Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Оставшуюся часть пути Уилл пребывает в мрачной решимости оставить события последнего часа позади. Однако, несмотря на все усилия, обрывки всевозможных мыслей продолжают кружиться на краю сознания с такой же назойливой настойчивостью, как ноющая боль в гнилом зубе, и в конце концов он так погружается в их анализ (то отталкивая, то снова виновато позволяя им вернуться для нового взгляда), что в итоге пропускает нужный съезд с автострады и проезжает несколько миль, прежде чем осознать ошибку. Приходится разворачиваться и пробиваться сквозь вечерние пробки с усталой решимостью пловца, борющегося с течением, после чего он совершает еще один неверный поворот на внутренней кольцевой — которая в этот час больше напоминает Внутренний Круг Ада — и в результате так основательно и бесповоротно теряется, что прибывает в Зал почти на двадцать минут позже, где в фойе, как и ожидалось, нет ни малейшего следа Ганнибала. Хотя Уилл предвидел подобный исход, разочарование все равно бьет под дых, и на несколько секунд его охватывает искренняя волна досады. Складывается ощущение, что все собравшиеся вокруг — пары или компании, и лишь он стоит здесь один, и есть что-то особенно горькое в том, чтобы находиться в этих роскошных интерьерах и быть вынужденным слышать взволнованный гул и наблюдать оживленное предвкушение вечера, который ждет всех, кроме тебя. А еще хуже — сравнивать легкое возбуждение, которое он испытывал раньше, с нынешним ощущением одиночества, и невозможно не посочувствовать себе из прошлого — буквально час назад, еще не знавшему, что его ждет лишь разочарование и чувство провала. А хуже всего — осознание, что он не смог справиться даже с таким простым делом, как оказаться в нужном месте в нужное время, и теперь вынужден терзаться мысленным образом Ганнибала, который, наверное, все это время ждал с нарастающим раздражением, прежде чем махнуть рукой и уйти. Скорее всего, он стоял примерно там же, где сейчас Уилл, сверяя часы и притоптывая ногой… но нет, он не стал бы этого делать на том простом основании, что не проявляет раздражение так банально, как все другие люди. Он просто стоял бы с той же невозмутимой грацией, что и греческие статуи у входа — и, как статуи, оставался бы равнодушным к восхищенным и заинтересованным взглядам прохожих — прежде чем развернуться и исчезнуть в глубине зала, поняв наконец, что Уилл не удосужился явиться вовремя, несмотря на договоренность аж за несколько часов. Но я хотел успеть, — сиротливо думает Уилл. — Честное слово, хотел. Хотя теперь он вряд ли когда-то получит шанс это доказать — он прекрасно знает, как высоко Ганнибал ценит границы и этикет, и что, будучи однажды подведенным, вряд ли повторит приглашение в будущем. — Сука, — шепчет Уилл себе под нос. Эти слова должны были остаться неслышными — Уилл искренне этого хотел — но от усталости и раздражения вырываются громче, чем планировалось, что мгновенно вызывает неодобрительный взгляд стоящего неподалеку пожилого мужчины в безупречно скроенном костюме, чьи усы буквально топорщатся от возмущения. Уилл с удовольствием отвечает на его взгляд, с трудом подавляя истеричное желание подойти бочком и прошипеть старому уебку прямо в лицо: «ох, приношу свои извинения, я хотел сказать самочка»; он, скорее всего, так и поступил бы, если бы не понимал, что устраивать сцену ради такой мелочи не только совершенно бессмысленно, но и именно та вещь, о которой потом будет горько сожалеть. Однако раз уж двигатель недовольства запущен, невозможно остановить его бешеный разгон по шоссе огорчений и разочарований; за эти несколько секунд Уилл чувствует себя раздавленным не только из-за провалившегося вечера, но и из-за кучи недавних моментов, когда ощущал себя уязвимым или неполноценным: каждый раз, когда подозревал, что студенты смеются над ним, когда Скиннер открыто насмехался, когда Джек выражал недовольство его работой… все эти бесконечные пращи и стрелы отвержения и неодобрения. От этой мысли плечи Уилла предательски опускаются, и на миг его охватывает настоящая паника от осознания, что он вот-вот полностью потеряет контроль. Еще хуже то, что пара альф поблизости начинает открыто на него пялиться — это не только нервирует, но и служит молчаливым укором, что виной всему его собственная небрежность: он нанес гораздо меньше спрея с феромонами, чем обычно. При этом воспоминании Уилл чувствует, как слегка краснеет, хотя, возможно, это не совсем полностью его вина: средство абсурдно дорогое, и зачем тратить его впустую, если Ганнибал и так все знает. Разве ему важно, предпочтет ли, возможно, Ганнибал его естественный запах? Нет, точно нет. Совсем нет. Да и Ганнибал сейчас не здесь, так что это вообще не имеет значения. Да бога ради, — яростно думает Уилл, — соберись, тупица сраный. Он повторяет это снова и снова, а затем даже подумывает прошептать себе вслух — отчасти потому, что ему отчаянно нужен этот прекрасный совет, но и потому, что он всерьез боится: если не возьмет себя в руки, напряжение последних дней пересилит его, и он совершит нечто по-настоящему унизительное: например, разрыдается посреди фойе, окруженный богатыми альфами в смокингах. Альфы не выносят вида расстроенных омег… они, наверное, тут же все дружно столпятся вокруг него, наперебой предлагая погладить по голове и утешить. Даже этот старый хрыч с усами и неприязнью к «сукам» присоединился бы. Господи. Лучше уж вернуться домой и попытать счастье с воображаемым сталкером; по крайней мере, хоть собаки будут рады его видеть. Охваченный внезапным желанием поскорее уйти, Уилл торопливо шарит