Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Уилл едет обратно в офис в каком-то ошеломленном тумане: с одной стороны, он полон непонимания, с другой — остро осознает необходимость переосмыслить только что произошедшее, но не может этого сделать, потому что последствия слишком головокружительны и подавляющи. Более того — угрожающи. Даже опасны. На самом деле его тревожит не только сама волна эмоций, но и ее интенсивность: настолько пьянящая и незнакомая, одновременно дико манящая и глубоко зловещая. Если бы у нее был цвет, это был бы яркий всплеск алого — цвет сирен, пламени и святых истекающих кровью сердец на средневековых иконах — и, бросая взгляд вниз, он почти ожидает увидеть малиновую дымку, клубящуюся вокруг машины. На самом деле признать это даже мысленно кажется рискованным взрывом и дерзкой догадкой. Но если здравый смысл и инстинкт самосохранения призывают его сопротивляться, то повиноваться этому порыву все равно невозможно. Это как искушать судьбу, как стоять на краю обрыва с закрытыми глазами, насвистывая себе под нос и засунув руки в карманы, веря, что тебя нельзя задеть — что ты неуязвим — и никогда не упадешь. Что другие могут оступиться и рухнуть в пропасть, но только не он, потому что он не такой, как все, и на него не распространяются те же правила. Он понимает, что впадает в эту веру слепо, с безрассудной и безответственной убежденностью. И все же, и все же… Именно в этот момент Уилл осознает, что снова намеренно не смотрит в зеркало заднего вида, будто боится, что Темное Отражение ждет его там, чтобы встретиться с ним взглядом, и это осознание заставляет его поморщиться от досады, прежде чем он бьет ладонью по рулю, пытаясь сосредоточиться. — Ради бога, — шепчет он себе, — возьми себя в руки. Струи дождя стекают по лобовому стеклу, заливая машину призрачным водянистым светом, фантомными стайками отбрасывающим полосы теней на лицо и руки Уилла; за окном горят фонари, машины визжат и гудят — и на несколько секунд от интенсивности всего этого ему хочется закричать. Затем ему кажется, что он действительно слышит крики, и он начинает паниковать, прежде чем понимает, что это лишь пронзительный звонок его телефона. На экране мигает имя Джека, и это наконец напоминает ему, что он вот-вот войдет в офис, полный альф, почти не использовав спрей с феромонами, поэтому он тут же хватается за эту проблему как за возможность подумать о чем-то практичном — о чем угодно, только не об отражении в зеркале и не о призрачных реках дождя. На самом деле это настолько желанное отвлечение, что превращает то, что обычно было бы неудобством, в нечто вроде облегчения, и он почти благодарен за возможность развернуть машину и сделать крюк через город, чтобы найти круглосуточную аптеку, где, скорее всего, есть нужный спрей. Оказывается, что сказать проще, чем сделать, и Уилл с неприятным осознанием наблюдает, как минуты утекают, представляя, как Джек становится все более раздраженным, прежде чем наконец находит все еще открытый магазин. Как и следовало ожидать в такое время ночи, там рыскают практически одни подозрительные и неприятные типы, и Уилл чувствует себя неуютно заметным в своем костюме, — настолько заметным, что застегивает пальто, чтобы спрятать костюм. Затем он встает в конец очереди, все это время нервно ерзая от нетерпения, и не может не подслушать разговор двух покупателей перед ним, которые увлеченно листают сайт «TattleCrime» на своих телефонах. — Еще один! — восклицает старший из двух мужчин, обращаясь к спутнику. — Уже шестой. Шестой, — он делает паузу и тихо присвистывает. — Парень прям с цепи сорвался. — Прикол, — лаконично отвечает другой. — Будь я омегой, я бы обосрался. Господи. Прикинь, за тобой охотится нечто такое? — Прям крышу сносит, — говорит второй, помоложе, не имея, впрочем, вида, будто у него есть крыша, которую можно снести. — Я слышал, для омег хотят ввести комендантский час, пока Скульптора не поймают. Уилл, который об этом не слышал, но легко может себе представить, начинает раздраженно переминаться с ноги на ногу при этой мысли. Потому что, конечно, это омегам будут советовать не выходить на улицы или даже заставят не выходить. Никто не попытается ввести комендантский час для альф, несмотря на то, что Скульптор почти наверняка один из них. — Так этим избалованным сукам и надо, — презрительно добавляет молодой. — Если бы целью были беты, всем было бы плевать. Тон его голоса звучит так решительно, будто он только что выдал невероятно проницательное замечание, и Уилл не может сдержать раздраженный вздох, который уже несколько минут рвется наружу. Хотя вдох довольно сдержанный, его достаточно, чтобы старший мужчина оглянулся через плечо, замер и пристально уставился на Уилла. — Эй! — оживленно говорит он. — Эй, я тебя знаю! Ты же… — Нет, не знаешь, — огрызается Уилл. Бесформенное, словно резиновое лицо мужчины искажается в странной смеси обиды и разочарования, что в других обстоятельствах могло бы показаться забавным, но