глава 11.
13 августа 2025 г., 12:00
Утро тянется, хромая и спотыкаясь, ну просто невыносимо долго — будто этому утру переломали все кости — пока наконец не сдается и не сменяется днем; к этому моменту Уилл наконец собирается с силами, покорно садится в машину и едет на работу на назначенную планерку с Джеком. Благодаря отсутствию пробок дорога занимает куда меньше времени, чем ожидалось, и Уилл решает дождаться встречи в главной патологоанатомической лаборатории из-за высокой вероятности наткнуться ненароком на Сименса, околачивающегося у Прайса и Зеллера. Лаборатория расположена на самом верху здания, и Уилл терпеливо ждет лифт, вздрагивая, когда двери раздвигаются — блестящая панель тут же напоминает ему о том вечере много недель назад, когда он впервые увидел в ней темное отражение.
На самом деле, все внутреннее пространство теперь почему-то кажется зловещим: душная металлическая клетка, висящая на тросах, с тенями, сгущающимися в углах, и странными лицами, глядящими со стен. Конечно, льющегося в окно солнечного света и звуков стажеров, сплетничающих и хихикающих в коридоре, должно быть более чем достаточно, чтобы развеять эти навязчивые образы, но Уилл все равно невольно чувствует себя встревоженно и неспокойно настолько, что в итоге идет наверх по лестнице, вынужденный признать, что не может избавиться от мысли, что отражение будет поджидать его прямо там, рядом.
— Херня полная это все, — шепчет Уилл сам себе, пытаясь изображать легкомыслие. Но в воспоминании о том отражении со сверкающими глазами и угрюмо застывшим лицом нет ничего смешного или незначительного, в конце концов, и он понимает, что подобная бравада как копинг-механизм обречена на неизбежный провал. Он ускоряет шаг, торопясь поскорее добраться до лаборатории и найти допустимый способ отвлечься, чтобы больше не думать об этом; он распахивает дверь и скользит внутрь с легким вздохом облегчения.
Беверли разговаривает по телефону, когда он заходит, и жестом предлагает ему присесть; она умудряется делать это, одной рукой помечая что-то карандашом, а другой удерживая телефон, затем поворачивается, чтобы поправить второй карандаш, держащий ее длинные темные волосы вместо заколки так, чтобы не лезли в лицо. Уилл слегка улыбается при виде этого, устраивается на одном из стульев и начинает листать стопку отчетов о вскрытиях, пока Беверли бросает в трубку несколько вариантов фразы «…а я вам сказала, вы получите их, как только мы все подготовим» и неистово крутит карандашом, словно участник зловещего марширующего оркестра.
Учитывая, что Беверли по темпераменту в целом склонна к терпению и справедливости, Уилл делает вывод, что человек на другом конце провода неразумно требует чего-то — и, скорее всего, обладает определенным статусом, поскольку Беверли никогда не славилась тем, что отчитывает или выходит из себя с младшими коллегами. В этом смысле ее повышение до главного патологоанатома было встречено с необычной долей доброжелательности, без зависти или недооценивания, а ее лаборатория среди стажеров и молодых патологоанатомов считается особенно приятным и продуктивным местом работы. А еще она одна из немногих альф в жизни Уилла, кому он по собственному желанию признался в том, что он омега, и ни разу не пожалел об этом.
— Привет, Уилл, — говорит Беверли, закончив разговор. — Прости за это: юрист достает меня насчет бумажек. Кажется, он забыл, что у нас еще даже нет судебного иска.
Уилл раздраженно хмыкает и перелистывает следующую страницу отчетов.
— Это не Скиннер случайно?
— Именно он. Как ты догадался?
— Он уже доставал Прайса по тому же поводу.
— Не сомневаюсь, — с горечью говорит Беверли. — Он все твердит об эффективности, но так и не понял, что качество и скорость редко совместимы. Честно, я сомневаюсь, что он узнал бы эффективность, даже если бы споткнулся об нее на улице.
Уилл, подозревающий, что Скиннер не узнал бы эффективность, даже если бы та встала ему на плечи и нагадила на голову, вежливо соглашается, что да, действительно, все именно так.