в кармане в поисках ключей от машины — и, возможно, это предвосхищающий ужас перед толпой альф, а может, затаившийся страх после той сцены у дома, который он отгоняет, но который все еще упорно прячется в глубине его сознания, но когда кто-то кладет руку ему на плечо, он подпрыгивает так резко, что почти отрывается ногами от пола. — Боже, — выдыхает Уилл, снова чувствуя пол под ногами. — Ты меня реально напугал. Черты лица Ганнибала складываются в его любимое ухмыляющееся выражение: «ну да, очевидно». — Твою мать, как ты умудряешься двигаться так тихо? Надо бы нацепить на тебя колокольчик. — Разве их вешают не кошкам? Я полагал, ты предпочтешь что-то более собачье. В любом случае, попробуй, если хочешь. — За этими словами следует еще одна слабая ухмылка, и на этот раз Уиллу кажется, что ее можно перевести как: «и если посмеешь, малыш, я тебя прикончу». — Учту, — отвечает Уилл, с трудом сдерживая улыбку при мысли о Ганнибале с аккуратным маленьким ошейничком и колокольчиком. — Хотя можешь сам на меня повесить — ты заслужил свою месть. Прости, мне правда жаль, что я так опоздал. — Все в порядке. Ты не настолько задержался, в конце концов. — Нет, настолько. Спасибо, что подождал, а то я думал, ты уже внутри. — Конечно; я пытался привлечь твое внимание, когда ты пришел, но ты казался глубоко задумавшимся. Уилл неопределенно хмыкает в ответ, не в последнюю очередь потому, что подозревает: дело не столько в его задумчивости, сколько в том, что «привлечение внимания» для Ганнибала, скорее всего, означает стоять в углу с внушительным видом и выгнутой бровью. В общем-то невозможно представить его улыбающимся и машущим, как обычный человек. — Все равно извини, — добавляет он, когда Ганнибал снова улыбается. — Я заблудился. — Правда? На тебя не похоже. Уилл лишь пожимает плечами, ненавидя, насколько глупо звучит это оправдание, но не решаясь упомянуть о фигуре во дворе — из страха показаться истеричным. Хотя выбирать между «безмозглым» и «истеричным» не слишком приятно… Вот снова между молотом и наковальней. Он вздыхает и с несчастным видом смотрит на Ганнибала поверх очков, не осознавая, как трогательно выглядит этот жест. — Наверное, — наконец говорит он. — Я… отвлекся. — Можно узнать, на что? — Ну, знаешь, — уклончиво отвечает Уилл. — На фигню. — Ту самую «фигню», о которой мы говорили ранее? — спрашивает Ганнибал. Он произносит это просторечное слово с такой отчетливо брезгливой интонацией, будто берет его в кавычки, и Уилл невольно закатывает глаза, отчего улыбка Ганнибала на миг становится шире. — Как ты знаешь, я испытываю неизменный и живой интерес к «фигне» — и, если захочешь поделиться своей, я с радостью выслушаю. — Нам разве не пора внутрь? — говорит Уилл, и у него вдруг возникает отчетливое ощущение, что Ганнибал обнюхивает его, и он изо всех сил старается не испытывать из-за этого неловкость. — До начала еще около двадцати минут. Сколько времени тебе нужно? — Пожалуй, немного выпить можно, — говорит Уилл, слегка оживляясь. — Только бокальчик — я за рулем. — Один напиток, поглощенный второпях, — вздыхает Ганнибал. — Какая удручающая концепция. Хотя, полагаю, мы должны принимать утешения в любом виде. Он на мгновение кладет руку Уиллу на плечо, направляя его к бару, и, хотя он убирает ладонь почти сразу, Уилл остается в растерянности: он одновременно раздражен нежеланным контактом и хочет, чтобы рука задержалась еще хотя бы чуть-чуть дольше. — Проблема? — говорит Ганнибал, замечая, что Уилл нахмурился. — Хотя не знаю, зачем спрашиваю, ведь ты, конечно, будешь настаивать, что все в порядке. Уилл не может удержаться, посмеиваясь, потому что это правда, а затем делает несколько шагов вперед, чтобы придержать для Ганнибала дверь, позволяя их плечам соприкоснуться, когда Ганнибал проходит мимо. — Как и обычно, я в порядке, — отвечает он. И на эти несколько секунд кажется, что в кои-то веки все в самом деле в порядке.

* * *

              В итоге они так и не заходят в зал, предпочитая остаться в баре и продолжить разговор, пока Уилл наконец не осознает, что концерт вот-вот начнется. — Меня все вполне устраивает, — говорит Ганнибал, когда Уилл указывает на это. — Если только ты не горишь желанием пойти? Лично мне комфортно оставаться и здесь. — Конечно, — говорит Уилл, допивая бокал. — Я тоже не против остаться. — Правда, есть что-то слегка дегенеративное в том, чтобы бездельничать в баре вместо прослушивания «Реквиема» Моцарта, — добавляет Ганнибал. Он на мгновение выглядит удивленным после этих слов, словно только что осознал, что не совсем понимает, каково это — «бездельничать». — Да и Балтиморской Филармонии это не лучший комплимент. — «Дегенеративное», — с наслаждением повторяет Уилл. — Естественно, это моя вина — сам ведь предложил. Я полностью беру ответственность на себя. — Нормально, — добродушно говорит Уилл. — Я тоже перекладываю всю ответственность на тебя. — По крайней мере, полагаю, мы солидарны. — Да. Разве мы не молодцы? — Мы превосходны. — Тогда позволь принести тебе еще напиток, — Уилл снова ухмыляется. — Отметим нашу взаимную дегенеративность. — Ты, может, и отмечаешь, а я буду топить горе. Но да — спасибо. Бокал «Бароло». — Вино? Боже. Кажется, у нас тут рецидив. — Я как из той самой поговорки — упал с повозки трезвости, — медленно улыбается Ганнибал. — Но обещаю держать все свои утомительные замечания о вине при себе. — Знаешь, я с трудом представляю, как ты вообще с чего-то падаешь, — задумчиво отвечает Уилл. — Даже не могу вообразить, как ты поскальзываешься. Ты слишком… собранный. — Собранный настолько, чтобы игнорировать законы гравитации? Польщен, что