сейчас кажется Уиллу лишь жутким и тревожащим. — Да что ты? — обвиняюще говорит он. — Остынь, приятель. Ты даже не знаешь, что я хотел сказать. — Я не тот, о ком ты мог бы слышать, — так же резко отвечает Уилл. — Приятель. Он достает телефон из кармана и демонстративно утыкается в экран, давая понять, что разговор окончен. Мужчины переминаются, бубня что-то угрожающее, но даже после того, как их обслужили, отказываются уходить из аптеки и вместо этого стоят в нескольких шагах, переговариваясь вполголоса и бросая на Уилла неприятные взгляды своими мелкими глазенками. Уилл мысленно чертыхается, глядя на них, хотя самые крепкие маты приберегает для самого себя — за то, что оказался настолько глуп, чтобы вообще попасть в такую ситуацию. Но все это только потому, что ты был там, — мысленно добавляет он, наполовину раздраженный, наполовину опечаленный, на мгновение представив Ганнибала. Покупка спрея на глазах у этих идиотов кажется каким-то ритуалом просто эпической неловкости, если не откровенного унижения, но в офис без спрея заявиться нельзя, и выбора у него нет. В последней попытке сохранить лицо он просит спрей, используя химическое название вместо бренда, в слабой надежде, что стоящие рядом мужчины не поймут, о чем речь. — Вам Феразин или Ферекс? — спрашивает фармацевт, моментально разрушая его план. — Феразин дешевле, но Ферекс действует дольше. Как и ожидалось, мужчины резко вскидывают головы, словно марионетки, и при этом зрелище Уилла накрывает знакомая тошнотворная паника — та самая, что всегда настигает его при мысли, что его могут раскрыть как омегу на публике. На несколько секунд его охватывает волна гнева на Ганнибала, хотя он и понимает, что это совершенно несправедливо; хотя трудно сказать, вызвана ли злость тем, что Ганнибала нет рядом, чтобы предложить защиту, или тем, что он вообще бы тут не оказался, если бы не соблазн побыть в обществе Ганнибала. И все равно это ничто по сравнению с тем гневом и упреками, которые он испытывает по отношению к самому себе. — Подождите секунду, — говорит он, намеренно сохраняя голос как можно более непринужденным и ровным. — Честно говоря, я не уверен, мне нужно уточнить. Затем ему приходится искать телефон, разыгрывая спектакль: якобы он звонит, чтобы узнать предпочтения несуществующего омеги на том конце провода, для которого якобы и покупает спрей; как уловка это кажется ему нелепым, но в конце концов необходимым, и он не может заставить себя пожалеть об этом — даже когда делает вид, что кладет трубку, а фармацевт сочувственно улыбается и говорит: — Да, омеги часто путаются в медицинских терминах. Бедняжки такие, для них это может быть сложновато. В следующий раз пусть лучше заранее напишет для вас, что ему нужно. Уиллу хочется сказать ему пойти нахуй, но он лишь с усилием выдавливает вежливую улыбку, засовывает спрей в карман и пытается как можно быстрее сбежать — не в последнюю очередь потому, что задержка дала тем двоим достаточно времени, чтобы сделать то, чего он боялся с самого начала: залезть на сайт «TattleCrime», найти кучу его доступных фотографий и подтвердить, что перед ними действительно Уилл Грэм. Еще не добравшись до выхода, он, конечно же, слышит крик одного из мужчин: — Эй! Я же знал, что это ты! Эй! Вернись, мужик. Сюда иди! Когда в последний раз общался со Скульптором? — Боже, это тот парень из ФБР? — раздается чей-то еще голос; Уилл теряет остатки самообладания, выскакивает за дверь и буквально бежит к машине, пока кто-нибудь не догадался броситься за ним в погоню. Сердце бешено, панически колотится в ушах, и приходится потратить несколько секунд, чтобы успокоиться и напомнить себе: благодаря фальшивому звонку никто не догадался, что он омега. Да и вообще, они не были уверены, что это точно он. Тем не менее, вся эта ситуация оставляет его взвинченным и встревоженным, и требуется еще несколько секунд самоуспокоения, прежде чем он заводит двигатель и едет остаток пути до офиса. Боже, теперь он сильно опаздывает — а значит, Джек будет злиться пропорционально задержке. Хотя что он может поделать. Вообще-то, учитывая все обстоятельства, Джек должен быть охуительно благодарен, что он вообще смог сюда добраться. Припарковавшись, он щедро обрызгивается спреем и впервые с момента ухода от Ганнибала чувствует себя чуть более защищенным. — Ты не торопился, — бросает Джек обвиняюще, когда Уилл наконец заходит. — Я думал, ты сказал, что уже в городе? — Был. Пробки просто. — Пробки! В такое время? Ты по какой дороге ехал? — По обычной, — огрызается Уилл. Джек фыркает, затем вроде бы впервые замечает Уилла по-настоящему и начинает щуриться. — Ты что, на свидании был? — Нет. — Тогда зачем костюм? Вопрос вовсе не лишен смысла, хотя Уиллу и не нравится тон, которым он задан, — не говоря уже о том, что его вообще задают. — Я всегда переодеваюсь в него, когда прихожу домой, — раздраженно говорит он. — Иначе собаки отказываются выходить со мной на публику. Джек снова фыркает, на этот раз более