной из всего на свете: тревоги, недосыпа и призрачного мрака двора, которого хватило бы, чтобы разжечь даже самое скудное воображение и заставить видеть призрачные фигуры посреди ночи. Он говорит себе, что едва ли возможно, чтобы кто-то стоял здесь посреди зимы в надежде, что он выйдет на улицу — сама идея нелепа, ведь если бы за ним следили, делали бы это из машины или хотя бы попытались вломиться в дом. И он хочет сказать вслух, что все в порядке, хочет провозгласить это в ночь всеуслышание для себя и всех ночных существ… но когда доходит до дела, он понимает, что не может. Потому что в глубине души, в той части себя, которую он не хочет признавать, он точно знает: кто-то здесь был. Но, несмотря на это внутреннее убеждение, перед ним не остается никаких четких действий, которые можно было бы предпринять, никаких доказательств, которые можно было оспорить, ни чего-то осязаемого, кроме шелеста ветра и пустого двора, залитого тенями. В конце концов, Уилл делает единственное разумное, что может: поворачивается спиной к темноте, садится в машину и уезжает, будто ничего не случилось. Однако хрупкое чувство облегчения от мысли о вечере с Ганнибалом рассыпается в прах, и, глядя на бесконечно зловещую ленту дороги, он не может подавить вновь накатывающий страх. Господи, просто пусть это прекратится, — думает Уилл в приступе беспомощности, хотя и не верит в Бога (и никогда не видел доказательств, что Бог, в свою очередь, верит в него), да и не уверен, о чем именно молит, потому что, хотя кажется, будто может случиться что угодно, ничего конкретного пока не произошло. Кто-то и никто, все и ничего — противоречия, достойные дзен коана. Только это не та мудрость, что печатают на магнитах для холодильника и массово выпускают на плакатах пастельных тонов, а та, что сшита из обрывков костей и лоскутов кожи, и, как ни старайся ее игнорировать, она кричит: песочные часы перевернуты, и время утекает. Тик-так, тик-так, снова и снова — пока стекло не треснет, песок не иссякнет и все не вспыхнет разом. — Нахуй все, — резко бросает Уилл, внезапно устав от собственных мыслей. За окном — визг тормозов и слепящий свет фар встречных машин; сделав несколько глубоких вдохов, Уилл прижимается к обочине и пытается вернуть себе подобие спокойствия. В голове на миг всплывают слова Ганнибала из разговора, и, перебирая их, он понимает: в них есть здравое зерно, заслуживающее внимания. «Ты бы не испугался, да?» — мысленно обращается он к образу Ганнибала — темным глазам и невозмутимому лицу. Затем он тратит еще несколько секунд, пробуя поэкспериментировать с возможностью взять все то, что его беспокоит, и попытаться заменить реакцию страха на гнев. В конце концов, омег всегда учат винить себя за свои проблемы и загонять негатив внутрь, словно занозу, вместо того чтобы направить его на источник угрозы; Ганнибал был прав, советуя обратное. Уилл идет дальше и пробует представить испуганную часть себя — не как целое, а как фрагмент. Лишь часть его «я». При мысли об этом он машинально смотрит в зеркало, и ощущение у него возникает довольно странное: осознание, что этот робкий, прячущийся аспект существует отдельно, в каком-то своем собственном пространстве, и требует защиты и успокоения от более уверенной и сведущей части. Он даже не уверен, с какой из этих личностей идентифицирует себя больше, какая из них ближе к «настоящей». Кажется, они существуют беспокойном состоянии конфликта, манипулируя и сменяя друг друга в отражении зеркала в зависимости от того, кто сегодня торжествует, а кто теряется, сбитый с толку. Они скользят в его подсознании, словно тени, невесомые и бестелесные, и их так трудно рассмотреть… тот ли это, кто искоса смотрит в зеркало, безразлично бросая вызов судьбе, или тот, кто смотрит в ответ с несчастным лицом и печальными, встревоженными глазами — пока внезапно они снова не меняются местами и уже Темное Отражение контролирует ситуацию, а испуганное «я» ускользает прочь. Но факт остается фактом: Ганнибал был прав, и противоположность уверенности — не сомнение, а воображение; а воображения Уиллу всегда было не занимать. И даже если его «я» чувствует себя потерянным и сломленным, возможно, даже не подлежащим восстановлению, оно — все, что у него есть, и он не собирается так просто от него отказываться. То «я», что обладает эмпатией, автономией, воображением, прошло через множество испытаний с решимостью и стойкостью, само прокладывало путь, устанавливало правила, не уступало никому и вышло из ужасов и невзгод прошлого несломленным и непокорным. И хотя он знает, что это состояние не продлится вечно, на эти несколько минут он перестает бояться тех, кто пытается сломить его, напасть и унизить, и чувствует вместо страха волнующую ярость. — Я с тобой, — вслух говорит Уилл испуганной части себя, пытаясь ее успокоить. А в голове, представляя Ганнибала, добавляет: «и ты — со мной». Это все еще не дает ответа, кому принадлежит Темное Отражение, и мысль о его дикой свободе тревожит… Но разве со временем все не прояснится? Противоположность уверенности — не сомнение, в конце концов, а воображение. Заводя двигатель, Уилл бросает последний взгляд в зеркало заднего вида и наконец трогается с места — готовый продолжить путь, в конце которого, как и всегда, его ждет Ганнибал.