ты так считаешь. — Ну, возможно, мне стоит просто толкнуть тебя и посмотреть, что будет. — Я упаду, — совершенно невозмутимо отвечает Ганнибал. — Но постараюсь сделать это максимально собранно, если это тебя порадует. — Да? Значит, технически ты только что дал мне разрешение. — Технически, пожалуй, да. Как опрометчиво с моей стороны. Это снова заставляет Уилла улыбнуться, так что Ганнибал отвечает этой своей медленной улыбкой, затем слегка откидывается на спинку кресла чуть сильнее, чтобы лучше видеть Уилла, размышляя, как кому-то удается быть таким лучезарным, живым и очень-очень обаятельным. Запах противного спрея с феромонами сегодня тоже гораздо менее заметен, и сквозь него время от времени пробивается слабый отголосок естественного аромата Уилла — чистый и ясный. Он намеренно не стал использовать спрей, или он просто выветрился за день, а Уилл забыл обновить? Обычная скрупулезность, с которой он его наносит, скорее намекает на первое, но, конечно, нельзя быть уверенным. Улыбка Ганнибала становится чуть шире, когда он позволяет себе представить краткий, но чрезвычайно приятный образ: каково было бы, окажись Уилл в таком положении, где этот спрей попросту стечет с него вместе с потом. Затем он снова фокусируется на окружении. Бар по-прежнему полон театралов, светских львиц и прочих важных персон — типичная публика для подобного вечера — и то, что большинство из них альфы, пробуждает в нем острое желание обвить Уилла, спрятав от них. Не то чтобы такая защита была нужна или желанна… сама мысль о возмущении, которое вызвала бы у Уилла попытка его защитить, забавляет Ганнибала, и он не может сдержать нежной улыбки. К тому же, если позволить Уиллу свободно перемещаться, можно насладиться зрелищем, как он решительно пробивается сквозь толпу, не оглядываясь по сторонам и не уступая ни пяди дороги, словно яркая комета, рассекающая россыпь куда менее тусклых и впечатляющих на его фоне звезд. Уилл, в свою очередь, абсолютно игнорирует альф и остается в неведении не только о том, что многие из них одобрительно на него поглядывают, но и о том, как Ганнибал (который определенно все это замечает) щурит глаза от недовольства при этом. Тем временем Уилл терпеливо ждет у стойки бара, размышляя о неожиданно приятном повороте вечера и стараясь не улыбаться слишком явно от этой мысли. Все кажется таким естественным и легким — даже головная боль и спазмы в животе не так мучают, как обычно, — и вспышка оптимизма подталкивает его наконец рассказать Ганнибалу об Эндрю. Конечно, Ганнибал едва ли сможет чем-то помочь, но сложно избавиться от ощущения, что сам факт признания каким-то образом сделает груз менее тяжелым. Уилл хмурится, пытаясь понять причину, и приходит к выводу: в Ганнибале есть что-то очень ограждающее, — что-то, что говорит о безопасности, спокойствии и защите. Затем он хмурится еще сильнее, потому что искать защиты у альфы — тоже не самая комфортная мысль, и в итоге он снова перебирает все «за» и «против» идеи поделиться или промолчать, раскладывая их по аккуратным маленьким столбцам в уме, настолько увлекаясь, что, когда подходит его очередь заказывать, напрочь забывает, что просил Ганнибал. Не может же он просто повернуться, пойти и переспросить, так что следующие несколько минут превращаются в пытку: он жестикулирует перед барменом — холеным и ухоженным, как витринный манекен, который, Уилл уверен, уже оценил его дешевую одежду и слегка безумное выражение лица и теперь гадает, как, блять, этот бродяга вообще проскользнул мимо вышибалы — и повторяет: «ну на букву “Б”!» все более нервным тоном, пока бармен полирует один и тот же бокал белоснежной салфеткой, перебирая: — «Бордо»? «Бардолино»? «Божоле»? — как зловещий винный андроид. Уилл сдается гораздо раньше и в итоге берет бокал «Мальбека» — отчасти потому что это просто забавно, но в основном потому что кому вообще не похер? В конце концов, это просто сок мертвого винограда. — О, возможно, сэр имел в виду «Бароло»? — торжествующе произносит бармен, протягивая Уиллу сдачу; Уилл в ответ с преувеличенной театральностью бросает в банку чаевых одну-единственную монетку-цент — чисто из принципа. Бармен провожает взглядом злополучный цент, затем с особым усердием протирает бокал. — Благодарю вас, сэр, — говорит он с таким ядом, что это даже впечатляет. — Всегда пожалуйста, — парирует Уилл. Он уже берет бокал и поворачивается, чтобы уйти, как вдруг его снова отвлекает раздражающе настойчивый мужской голос: — Прошу прощения! Сэр! Извините! Его визгливая назойливость и тот факт, что обращение явно адресовано ему, подразумевают необходимость хоть какого-то ответа, но Уилл все равно не реагирует сразу — отчасти потому, что никто и никогда не окликает его словами «прошу прощения, сэр» (чаще звучит что-то вроде «стой, или стрелять буду»), но в основном потому, что он этого человека вообще не знает и не испытывает ни малейшего желания это исправить. — Прошу прощения, — повторяет мужчина еще более решительно. — Да? — наконец сдается Уилл. — Я могу вам помочь? Несмотря на все старания, фраза звучит куда более неохотно, чем он планировал, — не как искреннее предложение помощи, а скорее как «даже если смогу, все равно не стану. И что ты мне сделаешь». Собеседник, похоже, это чувствует, потому что на секунду теряется, а затем и вовсе смолкает, и Уилл тут же испытывает укол вины, пытаясь выдавить более искреннюю улыбку. — Надеюсь, вы не против, что я вас отвлекаю? — добавляет мужчина с фальшивой любезностью. — Просто я не мог не заметить, что вы разговариваете с доктором Лектером. — Да-а, — Уилл мгновенно возвращается в режим «Готов