сдержанно, вроде как признавая, что лезет не в свое дело и получил по заслугам. — Ну, спасибо, что присоединился к нам, — добавляет он мягче. — Знаю, это неудобно. — Все нормально, — говорит Уилл, стараясь не звучать слишком мученически. — Так что у нас? И что было настолько важным, что нельзя было сказать по телефону? — «Важное» — не совсем подходящее слово, — отвечает Джек. — Скорее… сложное. Или, может, и не сложное; может, это вообще ничего. — Уилл нетерпеливо вздыхает, и Джек поднимает руки. — Ладно, прости. Не хотел быть таким загадочным. Для начала: имя Джеймс Лейленд тебе о чем-нибудь говорит? На этот раз хмурится Уилл. — Нет. А должно? — Он последняя жертва. Омега, разумеется, и найден несколько часов назад в переулке на юге. Кошелек был при нем, так что опознали сразу. Оказалось, он бывший коп. — Да? — говорит Уилл, слегка заинтересованный на том основании, что омеги в правоохранительных органах хотя и не являются чем-то неслыханным, также не являются и обычным явлением. — Да. Видишь ли, Уилл, он работал там же, где и ты. — Что, в Новом Орлеане? — недоверчиво говорит Уилл. — Что он здесь делал? — То же, что и ты, полагаю: переехал. Кстати, почему ты переехал? Кажется, ты никогда не упоминал. Поскольку вряд ли можно ответить «потому что меня заставили бы связать себя узами с полнейшим ублюдком, если бы я остался», Уилл лишь пожимает плечами, затем замолкает, задумчиво покусывая ноготь большого пальца. Идеальный ответ на связь с Лейлендом — что-то легкое, небрежное, вроде «ну и совпадение!» — только вот он не может заставить себя это сказать из-за томительного ощущения, что это вовсе не совпадение. — Имя мне незнакомо, — наконец отвечает он. — У тебя есть фото? Джек хватает манильскую папку со стола, листает ее и достает копию водительских прав, молча передавая Уиллу. — Да, теперь узнаю, — бесстрастно говорит Уилл через несколько секунд. — Он всегда представлялся Джимом, не Джеймсом. Он был детективом из убойного отдела. — Работал в отделе убийств? Необычно для омеги. — Да, — отвечает Уилл тем же монотонным голосом. — Наверное. — Каким он был? — Не знаю. Хорошим, наверное. Справлялся с работой. Люди его любили. — На самом деле Лейленд был не столько хорошим, сколько просто компетентным, и Уилл, например, определенно его не любил — но врожденное нежелание копаться в мелких обидах и критике в адрес недавней жертвы жестокого убийства заставляет его сдержаться. — Какая разница? — говорит он вместо этого. — Мы знаем, что это убийство не на личной почве. Его убили не за то, каким он был; его убили за то, что он омега. Джек замолкает на несколько секунд, и Уилл тяжело вздыхает, потому что точно знает, что сейчас последует. — Ты же понимаешь, я должен спросить… — наконец говорит Джек. — Из-за карточки? — Из-за карточки. — Контактировали ли мы, когда работали вместе? Да. По одному делу — Ричарда Блэка. — Кого? — Убийца Немезида, — говорит Уилл. — По крайней мере, так он сам себя называл. Пресса окрестила его Креольским убийцей студентов, что ему не нравилось, потому что, по его мнению, это делало его похожим на сексуального маньяка — хотя именно им он и был. — Немезида? Звучит как персонаж из видеоигры. — Немезида — это источник неизбежного поражения или падения, — объясняет Уилл. — В греческой мифологии она была богиней возмездия и мести, — он делает паузу, затем встречается с Джеком взглядом. — Блэк утверждал, что убийства были формой наказания для альф. Убивая омег, он думал, что вершит высшую месть над группой, которая издевалась над ним и объективизировала его. Только он ошибался, и большинство жертв даже не были омегами. Именно поэтому дело не получило широкой огласки. Наверное, никто за пределами штата даже не слышал о нем. — Он был бетой? — Да. И еще полным уебком. После вынесения приговора он полностью изменил свои показания и настаивал на своей невиновности. Трибунал реально воспринял его всерьез — по крайней мере, достаточно серьезно, чтобы разрешить подать апелляцию. — На каком основании? — Признание в невменяемости: ложное признание из-за временного психического расстройства. — Такое бывает, — разумно замечает Джек. — У нас в Балтиморе несколько лет назад был такой. Марк Эванс. Мы называли его Эдуардом Исповедником, потому что он являлся в участок после каждого громкого дела и утверждал, что это сделал он. Они делают это ради внимания. — Я знаю, что такое бывает, — резко говорит Уилл. — Но там все было не так. У меня нет ни малейших сомнений, что Ричард Блэк убил тех студентов, а затем придумал эту херню про альф, чтобы возвеличить себя. А через несколько недель в тюрьме решил, что ему там не нравится, и попытался выкрутиться с помощью лжи. — Какую роль играли ты и Лейленд? — Лейленд был офицером, производившим арест. Я составил профиль и список подозреваемых, но никогда даже не встречался с Ричардом Блэком лично. Единственный раз, когда я его видел, был на суде, — он замолкает на несколько секунд, слегка вздрагивая при воспоминании о