— В общем, у меня снова полетел слайд-принтер, так что я опаздываю с новыми образцами тканей, — Беверли укоризненно указывает на стол, где лежит древний принтер, печально известный во всем здании тем, что пробуждается каждые несколько лет, чтобы сеять хаос, как какой-нибудь Лавкрафтовский Бог с щупальцами, а затем снова погружается в спячку, выжидая момент для нового разрушительного пробуждения. Принтер поглядывает на них с торжествующим видом на этой своей злорадной серебристой морде, и Беверли хмурится на него, прежде чем снова повернуться к Уиллу. — Я вечно прошу Джека заменить его, но он ничего не делает.
— Он списывает все на бюджет, — говорит Уилл. — На твоем месте я бы даже не пытался. — Беверли вздыхает в знак согласия, а Уилл переворачивает следующую страницу отчета, потом замирает и внимательно приглядывается к тексту. — Эй, здесь ошибка. Написано «внутренняя сонная артерия», но повреждена внешняя. Смотри: разрез слишком высоко.
— О, да, ты прав, — отвечает Беверли, изучив снимок. — Хорошо подметил. Спасибо.
— Странная травма, не думаешь? — задумчиво говорит Уилл. — То, как она тянется до самого позвоночника?
— В этом деле все странное. Но да, согласна, травма нетипичная.
— Это больше похоже на то, как перерезают горло животному, — добавляет Уилл после паузы. — У других жертв такого не было?
— Нет, только у последней. Думаешь, это важно?
— Не знаю. Возможно, у Скульптора есть опыт работы на ферме или скотобойне? Или, может, это ничего не значит. Но стоит отметить.
— Согласна, — отвечает Беверли, снова протягивая руку к карандашу. — Я отправлю Джеку отчет. Он заходил сюда сегодня утром, кстати; говорит, ты знал этого парня?
— Не совсем, — говорит Уилл, не отрывая взгляда от стола. — Это было давно.
— Что-то связанное с тем… как-его-там… Убийцей-Немезидой?
— Ричардом Блэком — не ведись на эту пафосную хрень про «Немезиду». Он не был «неизбежным источником поражения и гибели», он был жалким сексуальным маньяком, убивавшим студентов, потому что ему это нравилось. И его связь со Скульптором крайне сомнительна. Но да, Джек проверяет биографии остальных пяти жертв на всякий случай.
Беверли рассеянно кивает, к облегчению Уилла, оставляет тему и начинает совать второй карандаш в волосы.
— Хочешь перекусить перед планеркой? — спрашивает она, закончив. — Можем сходить в кафетерий; у меня такое чувство, что я не обедала уже несколько дней.
— Конечно, — говорит Уилл, поднимаясь, и тут же жалеет об этом, потому что Беверли получает возможность как следует его разглядеть и тут же начинает очень многозначительно ухмыляться. — Что? — огрызается он, стараясь не показывать раздражение слишком уж очевидно.
— Ты хорошо выглядишь, — отвечает Беверли. — То есть ты всегда выглядел неплохо выше шеи, но с такими вещами…
— Да. Спасибо.
— Ты что-то сделал с прической. Новенькая рубашка, новый пиджачок…
— Они не новые, — протестует Уилл. — Я просто редко их ношу.
— И очки снял, — добавляет Беверли с ноткой торжества в голосе. — Признай, Уилликинс, ты на охоте.
— Я не на охоте, — с достоинством заявляет Уилл. Беверли принимает крайне выразительное выражение лица, ясно говорящее «ты кому тут лапшу на уши вешаешь». — Нет, серьезно.
— Ну, если нет, то зря, — говорит она. — Выглядишь так, что, если бы не Аннеке, я бы сама тебя прибрала к рукам.
Она добродушно смеется, подчеркивая полную невозможность желать кого-то, кроме Аннеке, и Уилл не может не улыбнуться в ответ — не только потому, что лично симпатизирует Аннеке, но и потому, что ее отношения с Беверли всегда казались ему эталоном того, какими должны быть такие партнерские союзы. Потому что Аннеке не только построила успешную карьеру в издательском деле, но и бросает вызов всем ожиданиям, связанным с омегами, сохраняя независимость и чувство собственного «я»; на пробковой доске Беверли всегда куча фоток Аннеке, получающей награды или путешествующей без нее, а в разговорах Беверли постоянно подчеркивает, какая Аннеке сильная и уверенная и как Беверли повезло с такой партнершей, а не наоборот — что, конечно, противоречит традиционным представлениям об омегах. Аннеке же сама по себе приветливая, остроумная и невероятно обаятельная: она неизменно очаровывает всех на корпоративах или когда забегает в лабораторию повидаться с Беверли — всегда в яркой одежде, с живыми, интересными историями и распущенными длинными дредами, кончики которых регулярно перекрашивает в пурпурный или красный, когда ей того захочется.