Поскандалить». — Я его знаю, понимаете ли. — Понятно, — отвечает Уилл, изо всех сил сдерживая желание добавить что-нибудь язвительное вроде «мои поздравления» или «рад за вас», а то и вовсе «мне не похуй абсолютно ноль раз. Если хотите, можете попробовать сосчитать, сколько именно — ноль целых, ноль десятых раз не похуй». — Вообще-то, я знаю его довольно хорошо, — идет следующий ответ, на который Уилл едва заметно закатывает глаза, будто намекая, что ему на это столько раз не похуй, что эти «не похуй» сейчас буквально сыплются с потолка — то есть не сыплются вообще. — И вы тоже его знаете. Это заявление настолько очевидно, что Уилл даже не утруждает себя ответом. Однако невозможно не заметить, что за внешне дружелюбными манерами собеседника скрывается явная враждебность в тоне, с которым все это было сказано. Вообще, во всем его облике — от маленьких полыхающих глаз-бусинок до выхоленной бороды и суетливо повязанного галстука — и в том, как его ноги беспокойно выстукивают дробь по паркету, словно кто-то неуклюже танцует чечетку (цок-цок-цок), есть что-то невыносимо раздражающее. — Ну, я просто подойду поздороваться, — добавляет мужчина. А затем бросает Уиллу вызывающий взгляд, как бы призывая его что-то предпринять по этому поводу, совершенно не догадываясь, что Уилл как раз ломал голову, как бы спихнуть его на Ганнибала, и что пойти поздороваться полностью соответствует его цели, так что флаг в руки. Хотя Ганнибал не подает видимых признаков раздражения при виде бородатого мужчины, направляющегося к нему, в том, как он слегка сужает глаза, Уилл улавливает безмолвное убеждение, что Ганнибал был бы крайне признателен, если бы тот пошел и съебался к херам. — Франклин, — сухо произносит Ганнибал, когда они подходят к столу. — Какая неожиданность. — Надеюсь, вы не против, что я врываюсь? — говорит мужчина — Франклин — снова начиная переминаться с ноги на ногу. — Просто я увидел вашего… Он замолкает и жестом указывает на Уилла, что Уилл сразу же расценивает именно так, как оно и есть на самом деле — как неуклюжую попытку вынудить Ганнибала прояснить природу их отношений. Ганнибал в ответ одаряет Франклина своей самой загадочно-безмятежной улыбкой (подкрепленной долгим, оценивающим взглядом) и не удостаивает его ответом. — Я был у бара, — не сдается Франклин, — и столкнулся с вашим… — Да? — говорит Ганнибал. На этот раз за ответом следует взгляд настолько ледяной, что, кажется, мог бы заставить кого угодно взобраться в гору (и замерзнуть насмерть на вершине), и Уиллу даже становится жаль Франклина за то, как он только что отхватил, и, чтобы как-то поддержать разговор, он спрашивает, хорошо ли тот провел вечер. Франклин в ответ засовывает руки в карманы с таким обиженным видом, что это невольно вызывает смех, и делает вид, будто не слышит; Ганнибал, явно потерявший к нему всякий интерес, делает изящный глоток вина и начинает улыбаться. — Ты ведь никогда не перестанешь мне припоминать, да? — обращается он к Уиллу. Франклин, явно раздраженный тем, что остался за бортом локальной шутки, весь напрягается от зависти и осуждения. — Вы взяли не то вино? — вдруг выпаливает он, набрасываясь на Уилла, будто на особенно тупого пятилетку. — Как досадно. Знаю, энология может сбивать с толку, но лучше быть внимательнее — доктор Лектер очень ценит такие вещи. — Ганнибал тут же переводит на Франклина бесстрастный взгляд, отчего он ерзает и прочищает горло, прежде чем добавить уже чуть более вежливым тоном: — Он настоящий гурман. — Вообще-то, он просто упал с повозки, — говорит Уилл. Уголок губ Ганнибала дергается, в то время как Франклин открывает рот. — И энология — это наука о производстве вина, а не о его употреблении. Франклин смотрит на Уилла с туповатым удивлением, словно это кресло внезапно заговорило. — Хотя, наверное, стоило бы придумать научное название и доску почета для этого занятия, — добавляет Уилл. — Учитывая, как невероятно серьезно некоторые к нему относятся. Выражение лица Франклина теперь напоминает карикатуру на тех бет из переулка и ясно дает понять: он не только надеялся, что Уилл окажется милым декоративным дурачком, но и совершенно не знает, как реагировать на тот факт, что у него, оказывается, больше двух мозговых клеток — еще и рабочих. — Ну, возможно, — отвечает он ворчливо. — Но вы все равно перепутали марки вина. — Уверен, со временем я это переживу, — скучающим тоном отвечает Уилл. — Нет нужды так легкомысленно… — начинает Франклин, и в этот момент Ганнибал, до сих пор наблюдавший за обменом репликами с тихим развлечением, внезапно встает с кресла и выпрямляется во весь рост. Это движение исключительно спокойное и сдержанное, без намека на агрессию, но в том, как он нависает над ними обоими, есть что-то настолько внушительное, что Франклин замолкает, снова начиная шаркать и переминаться с ноги на ногу, а затем и вовсе покачивается. — Благодарю за то, что подошли поздороваться, — неторопливо говорит Ганнибал. — Но, боюсь, теперь вам придется нас извинить. От этой вежливой, но однозначной отповеди лицо Франклина мгновенно вытягивается с таким щенячьим разочарованием, что Уилл невольно вспоминает Сименса и его отчаянную жажду одобрения. — Буду с нетерпением ждать встречи с вами на следующей неделе, как обычно, — добавляет Ганнибал с обворожительной учтивостью, на что Франклин тут же оживляется, удовлетворенно вздыхая, как влюбленный пастушок, и даже, кажется, на мгновение опасно близко подходит к тому, чтобы захлопать ресницами. — Пока, — громко говорит Уилл. Франклин кивает Ганнибалу с обожанием и покорно начинает отступать, но успевает перед этим бросить