том, как эти холодные, мертвые глаза следили за ним все время, пока он давал показания. — Моя роль была довольно ограниченной, если так. — Вряд ли ограниченной; звучит так, будто без тебя его бы не нашли. — Уилл лишь пожимает плечами, по своему обыкновению скромничая, и Джек многозначительно откашливается. — Тем не менее, Уилл, это странное совпадение. Очень странное: мнимый убийца омег, связанный с тобой и нынешней жертвой. — Я знаю, — мрачно говорит Уилл. — Слишком большое совпадение, чтобы его игнорировать. Надо проверить остальных пятерых и выяснить, есть ли связь с Ричардом Блэком. — Согласен, — Джек наклоняется и начинает быстро печатать на ноутбуке, периодически поглядывая на Уилла. — Так что с ним случилось? — С Блэком? Он умер в тюрьме. — И он до конца утверждал, что невиновен? — Да, клялся и божился, что мы схватили не того, — он колеблется, затем снова смотрит на Джека. — Но это не так. Нет никакой возможности, что настоящий Ричард Блэк сейчас здесь, в Балтиморе. — Ошибки случаются, Уилл. Ты сам сказал, что никогда его не видел; что, если другие офицеры ошиблись? — Ни за что, — твердо говорит Уилл. — Все сходилось. Кроме того, это бессмысленно: даже если Ричарда Блэка осудили по ошибке, какое дело до этого настоящему убийце? Зачем ему преследовать Лейленда? Или оставлять мои инициалы на месте преступления? — А зачем эти типы вообще что-то делают? — отвечает Джек. — Хотя согласен — выглядит маловероятным. — Абсолютно невозможным. С другой стороны, подражатель… — Ах да, ты уже упоминал. Все еще считаешь, что мы имеем дело с подражателем? — Думаю, это возможно. А еще думаю, что Ричард Блэк — крайне неподходящий кандидат для подражателя, хотя это все же правдоподобнее, чем если бы настоящий убийца все еще оставался на свободе. А еще возможно, что это вообще не связано с ним, и мотив Скульптора совершенно иной. По балансу вероятностей я все же склоняюсь к последнему, но проверку нужно провести в любом случае. — Я прямо сейчас кого-нибудь поставлю, — говорит Джек. — Хорошая работа, Уилл. Это лучшая зацепка, которая у нас была до сих пор. — Ну, посмотрим. — Вот тебе еще одно совпадение, — добавляет Джек, начиная собирать бумаги. — Тот парень, который крутился возле места преступления в день, когда мы нашли пятую жертву. Помнишь? Ты сказал, что он никак не мог быть хайкером. — Ага. Что с ним? — Его имя, — говорит Джек. — Браун — Мэттью Браун. Браун, Блэк. Странное сходство, а? — Да, странное, — соглашается Уилл, хотя слушает лишь вполуха. За окном слышны неизбежные крики и шум, когда толпы журналистов начинают собираться перед зданием. Они звучат так дико и необузданно — почти агрессивно в своем яростном возмущении. Почему-то на ум приходит выражение «жаждут крови», хотя уже слишком поздно для этого: кровь и так давно пролита. Кровь шестого — Джима Лейленда — за которой, без сомнения, последует кровь седьмого, восьмого и так далее. Бесконечное количество крови, которую жаждут. Он невольно вздрагивает.       

* * *

              Уилл приезжает домой так поздно, что это уже формально утро и даже скорее «рано», чем «поздно», и когда он заезжает во двор, над головой начинает заниматься рассвет. То, как он окрашивает небо в оттенки багрового и лилового, делает его похожим на нечто по-настоящему сломанное — избитое до гематом и истекающее кровью — и, хотя воздух становится менее туманным, пока дымка отступает в ожидании темноты, в этой сцене все еще есть что-то настолько гнетущее, что Уилл спешит в дом быстрее обычного. Двор совершенно пуст, и нет поводов для волнения, но, поприветствовав и накормив собак, Уилл не может удержаться от того, чтобы выпустить их и посмотреть, проявят ли они интерес к тому углу, где, как ему казалось, он видел фигуру. Конечно, несколько собак тут же кидаются туда и начинают яростно обнюхивать землю и стену, но при этом не лают и не царапаются и вроде даже довольно быстро теряют интерес — что Уилл решает принять как дополнительное подтверждение того, что там в самом деле никого и не было. Самое разумное, что можно сделать сейчас, — пойти спать. Но после нескольких часов совещаний, отчетов патологоанатомов и заявлений для прессы Уилл чувствует себя слишком взвинченным, чтобы заснуть, и в итоге достает из холодильника пиво вместе с остатками пиццы на вынос, которая, возможно, еще сойдет за съедобную, и несет все это к столу, где несколько минут сидит, уставившись в пространство. Сейчас в комнате слишком темно, чтобы видеть как следует, — только свет маленькой настольной лампы — но в этой атмосфере есть что-то успокаивающее, и ему не хочется включать верхний свет. Только мягкое свечение лампы и бледный, залитый солнцем воздух, просачивающийся сквозь щели в шторах, и Уилл посреди всего этого: бдительный и настороженный в одиночестве, словно выживший после какой-то странной катастрофы, которая усыпила всех остальных, оставив его единственным, кто все еще бодрствует, чтобы осмыслить все случившееся. Еще несколько минут тихого созерцания, и Уилл наконец достает из ящика стола дневник, осторожно кладет его перед собой и проводит кончиками пальцев по обложке. Кругом так тихо… настолько безмолвно, словно сама комната затаила дыхание. «Могильная тишина», как говорится. Хотя могилы — это еще и место, где бережно хранятся секреты, и то, что в них раскрывается, никогда не станет известно другому человеку. «Я унесу это с собой в могилу» — еще одно выражение. В конце концов, где лучше излить душу, как не в таком сокровенном и священном молчании? Взяв ручку, он наконец начинает писать.               