— Вам стоит сказать ей, чтобы она их не заплетала, — как-то посоветовал Беверли один из федеральных прокуроров. — Выглядит непрофессионально. — И Беверли погрузилась в великолепное негодование и ярость — не только из-за намека, что Аннеке выглядит менее чем прекрасно и идеально, но и из-за самой дерзости предположения, что кто-то — кто угодно — имеет право указывать Аннеке, что делать. На самом деле их динамика настолько необычна в своем равноправии, что кажется почти невероятной; и Уилл не поверил бы в возможность таких отношений, не увидев собственными глазами.
— Я не хочу быть связанным узами с кем-либо, — вдруг говорит Уилл, а затем краснеет, осознав, что невольно высказал свои мысли вслух. Беверли выгибает бровь, и он добавляет, довольно неловко: — Я просто хотел выглядеть чуть поприличнее.
— Честно, Уилл, — отвечает Беверли с легкой улыбкой, — что бы ты ни говорил, мне кажется, кто-то должен просто сгореть от желания, увидев тебя в таком виде. На кого ты положил глаз?
— Ни на кого, — раздраженно говорит Уилл. — Да и вообще, даже если бы кто-то и был, то он… эм, или она… но это совсем неважно, потому что никого нет.
— Он? Да ладно, Уилл, кто это? Можешь сказать мне.
— Почему, если я одеваюсь менее неряшливо, чем обычно, это автоматически должно быть ради кого-то? А если я просто хочу выглядеть хорошо для себя?
— Потому что ты никогда не стал бы заморачиваться просто для себя. И ты выглядишь не просто «прилично», ты выглядишь восхитительно; и мне кажется, ты делаешь это нарочно. Знаешь, что ты мне напоминаешь? Ту сумасшедшую песню семидесятых, которую все поют в караоке: «Виг-вам-бам, сделаю тебя своим мужчиной».
— Виг… что? О чем ты вообще?
— Как будто ты не знаешь, — говорит Беверли, улыбаясь в чашку кофе.
— Нет. Нет, я правда не знаю.
— Виг-вам-бам, доберусь до тебя, если смогу.
— Ты думаешь, ты такая забавная, но нет.
— Попробуй немного прикоснуться, попробуй немного перегнуть палку.
— Ради всего святого, — в отчаянии говорит Уилл.
— Ты прав, — отвечает Беверли, чуть смягчаясь. — Прости, я веду себя глупо.
— Я даже не буду это оспаривать.
— На твоем месте я бы вообще не связывалась с альфой: мы приносим слишком много проблем. Найди себе хорошего бету и все.
Уилл неопределенно хмыкает, и Беверли кладет руку ему на плечо, прежде чем отойти и начать перебирать всякие бумаги.
— Прости, что дразню тебя, — добавляет она. — Я увлекаюсь.
— Все в порядке.
— Не совсем: я превращаюсь в одну из тех ужасных свах, которые пытаются свести всех своих друзей против их воли. Нет никаких причин, по которым ты не можешь быть совершенно счастлив в одиночестве, — она делает паузу на несколько секунд, а следом добавляет более мягким тоном: — Ты и впрямь говорил серьезно? Когда сказал, что не хочешь уз ни с кем.
— Да, я серьезно, — твердо говорит Уилл. Затем он открывает рот, чтобы добавить «я просто хочу быть близок с кем-то», но снова закрывает его, опасаясь, насколько невероятно жалко это прозвучит.
— Думаю, сама идея может быть немного пугающей? — предполагает Беверли. — Для кого-то с такой эмпатией, как у тебя, узы были бы очень интенсивны.