Уиллу взгляд откровенной неприязни поверх бороды — настолько по-детски обидчивый, что Уилл подозревает: надо бы высунуть язык в ответ. — Это вообще кто был? — спрашивает он, когда Франклин наконец ковыляет прочь. — Мой знакомый, — отвечает Ганнибал, плавно опускаясь обратно в кресло. — Чувствую, я должен извиниться за его грубость по отношению к тебе. — Все в порядке. То есть я ценю это и все такое, но тебе необязательно меня защищать. — Я не осознавал, что защищаю, — говорит Ганнибал, делая еще глоток вина. — Однако я защищал себя — потому что есть предел тому, сколько его разговора я могу вынести за один присест, а он перешагнул этот порог крайне быстро. Уилл пытается улыбнуться в ответ, хотя и понимает, насколько, наверное, неискренней и нерешительной выглядит эта улыбка, так что он пробует еще раз — с минимально лучшим результатом. Но теперь уже сложно казаться расслабленным и веселым, потому что он только что сложил в голове обращение Франклина к Ганнибалу по титулу «доктор» и его подобострастное поведение — и осознал, что он был никаким не «знакомым», а пациентом. Конечно, в глобальном смысле это не должно иметь значения, но почему-то имеет — и очень большое; потому что, хоть Уилл и впечатлен профессионализмом и терпением Ганнибала, позволившего ему думать, будто он добровольно заводил бы дружбу с таким нелепым человеком — все ради защиты конфиденциальности Франклина, — это лишь подчеркивает неотвратимый факт: в сущности, он — Уилл — для него точно такой же. На самом деле, последствия этого поистине удручают: несомненно, если бы сейчас появился один из настоящих друзей Ганнибала, то Уилла точно так же деликатно назвали бы знакомым, возможно, коллегой… но это все равно оставалось бы лишь обозначением для того, к кому Ганнибал вынужден проявлять доброту, в отличие от того, кого он выбрал сам. Затем он слышит, как Ганнибал спрашивает, все ли хорошо, и понимает, что его недовольство на мгновение отразилось на лице. — Я в порядке, — автоматически отвечает Уилл, затем изображает более убедительную улыбку, чтобы подтвердить свои слова. Тем не менее, он все еще чувствует, как зародившееся желание рассказать об Эндрю тут же угасает, прежде чем снова скрыться в темном тайнике его внутреннего хранилища тревог и печали. В конце концов, официальная роль Ганнибала — поддерживать его профессиональную деятельность, а не интимные подробности личной жизни, и вынуждать его к откровениям на эту тему теперь кажется неуместным. Это то, что называют «избыточной откровенностью» и «слишком лишней информацией»… то, что сделал бы человек вроде Франклина, если бы их роли поменялись местами. Кроме того, даже если бы Уилл и рассказал, Ганнибал вряд ли смог бы предложить что-то практическое. В этом смысле та же нерешительность, которая заставила его избегать откровений с Джеком, теперь ложится поверх предыдущего слоя увиливаний и еще надежнее запечатывает проблему, потому что Уилл ненавидит саму мысль о том, чтобы быть объектом жалости, а учитывая, что никто не может помочь ему ничем, кроме как изменить закон или исправить его ебанутую биологию, он предпочитает страдать с достоинством и стойкостью, а не превращаться в несчастную развалюху, пока все вокруг будут стоять и жалеть его. — Я рад, что ты в порядке, — отвечает Ганнибал размеренно. — Это, случаем, не сарказм? — Вовсе нет. Просто потому, что ты превратил ответ во что-то вроде cliché, не значит, что он неправдив. Меня заинтересовало лишь то, что ты сказал ранее. — Уилл приподнимает брови, и Ганнибал слегка наклоняется вперед в кресле, так что они оказываются прямо друг напротив друга. — Тебя это беспокоит, верно? Мысль о том, что тебя будут защищать. — Не особенно, — говорит Уилл, изо всех сил стараясь не показать свое раздражение. — Не сама по себе. — Ах, понимаю… скорее, предположение, что ты нуждаешься в защите? — Да, именно: я постоянно с этим сталкиваюсь. И, как ты, наверное, догадался, это вызывает у меня желание защищаться, так что… да. Извини, что ли. — Все в порядке, если я могу позаимствовать твое любимое выражение. Я не обижен. Разве что… заинтригован. — Как мило с твоей стороны, — раздраженно бросает Уилл. Затем он тут же чувствует вину, потому что понимает, что это раздражение вызвано мыслью о том, что Ганнибал добр к нему лишь как врач, а не как друг и равный, каким Уилл хочет его видеть, и, хотя это разочаровывает, вряд ли справедливо наказывать его за то, что он не оправдывает ожиданий, которые Уилл заранее установил и которые изначально были обречены остаться нереализованными. С усилием он смягчает тон и заставляет себя расслабиться в кресле, пока снова не начинает выглядеть более открытым и непринужденным. — Просто это раздражает, понимаешь? — добавляет он после небольшой паузы. — Если омеги напористы, уверены в себе или пытаются постоять за себя, их называют назойливыми и противными и отмахиваются от них. — Другими словами: если они проявляют черты, которые были бы достойны похвалы в альфах? — Да, — отвечает Уилл, невольно удивленный, что Ганнибал так легко с этим соглашается. — Я знаю. И согласен, что это несправедливо. — Это больше, чем несправедливость. Это неправильно. — Конечно, и в теории, и на практике; но посмотри, как это все равно сохраняется. Все эти предубеждения. Они держат омег в жестких рамках — альф тоже, хотя и в гораздо меньшей степени, — и настаивают, что если наша биология развилась определенным образом, то мы обязаны прожить жизнь, служа ей. — Это чушь, — с искренней злостью говорит Уилл. — Омеги менее сильны физически, это правда, и у нас есть репродуктивные способности, которых нет у альф — тоже