Дорогой, так вышло, что произошло еще одно. Хотя «одно» подразумевает единственное число, а на самом деле их множество: еще одно тело в морге, еще одна опустошенная семья, еще одна причина для всех сходить с ума — еще одно, следующее за пятью предыдущими. Ты, конечно, уже знаешь об этом, но есть кое-что, чего ты не знаешь и что я не могу тебе рассказать: я знал его. Боже, звучит как упражнение по грамматике: ты знаешь, я знал, мы знаем. Не то чтобы я знал его близко или даже недавно. На самом деле кажется, что это было целую жизнь назад, словно воспоминание, принадлежащее кому-то другому. Как будто он — пережиток чьей-то чужой жизни. Что, в каком-то смысле, правда: тогда я был другим человеком. Но это не меняет факта, что я знал его, и он знал меня, а теперь и ты об этом знаешь. Знать, знал, знаю, нет. Тебе не кажется, что в этом есть какая-то ирония — как буквы в слове «знает» складываются в слово «нет»? Будто знание строится на полном незнании, если заглянуть в самую его сердцевину. Не волнуйся, кстати; я и не жду, что ты согласишься. Ты, кажется, всегда знаешь. А если и нет, то лишь потому, что изначально счел это недостойным знания, так что тебе все равно было бы плевать. В прошлых письмах я много говорил о том, чего не знаю, а сегодня хочу сказать кое-что, в чем уверен. То, что я знаю, — это то, что я заподозрил недавно, но до сих пор не был полностью уверен: лишь смутный намек, расплывчатое впечатление, которое со временем становилось все четче, пока наконец не проявилось настолько ясно, что за него можно ухватиться. Ты слушаешь? Сейчас я скажу тебе. Вот что я знаю: ты опасен. Масштаб опасности пока не определен, признаю, но сам факт неоспорим. Я знаю, что ты опасен — просто не знаю, насколько. А еще я не уверен, догадываешься ли ты, что я это понял. Ты знаешь, что я знаю? Должно быть, да. Это часть твоего замысла, правда ведь? Трудно представить, чтобы с тобой происходило что-то, что ты не контролируешь полностью, так что я могу лишь предположить, что это намеренно — ты позволил мне по-настоящему увидеть тебя. Или хотя бы начал позволять: лишь короткие проблески, словно глотки. Чего я пока не понимаю, так это как далеко все должно зайти, — но с тобой вообще невозможно быть в чем-то уверенным, потому что ты так неосязаем. Ты становишься тем, кем люди хотят тебя видеть. Я даже сравнивал тебя однажды с хамелеоном. Помнишь? Говорил, что ты используешь обаяние, чтобы слиться с окружением. Но дело не только в этом, да? Это не просто маскировка — так делают хищники. Честно, я даже не знаю, зачем говорю тебе все это. Вряд ли тебя это волнует. Или все-таки волнует? Будет ли моя реакция когда-нибудь так же интересна или важна для тебя, как твоя собственная? Так трудно отделаться от мысли, что многое из того, что ты делаешь, — просто ради собственного развлечения, будто это все одна большая шахматная партия с людьми, а я лишь одна из фигур, которую ты используешь, пока не наскучит и не выберешь другую. Ах да, шахматная доска. Я уже говорил тебе об этом — о том, как хотел быть соперником. По крайней мере, это почти не изменилось, только теперь я вижу тебя то игроком, то фигурой, а то и самой доской. Иногда ты все три роли одновременно. Наверное, для тебя это звучит странно, да? Но это правда. У тебя есть дар — одновременно занимать разные пространства. Ты интеллектуальный оборотень. Ладно, это уже точно странно. Как бы это назвать? Пластичность? Креативность? Адаптация? Все это считается достоинствами и признаком интеллекта, но хоть я и знаю многих талантливых людей, никто из них не способен на такое. Никто, кроме тебя. И вот мы снова здесь. Я сделал полный круг: от того, что, как мне кажется, я знаю, обратно к тому, в чем точно не уверен. Замкнутый круг с тобой в центре — как «нет» внутри «знает» — потому что я почти ничего о тебе не знаю. Но, в конце концов, как много мы вообще можем знать о другом человеке? Ты ведь тоже не знаешь всего. Ты не знаешь, как часто я думаю о тебе, или что ты мне нужен, или как я скучаю, когда тебя нет. Ты не знаешь, что пишу тебе вот так. Ты не знаешь, что не могу тебя отпустить. Дорогой, что еще я могу тебе рассказать? Что осталось? Ведь простая истина в том, что ты пронзаешь мой разум. Ты проникаешь в мою голову и остаешься там, и я знаю, что должен злиться на тебя за это и пытаться остановить, — но сколько бы я ни старался, я всегда понимаю, что просто не могу.