правда. Но это все — буквально, это единственное различие. А на основе нескольких биологических реалий построена целая система, основанная на угнетении, принуждении, лишении возможностей и «омеги могут рожать детей, а значит, им не следует делать ничего другого». Серьезно. Как будто альфы считают, что описание того, каков мир, и того, каким он должен быть, — одно и то же. — Натуралистическая ошибка. — Именно. То, что что-то естественно, не делает это правильным. — Или неправильным, — задумчиво добавляет Ганнибал. — Например, отношения между альфами часто считаются морально недопустимыми, потому что это «неестественно». Но по той же логике можно утверждать, что если смерть естественна — а что может быть естественнее смерти? — то любая попытка спасти жизнь и вмешаться в замысел природы тоже морально порочна. Видишь, что происходит, когда мы апеллируем к Матери-Природе, чтобы установить моральные стандарты? Все наши больницы закрылись бы. — Уилл слегка улыбается, и Ганнибал несколько секунд наблюдает за ним, прежде чем наклониться к нему чуть ближе. — А все наши убийцы стали бы героями. Взять, к примеру, Скульптора: он просто потворствует врожденной способности разрушать. Эта способность есть в каждом из нас. Она естественна. — В том, что он делает, нет ничего естественного, — резко отвечает Уилл. — Конечно есть, — спокойно отвечает Ганнибал. — Он подчиняется импульсам, которые большинство подавляет, взращивая их как источник вдохновения. Его ошибка лишь в том, что он делает это так безыскусно, грубо и бесцельно, — он делает недолгую паузу, скользя взглядом по лицу Уилла. — И все же ты знаешь, что бывает и обратное, не так ли? Ты сам описал это тем вечером у себя дома, говоря об убийствах Потрошителя. Описал так красноречиво, Уилл, так страстно. Ведь почему бы нет? Ты апеллировал к собственному восприятию, — пауза, и Ганнибал наклоняется еще чуть ближе. — К собственному пониманию того, что можно назвать естественным. Воцарившаяся тишина заставляет Уилла слегка напрячься, прежде чем он опускает голову, прерывая зрительный контакт. — Это не одно и то же, — тихо говорит он. — То, что ты подразумеваешь… даже близко не похоже. — Я ничего не подразумеваю, — отвечает Ганнибал. — Просто играю с идеями, — он снова бросает быстрый взгляд на Уилла, который по-прежнему неподвижно смотрит на свои руки. — Одна только мысль тревожит тебя, да? Возможно, ты больше не хочешь играть. Уилл пожимает плечами и крепче сцепляет пальцы. — Я не тревожусь. — Но это так, — отвечает Ганнибал тоном, почти пугающе мягким и ритмичным. — Ты беспокоишься, что мы подходим слишком близко к истине, Уилл? Слишком сближаемся с ней? — Нет. — Не могу сказать, что виню тебя, — продолжает Ганнибал, будто не замечая его ответа. Он протягивает руку, осторожно размыкает пальцы Уилла, затем небрежно берет его ладонь в свою и медленно проводит указательным пальцем по линии запястья, слегка склонив голову, будто перед ним нечто незнакомое и бесконечно увлекательное. — Любая близость меняет восприятие и угрожает самоконтролю, — добавляет он с почти нежностью. — Но вот еще один парадокс: хотя мы стремимся контролировать себя, быть вершителями каждой мысли и ощущения, мы также жаждем отдаться упоению потери контроля. Экстазу этого, потакая всем нашим темным желаниям. Просто еще один импульс, совершенно естественный — как, несомненно, подтвердил бы Скульптор, будь он здесь. — Но его здесь нет, а? — говорит Уилл, и в его голосе теперь звучит такая же напряженность. — Здесь только ты и я — играем с идеями. Легкая улыбка Ганнибала становится чуть шире, когда он наконец отпускает руку Уилла и откидывается в кресло. — Как бы мне хотелось узнать больше о твоих идеях, Уилл, — мягко говорит он. — О тех сокровенных жаждах и желаниях, что ты хранишь. Столь естественных и так тщательно упрятанных в глубинах твоего сознания. Я почти могу представить их, переплетающихся в искаженных, но прекрасных и искусных формах. Теперь Уилл тоже откидывается назад, задумчиво глядя на Ганнибала. — Искусных, — произносит он после паузы. — Разве ты не помнишь, что цитировал мне раньше? «Цель искусства — передавать истину вещи, а не быть самой истиной». — Разумеется. Произведения искусства — сироты: создатели порождают их, а затем оставляют на произвол аудитории, чтобы та описывала и интерпретировала их. — И ты думаешь, что можешь интерпретировать меня? — Думаю, мне хотелось бы попробовать. — Интерпретировать мои «идеи», — тихо говорит Уилл. — Мои «вдохновения»? Определить, насколько они невинны или виновны? — Вина и невинность — такие закостенелые понятия. Но разве сама мораль не всегда относительна? — Разумеется. — И потому отделяет факты от ценностей, — всего на миг загадочная кошачья улыбка мелькает на лице Ганнибала. — В конце концов, ни одна точка зрения не является полной истиной. — Я не хочу сидеть здесь и рассуждать о природе истины, — резко бросает Уилл. Его голос звучит резче и напряженнее, чем он хотел, и, хотя ему не нравится, как это вышло, сдержаться трудно — несмотря на все усилия, неумолимый ход беседы начинает выводить его из равновесия. — Нет? — говорит Ганнибал. — Тогда о чем ты хочешь поговорить? Он долго смотрит на Уилла поверх бокала, и в его тоне есть что-то, что сразу дает Уиллу понять: баланс сместился, как это уже бывало много раз, и напряжение вот-вот рассеется, уступив место чему-то более безобидному. И он не может решить, кто инициировал это — он, Ганнибал или они оба вместе, в безмолвном сговоре, делая вид, что все обычно и благопристойно, а не наполнено темными, манящими намеками, словно песнь Сирены. Тем не менее, чары, несомненно, рассеялись, и теперь Ганнибал снова просто обычный терапевт, а Уилл — коллега, низведенный до роли пациента (тоже обычной); и в этот момент он не знает, какие из их версий настоящие — или, что еще запутаннее, есть ли вообще смысл задаваться таким вопросом. — Так о чем подискутируем? — повторяет Ганнибал, кажется, очень внимательно наблюдая за ним. — О твоей работе? О здоровье? О чем-то более отвлеченном — возможно, правилах, нормах и хаосе вещей? Или, может быть, ты хочешь рассказать мне, почему каждые несколько минут бросаешь взгляд на дверь и не мог полностью расслабиться с момента своего прихода? — Я не… — протестует Уилл. Ганнибал приподнимает одну бровь. — Ну… может, немного. Но, честно, это не из-за тебя. — Я и не думал. Будь это так, ты бы мне сказал, полагаю. — Будь это так, мне бы не пришлось тебе говорить. — Имеешь в виду, я бы и так знал? Да, согласен — я бы понял. — Послушай, это ерунда, — упрямо отвечает Уилл. — Я… — В порядке. Да, знаю. Ты уже говорил. Уилл хмуро смотрит на него, внезапно устав от изысканно-утонченных пыток, составляющих манеру допроса Ганнибала. Они словно отрез шелка или бархата: соблазнительно изящные, элегантные в своих струящихся складках — и лишь когда ты уже наполовину погружен в них, понимаешь, что в швах вшиты лезвия. Он открывает рот, чтобы возразить, но тут из кармана раздается резкий звонок телефона, избавляя его от необходимости продолжать спор. Звук пронзительный и настойчивый, словно третий человек шумно требует своей доли в разговоре, и в этот момент тревога Уилла мгновенно переключается, потому что звонок в такое время не сулит ничего хорошего. У него не та жизнь, где друзья звонят ему пьяными и болтливыми посреди ночи или любовник спрашивает, как его дела. Поздний звонок означает назревающую беду, и на его лице появляются тревожные морщинки, когда он поворачивается к Ганнибалу и говорит: — Прости, нужно ответить. — Конечно, — отвечает Ганнибал, снова откидываясь в кресле. Как и можно было ожидать, звонит Джек. — Уилл? — он рявкает, и тон настолько насыщен значимостью, что сердце Уилла сжимается еще сильнее, потому что, конечно, это будет что-то плохое. — Снова, — говорит Джек, переходя сразу к делу. — Скульптор. Ты нужен здесь как можно скорее. — Снова? Так скоро? — краем глаза он видит, как Ганнибал медленно выпрямляется в кресле. — Да. Снова мужчина. — Омега? — А кто же еще, — за этим следует долгая пауза, во время которой плечи Уилла напрягаются от предчувствия, что сейчас последует нечто большее. — Мы его опознали, — наконец добавляет Джек, — и похоже… — Что? — в ответ — только молчание, и Уилл чувствует, как снова напрягается. — Что, Джек? Ответа по-прежнему не следует, и Уилл с легкостью представляет выражение лица Джека сейчас: как он хмурится в трубку, барабаня пальцами по столу. На фоне четко слышны крики и вой сирен, и удручающе просто вообразить этот хаос. Всю эту суету, визги, перебранки и Джека в центре, с его нахмуренным лбом и постукивающими пальцами. — Слушай, проще объяснить при встрече, — наконец говорит Джек. — Просто приезжай как можно скорее. Больше он ничего не добавляет, и Уилл вешает трубку, невольно вздыхая, прежде чем попытаться пробурчать извинения за преждевременное окончание вечера. — Разумеется, ты должен идти, — прерывает его Ганнибал. — Похоже на чрезвычайную ситуацию. Уилл снова вздыхает и проводит рукой по волосам, уже измученный и обескураженный одной лишь мыслью об этом. — Можно и так сказать. — Свяжись со мной, если что-то понадобится, — добавляет Ганнибал, на мгновение становясь еще более похожим на Сфинкса и невозмутимым, чем обычно. — Но, пожалуйста, помни о моих прежних указаниях, если решишь обратиться ко мне по какой-либо причине, кроме работы. Если тебе захочется, скажем, побыть капризным… Или импульсивным. Но Уилл лишь рассеянно кивает, и следующие несколько минут проходят в почти полном молчании: Ганнибал предлагает оплатить счет за обоих — а Уилл вежливо игнорирует его, оставляя на столе несколько купюр, — затем направляется к выходу, в то время как Уилл шагает вперед, слегка опустив голову. На улице он поднимает воротник, защищаясь от холода, и несколько раз топает ногой по обледеневшему тротуару, пытаясь придумать, что сказать дальше. Лицо Ганнибала, освещенное мерцанием фонарей, выглядит почти потусторонним — резкие черты, острые углы — и Уилл молча смотрит на него, охваченный осознанием, что ему просто нужно уйти, хотя почему-то это невероятно сложно. Почему так трудно? Он и сам не знает. Есть лишь ощущение, что как только он уйдет, этот момент исчезнет, реальность возьмет свое, и они больше не будут пребывать в той стране чудес, в запретном мире, который, кажется, разгорается между ними, мерцая на горизонте далеко за пределами так называемого реального мира. Если это вообще оно… Уилл не уверен; у него нет слов, чтобы все это описать. И все же чувство вины за желание вернуть этот миг переполняют его так пылко и навязчиво, что это невыносимо. — Ну, тогда спасибо, — наконец выдавливает он. — Думаю, еще увидимся. Ганнибал не отвечает, и Уилл рассеянно полукивает, неохотно поворачиваясь, чтобы уйти, но движется слишком резко и спотыкается, задев ногой обледеневший бордюр. Он не рискует в самом деле упасть, но Ганнибал все равно стремительно делает шаг вперед и хватает его обеими руками. Вместо того чтобы отпустить, он оставляет ладони на плечах Уилла, затем едва улыбается и медленно проводит ими вниз по его рукам. — Осторожнее, Уилл, — говорит Ганнибал тоном, тревожащим своей тихой интенсивностью. — Ты близок к потере равновесия. К тому, чтобы потерять