* * *

              Уилл наконец плюхается в кровать около шести утра — даже не раздеваясь, потому что снимать одежду кажется слишком сложным занятием — и просыпается ближе к полудню, чувствуя себя неприятно помятым и разбитым. На телефоне пять пропущенных от Джека, но учитывая, что он полночи провел в беготне для ФБР, Уилл решает, что ответ может подождать еще плюс-минус часок, и вместо звонка идет в душ. Затем накидывает на плечи плед, выпускает собак побегать и занимает свой привычный караульный пост у окна с чашкой кофе, размышляя о том, что сегодня на собрании команды почти наверняка снова увидит Ганнибала. На самом деле, думать о Ганнибале сейчас — это все равно что жать на синяк, чтобы проверить, насколько он еще чувствительный и как сильно болит; после нескольких секунд тревожного анализа вчерашние размышления кажутся Уиллу чужими — будто солнечный свет выбелил и обесцветил их, уменьшив наполовину их былую остроту, а пылкий всплеск эмоций теперь выглядит так, словно произошел с кем-то другим. В подтверждение этой мысли Уилл берет дневник со стола, запихивает его в ящик и решительно захлопывает его. Затем возвращается к окну, задумчиво покусывая нижнюю губу, наблюдая за привычной пляской смерти ворон. Бог знает, что творится на самом деле, но, если отбросить все гипотезы, остаются голые факты: даже если у Ганнибала и был бы момент слабости, когда он захотел бы создать узы с пациентом (чего он явно не сделал бы), и даже не испытывай Уилл столь огромных сомнений по поводу уз с кем-либо вообще (а опасения у него точно есть), это все равно было бы невозможно, потому что законное право собственности на него безвозвратно принадлежит Эндрю. Конечно, времена, когда альфы убивали друг друга из-за омег, давно прошли, но Эндрю по-прежнему ужасно жестокий и мстительный, и пусть сложно представить, чтобы он смог нанести Ганнибалу физический вред (Уилл даже усмехается от этой мысли), он спокойно может подать на него в суд — может и обязательно подаст. При этой мысли Уилл содрогается от унижения, потому что такой сценарий вполне реален. Для альф, покупающих омег, на кону стоят такие большие деньги, что любая попытка другого альфы посягнуть на них воспринимается крайне серьезно. Тем не менее, полностью игнорировать вчерашние события невозможно — да и, в конце концов, любая мысль лучше, чем размышления о Скульпторе, — поэтому в качестве компромисса Уилл старается сосредоточиться на более простых аспектах произошедшего — менее головокружительных и тревожных. Прежде всего, это его собственная внешность; теперь он с легким чувством вины вспоминает, как Ганнибал одобрительно окинул взглядом его костюм. Не то чтобы это было удивительно — Ганнибал всегда выглядит так, будто только что сошел со страниц глянцевого журнала, — и осознание контраста между ними ненадолго заставляет Уилла почувствовать себя несчастно и неловко. Затем он ругает себя за то, что вообще задумался о такой ерунде, и читает себе строгую лекцию о тщеславии и верхоглядстве, что вроде бы убедительно — ну, в каком-то смысле, но к концу все равно не избавляет его от мысли, что было бы неплохо, чтобы Ганнибал хотя бы раз увидел его не в образе «только что вылезшего из лесной хижины». Ноутбук открыт рядом на столе, и после минутного колебания Уилл подтягивает его к себе и осторожно набирает в поисковой строке: «как нравиться альфам», весь краснея и смущаясь, будто ищет какую-то запрещенку. Затем он останавливается, перечитывает фразу, решает, что она слишком прямолинейна, и меняет на: «как ладить с альфами». Не то чтобы так сильно лучше: все выпавшие сайты переполнены ужасно слащавыми советами, настолько невероятно унизительными, что Уилл, поразмыслив, приходит к выводу: он скорее умрет в одиночестве, наполовину съеденный своими собаками, чем последует хоть одному из этих советов. Стоп, что? — с тревогой думает он. — Какого хуя? Затем он вспоминает свое давнее решение всегда оставаться одиноким и что дело не в том, чтобы быть привлекательным в широком смысле, а в том, чтобы быть умным и приятным. На сайтах это называют «шиком» или «стилем», что, возможно, подходит некоторым (например, Ганнибалу), но уж точно не ему. Нет, скорее, вся фишка в профессионализме. Или, может, в том, чтобы быть притягательным… но не более. Лишь отчасти. На самом деле, вскоре Уилл чувствует, как интерес к этой затее быстро угасает, и в итоге просто роется в глубине шкафа в поисках пиджака, который выглядит чуть более презентабельно, чем его обычные вещи. Хотя как попытка выглядеть профессионально и/или привлекательно это кажется ему откровенно бестолковым, и Уилл хмурится, раздумывая, пока наконец не решает сменить рубашку на более строгую и хорошо скроенную, которую почти никогда не носит, затем несколько раз проводит пальцами по волосам. Те самые слащавые сайты назвали бы это «приданием волосам объема», но он категорически отрицает, что делает что-то подобное («объем, блять, куда деться», — обвиняюще говорит Уилл в сторону ноутбука) — он просто приводит их в более живой и здоровый вид, спасибо большое. Потом он задумывается о том, чтобы не пользоваться одеколоном, позволив проступить своему естественному запаху (ведь обоняние Ганнибала достаточно острое, чтобы уловить его даже под спреем с феромонами), и, возможно, расстегнуть пару верхних пуговиц, чтобы обнажить шею, — но отвергает обе идеи, поскольку никакой уровень внутренней херни не сможет выдать это за «профессионализм», и, к счастью, дальнейшие размышления прерывает громкий стук в дверь. Визит в такое время — да и вообще в любое время — настолько необычен, что Уилл напрягается; его первая мысль: это Джек, пышущий