контроль. Я знаю, — добавляет он, как только Уилл открывает рот, чтобы ответить. — Порой это так тяжело, правда? — Не понимаю, о чем ты, — огрызается Уилл. Его собственный голос звучит странно отдаленно, словно он говорит не из себя, и он осознает, что хочет вырваться, но не может. — Понимаешь, — отвечает Ганнибал, теперь настолько мягко и глубоко, что его голос почти похож на мурлыканье. — Вся эта тьма, ужас и сомнения. Эта работа, которую ты выполняешь так хорошо, и способ, которым ты ее выполняешь… так искусно, так смертоносно. Порой тебе кажется, что твой разум трещит по швам. У Уилла слегка перехватывает дыхание — он осознает, как все его внимание сужается до этих черных, бездонных глаз, низкого гипнотического голоса и теплого дыхания, которое теперь так близко, что касается его ресниц. Ситуация становится сюрреалистичной: бредовой, всепоглощающей, потрясающий. Неужели возможно чувствовать себя одновременно таким уязвимым и таким всемогущим, таким правым и таким неправым, испытывать леденящий ужас и жгучее желание — все сразу? На несколько исступленных секунд Уилл не может не представить, как было бы, наклонись Ганнибал чуть ближе — всего на несколько жалких дюймов — и попытался поцеловать его. Каково было бы ощутить прикосновение его губ, услышать звуки, которые они оба могли бы издать, как он поднял бы руки, чтобы вцепиться в волосы Ганнибала, возможно, потянуть их. Как его лицо оказалось бы в теплой, твердой ладони, а язык Ганнибала скользнул бы меж его губ… — Angelo Della Morte, — ласково добавляет Ганнибал. Наконец он отпускает руку Уилла и вместо этого поднимает ладонь, проводя указательным пальцем по скуле, вдоль линии челюсти, затем касается большим пальцем его нижней губы. — Ангел Смерти. В некоторых культурах ангел — воплощение праведности и милосердия; прекрасная трагедия с новшеством, вдохновением и темной, утонченной душой. А в тебе, Уилл, столько вдохновения, что ты даже не осознаешь этого. Суть того, кто и что ты есть: нечто малое, одинокое, борющееся — но с таким потенциалом к величию. Маленький дикий зверек. И все же ты никогда не видишь этого сам, правда? Я должен видеть это за тебя; я должен быть твоими глазами, Уилл, а затем поднести зеркало, чтобы ты наблюдал за преображением. Уилл снова качает головой, еще более оцепенело, чем прежде, и Ганнибал улыбается, наконец отпуская его и отступая на шаг. — А теперь ступайте, агент Грэм, — говорит он тем же мягким голосом. — Джек Кроуфорд зовет. Уилл отводит плечи, будто пытаясь стряхнуть мощь прикосновения Ганнибала, и сам делает шаг назад. Но он все еще не делает попыток уйти, и легкая улыбка вновь появляется на лице Ганнибала, когда он начинает пристально вглядываться в лицо Уилла, просто чтобы проверить, как долго он сможет выдержать. Его взгляд скользит от глаз Уилла к его губам, изучая изгиб верхней, затем нижней, прежде чем снова нежно скользнуть вверх; Уилл сглатывает, на мгновение кажется смущенным, но не двигается. Все правильно, любовь моя, — думает Ганнибал с острым приступом тоски и жажды. — Мой прекрасный мальчик. Умница. Такой яростный. Такой бесстрашный — просто позволь себе это почувствовать. А затем он и сам забывает обо всем на свете, предпочитая безмолвно скользить взглядом по лицу Уилла, пока резкий звонок телефона не разрывает напряженную тишину, заставляя Уилла вздрогнуть. Телефон продолжает звонить, навязчиво вторгаясь между ними, словно шумный надзиратель, и Ганнибал, способный мысленно ругаться на нескольких языках с пугающей беглостью, делает это в адрес Джека Кроуфорда и его исключительно неудачного выбора времени. — Мне нужно идти, — говорит Уилл, и его голос звучит странно механически, будто он в трансе. Хотя он снова не делает попыток уйти, проходит еще несколько секунд, прежде чем он наконец отводит взгляд от лица Ганнибала и достает телефон из кармана пальто. — Да, Джек, — отвечает он, и Ганнибал замечает легкую дрожь в его голосе. — Я в городе. Да. Еду. Буду через двадцать минут. Почему нет? Почему ты не можешь просто сказать по телефону?.. Поколебавшись, он бросает последний взгляд на Ганнибала, затем наконец поворачивается и направляется к своей машине. На этот раз — не оглядываясь. Ганнибал, невозмутимый очевидным отказом, остается на месте, любуясь стройным силуэтом Уилла, решительно шагающего по дороге, пока он не растворяется в вихрях темноты. С этого расстояния Уилл выглядит уязвимым — обманчиво, — будто ледяные полосы теней соревнуются, чтобы поглотить его. — Даже его скорби — радость для того, кто помнит все, что он совершил и претерпел, — тихо цитирует Ганнибал, остро осознавая, как это неприятно — быть вынужденным отпустить Уилла. На самом деле, в простоте этой ситуации есть даже некая элегантность: после жизни, проведенной в искушении судьбы, презрении к возмездию и уклонении от любой боли или покаяния, оказалось, что все, что потребовалось, чтобы сокрушить его — это хрупкий мальчик с тонкими чертами лица и прекрасным темным умом, который пришел и, сам того не зная, подверг его самому страшному наказанию из возможных. Так бесхитростно, безыскусно — и так безжалостно эффективно: просто уйти и лишить Ганнибала доступа к себе. Как вообще возможно, что один лишь взгляд Уилла способен вселить в Ганнибала беспокойное томление, которое он едва может контролировать? И все же это так. Еще один знак твоей уникальности, — нежно думает Ганнибал. Но сейчас, по крайней мере, ничего не остается, кроме как продолжать наблюдать: невозмутимо, молча, бесконечно терпеливо — и лишь неохотно повернуться, чтобы исчезнуть в собственных тенях, когда Уилл наконец скрывается из виду.