праведным гневом и требующий объяснений, почему Уилла нет в офисе. Хотя Джек ни за что не потащился бы сюда лично — он бы позвонил и устроил разнос по телефону. Спускаясь по лестнице, Уилл секунду колеблется, разрываясь между желанием проигнорировать стук и раздражением от мысли, что боится открыть собственную дверь. В итоге он идет на компромисс, цепляет цепочку и настороженно приоткрывает дверь на несколько сантиметров. Разумеется, это не Джек, но и, вопреки мелькнувшей было надежде, это и не Ганнибал. К своему огромному удивлению, Уилл видит на пороге не кого иного, как Сименса — он переминается с ноги на ногу, розовощекий и с сияющими глазенками, укутанный в нелепо выглядящий шарф таких ярких цветов и такой пушистости, будто его позаимствовали у дошколенка. — Привет, Уилл! — весело говорит Сименс. — Глянь только! Ты выглядишь очень… — он замолкает, а затем, слегка покраснев, бросает на Уилла взгляд поверх шарфа. — Ты выглядишь очень хорошо. Уилл несколько раз моргает, затем, прежде чем успевает себя остановить, резко бросает: — Что ты здесь делаешь? Резкость фразы однозначно граничит с грубостью, но заменить ее на что-то более вежливое невозможно, потому что, серьезно, какого хера он здесь делает? Радостное выражение Сименса начинает меркнуть, будто кто-то повернул регулятор яркости. — Я просто хотел проверить, как ты тут, — говорит он, начиная переминаться с ноги на ногу еще активнее. — Ты не пришел утром на работу. А потом, ну, было кое-что странное, что ли: пришел какой-то парень и спрашивал о тебе. Уилл чувствует, как напрягается от этих слов, хотя изо всех сил пытается сохранить спокойствие. Не паникуй, — думает он. — Все хорошо, все нормально. Но в этот момент кажется, будто небо стало мрачнее, тучи опустились ниже, свет погас, а убийство ворон снова поднимает свой каркающий хор, и даже Сименс оборачивается, чтобы посмотреть на них. — Какой парень? — наконец спрашивает Уилл, стараясь, чтобы тревога не прокралась в голос. — О чем ты? — Зеллер сказал, что он уже спрашивал о тебе раньше и, наверное, он журналист, — Сименс замолкает, затем смотрит на Уилла с осторожным сочувствием. — Может, он реально журналист. Но по моему опыту… ну, мне показалось, он похож на частного детектива. Вид у него просто был такой, знаешь. Услышав, как Сименс произносит эти слова вслух, Уилл понимает, что сам догадывался об этом с самого начала, но отчаянно игнорировал, надеясь, что все это неправда. Он чувствует, как его желудок сжимается от ужаса и паники, и, пытаясь подавить спазм, пристально смотрит в горизонт, сжимая дверную ручку, чтобы удержать равновесие. — Ты не… не попал в какие-то неприятности, да? — сочувственно спрашивает Сименс. — Я его прогнал. Сказал, что он нарушает границы федеральной собственности, процитировал ему параграф четыре точка два из уголовного кодекса. Это было совершенно не к месту, конечно, но он же не знал, — на его грустной, луноликой мордашке на миг расцветает надежда, и он снова напоминает Уиллу собачонку, ждущую ласкового слова. — Думаю, он не вернется. Но я решил, что тебе стоит знать. То есть, если кто-то все-таки нанял за тобой слежку… — Спасибо, — уныло говорит Уилл. — Я могу чем-то помочь? — Нет, — так же уныло отвечает Уилл. — Вряд ли. Сименс снова переминается с ноги на ногу, и Уилл не может не отметить про себя, как легко сосредоточиться на его нелепых сторонах, забыв, что он на самом деле обученный юрист, и, судя по тому, как быстро он распознал частного детектива, обладает куда большей проницательностью, чем ему обычно приписывают — в том числе и он сам. Фактически, в данном случае он проявил инициативу, граничащую с неловкостью, и, несмотря на очевидно дружеские мотивы визита, Уилл не может полностью скрыть резкость в голосе, когда спрашивает: — Откуда ты знаешь, где я живу? — Все в досье, Уилл, — с явным смущением объясняет Сименс. — Любой с доступом может это посмотреть. Уилл рассеянно кивает, внутренне ругая себя за то, что забыл об этом, и решая как можно скорее предпринять что-то по этому поводу. Затем он видит, как Сименс смотрит на него с надеждой, словно преданный пес, и заставляет себя добавить: — Спасибо за заботу. — Всегда пожалуйста, Уилл, — отвечает Сименс, чей метафорический хвост снова начинает вилять. — Ты уверен, что мне нечем тебе помочь? Тебя подкинуть? — Нет, все в порядке. Спасибо. Я сам за рулем. — Ну ладно, — отвечает Сименс. Он еще несколько секунд неловко топчется на месте, явно собираясь что-то выпалить, и Уилл внутренне вздыхает, наконец замечая застенчивые взгляды, которые Сименс бросает в его сторону, и внезапно с ужасом осознает, что сейчас случится. — Слушай, Уилл, — добавляет Сименс, глубоко вздохнув. — Я сейчас уйду, но перед этим хотел просто спросить… Ну… Мне просто интересно, ты сейчас с кем-то встречаешься? Потому что я подумал, может, мы могли бы, ну, знаешь, как-нибудь провести время вместе? — он замолкает и смотрит умоляюще, сложив руки, как продавец или, возможно, сборщик пожертвований, околачивающий пороги. — Если ты захочешь, конечно. Я подумал, что мы могли бы… если ты захочешь? Ох ебаный ты блять, — угрюмо думает Уилл. И, несмотря на искренние усилия, понимает, что эта эмоция на мгновение отразилась на его лице. — Я ценю, что ты спросил, — говорит он, осознавая, что подбирает слова так осторожно, что звучит неестественно и скованно. — Но… — …Но тебе бы этого не хотелось, — завершает Сименс, внезапно выглядя настолько раздавленным, что Уиллу становится искренне жаль его. — Боже, прости, Уилл. Я в таких делах ужасен. Честно, я вообще не собирался ничего говорить, но мой аналитик сказал, что мне нужно научиться лучше добиваться позитивных целей. Этот образ — образ Сименса, сидящего в пастельных тонах кабинета какого-нибудь терапевта и серьезно обсуждающего «добивание Уилла» как позитивную цель, несмотря на обреченность этой затеи, наполнен таким пафосом, что это почти невыносимо, и на несколько секунд Уилл чувствует, что они с Сименсом смотрят друг на друга с одинаковым выражением ужаса. — Это было самонадеянно с моей стороны, — несчастно говорит Сименс. — Такой человек, как ты… конечно, тебе не может быть интересен кто-то вроде меня. Не стоило мне ничего говорить. Уилл открывает рот, затем снова закрывает его и в итоге не отвечает сразу. Он знает, что его молчание не помогает — оно лишь усугубляет и без того неловкую ситуацию — но сформулировать подходящий ответ невероятно сложно: отчасти потому, что неуклюжее смущение Сименса кажется заразным, но в основном из-за того, как эта грустная сцена на пороге, несмотря на всю ее глупую обыденность, всколыхнула что-то глубоко внутри него, заставив ощутить себя по-настоящему несчастным. Ведь должно быть невозможно воспринимать Сименса всерьез, стоящего здесь с этой своей нелепой фамилией, детским шарфом и грустной луноликой мордашкой, и тем не менее во всей этой ситуации есть элемент достойного страдания, из-за которого Уилл в этот момент чувствует, что Сименс выглядит куда более впечатляюще, чем он сам. Потому что по крайней мере он спросил. Даже зная, что почти наверняка потерпит неудачу, у него хватило смелости добиваться того, чего он хотел. У него хватило смелости признать, что это вообще существует, а это куда больше, чем когда-либо удавалось Уиллу. Сименс не прятался за слоями отрицания и отговорок. Он не лгал себе и всем вокруг, в отличие от Уилла, который делает это даже прямо сейчас. Сименс несчастно пожимает плечами, словно вот-вот вообще увянет, и этого зрелища хватает, чтобы Уилл наконец собрался и сказал как можно мягче: — Все в порядке. Нет ничего плохого в том, чтобы спросить, — он добавляет после паузы в пару секунд. — Это смелый поступок. Я обычно так боюсь отказа, что даже не пытаюсь. — Да? — Сименс пытается улыбнуться. — Ты не выглядишь как человек, которого легко напугать. Вдалеке над полями убийство ворон взмывает вверх и стремительно пикирует вниз, и Уилл смотрит на них, ненадолго вспоминая старое наблюдение Джека: «Уилл Грэм живет в постоянном страхе. Это плата за его воображение». Он слегка пожимает плечами. — Это так, — говорит он просто. — В таком случае, ты отлично это скрываешь. — Спасибо, — говорит Уилл, стараясь, чтобы его голос звучал искренне. Затем следует очередная мучительно неловкая пауза, во время которой Сименс несколько раз прочищает горло и так активно переминается с ноги на ногу, будто они у него горят, а Уилл, кажется, вообще забывает о его присутствии и просто рассеянно смотрит вдаль на мечущиеся черные силуэты ворон. — Ну, пожалуй, я пойду, — наконец произносит Сименс. — Ты сказал, что зайдешь попозже? — Да. Попозже. — Ну ладно, — несчастно говорит Сименс, начиная теребить концы шарфа. — Может, как-нибудь сходим за кофе, если хочешь? — предлагает Уилл, хотя ему этого не хочется. — Ну, знаешь… как друзья. Сименс оставляет шарф в покое и засовывает руки в карманы, а на его круглом лице на мгновение мелькает печальное выражение. — Спасибо, — наконец говорит он. — Я бы не отказался… Может, сегодня днем? — Нет, сегодня у меня не будет времени. Но… как-нибудь. Сименс покорно кивает, явно понимая, что это вежливое обозначение границ, и на несколько секунд печаль словно исчезает, уступая место чему-то горькому и недовольному, искажающему его губы. Затем это выражение пропадает почти так же быстро, как появилось, оставляя его, если это возможно, еще более грустным и щенячье-жалким, чем прежде. — Как-нибудь, — повторяет он несчастно. — Конечно. — Ну, береги себя, — Сименс медленно начинает отступать к своей машине, будто не хочет уходить. — И, Уилл? Ты прости, что я вот так заявился. Это было слишком нагло с моей стороны; наверное, лучше было позвонить. Я просто хотел тебя увидеть… То есть, хотел узнать, как ты. — Да ничего, — Уилл пытается незаметно отступить обратно за дверь. — И надеюсь, я тебя не напугал и все такое. Ну, знаешь, этим разговором про частного детектива? Серьезно, Уилл, если я могу чем-то помочь? Если тебе нужна юридическая консультация? — Буду держать в голове, — говорит Уилл, хотя уже почти не слушает. Потому что это, конечно, не юридический вопрос; по крайней мере, не в том смысле, что закон может его защитить. Скорее наоборот, учитывая, что если незнакомец в офисе и правда был частным детективом, то есть только один человек, который мог его прислать. Оказавшись в безопасности дома, Уилл содрогается, делает глубокий вдох полной грудью и медленно выдыхает, затем прислоняется к стене, запрокинув голову. Почти прямо напротив висит зеркало в прихожей, и, пока он стоит там, в полумраке, его охватывает глубокое нежелание видеть в стекле свое отражение. Потому что теперь он чувствует, что может сказать, даже не глядя: оно будет там. Бледное, терпеливое, поджидающее — его Темное Отражение… его темный двойник. Тот, что хотел забить наркодилера до смерти голыми руками. Тот, что обитает в искаженном, запретном пространстве за гранью реальности и мурлычет: «ты можешь убить его, ты можешь убить его» снова и снова, словно жуткую колыбельную для кошмаров. И стоя там, в одиночестве, в тишине и неподвижности, наедине с собой и зеркалом, он не может не вспомнить слова Ганнибала, сказанные вчера в баре: соблазнительные, ритмичные, наполненные запретными истинами, произнесенные низким дымчатым голосом. «Это совершенно естественно».