Уилл задумывается на несколько секунд, потом просто кивает в ответ, снова ощущая знакомое желание открыться кому-то, несмотря на полную неспособность сделать это. Потому что, хотя точка зрения Беверли об эмпатии, несомненно, верна, все гораздо, гораздо сложнее. Даже его страх потерять независимость, превратившись в просто «чьего-то омегу», хоть и легко объясним, сам по себе не является всей правдой. И все же полная истина настолько туманна и запутанна, что у него нет нужных слов, чтобы объяснить ее даже себе: как он жаждет близости, одновременно боясь ее, и как ощущение, что позволить кому-то приблизиться, делает его ужасно уязвимым, давая человеку власть причинить ему боль. Не говоря уже о том, что, если этот человек подберется слишком близко, не останется способа помешать ему увидеть, насколько фатально Уилл испорчен и недостоин любви, и отвергнуть его в результате… и что увидеть собственное негативное восприятие себя, отраженное в ком-то другом, вызовет уровень опустошения, который Уилл искренне не уверен, что сможет вынести.
— Если вдруг захочешь поговорить об этом когда-нибудь? — осторожно предлагает Беверли. — Мы могли бы сходить выпить куда-нибудь, если ты не против? Не то чтобы нам обязательно нужно было обсуждать именно эту тему: мы легко можем поболтать о чем-то еще. Вообще, можно пойти в караоке-бар, и я тогда спою эту дурацкую песню «виг-вам-бам» в наказание за то, что так доставала тебя.
Уилл начинает улыбаться, аккуратно перекладывает свою стопку бумаг и наконец поднимает взгляд.
— Конечно, — говорит он. — Было бы здорово. Только без караоке.
— Без караоке. И, ну правда, Уилл, ты отлично выглядишь. Прямо глаз радуется. Если честно, я немного беспокоилась о тебе раньше. Думала, ты, возможно, заболеваешь.
— В последнее время мне и впрямь намного лучше, — соглашается Уилл и испытывает легкий шок, осознав, что был так поглощен кучей других своих проблем, что даже не заметил, как действительно стал чувствовать себя лучше. Боль почти исчезла, дрожь в руках пропала, а проблемы с памятью сократились больше чем наполовину — и все это вместе служит убедительным доказательством, что врачи все-таки ошибались, и подавители не оказывают на него уж такого сильного пагубного воздействия. При этой мысли он снова оживляется, особенно потому, что теперь есть шанс получить следующую дозу таблеток по рецепту, а не рыскать по темным переулкам.
— Куда лучше… — начинает Беверли, но остальная часть предложения теряется, когда дверь лаборатории распахивается, и Прайс с Зеллером вваливаются внутрь. — Что за хрень? — добавляет она с плохо скрытым раздражением.
— Пристанище! Пристанище! — вопит Прайс. — Мы ищем политическое убежище.
— Скиннер и Сименс в нашей лаборатории, — поясняет Зеллер, — а значит, нам придется отсиживаться в твоей, пока они не уйдут.
— Но не весь же день, — твердо говорит Беверли.
— То есть ты отказываешь нам в приюте в час нужды? — возмущенно отвечает Прайс, начиная рыться в лотке с образцами на столе. — Какая же вы бессердечная юная леди, доктор Катц.
Беверли наклоняется и отодвигает лоток в сторону.
— Тогда вам придется быть мужчиной, доктор Прайс, и выгнать их самостоятельно.
— Мы пробовали. Они не уходят.
— Тогда попробуйте усерднее.
— Думаю, мы могли бы попробовать выкурить их, — задумчиво говорит Прайс. — Я знаю, как сделать горчичный газ.
— У них даже нет причин там находиться, — добавляет Зеллер. — Они не имеют отношения к медицинской части. Ну, хотя с Сименсом-то все понятно: он хочет жениться на Уилле.
Беверли поворачивается с поднятыми бровями.
— Даже не думай, — громко говорит Уилл.
— Но он правда хочет, — продолжает Зеллер, откусывая от яблока, оставленного Беверли на столе. — Он постоянно болтает о тебе с сердечками в глазах.
— А ты можешь пойти и выманить их, Уилл? — умоляет Прайс. — Давай, пожертвуй собой ради команды. Они все норовят переорганизовать мои файлы, и это сводит меня с ума. Сименс, в частности, демонстрирует уровень некомпетентности, граничащий с впечатляющим. Я бы сказал, что у него руки-крюки, но это оскорбило бы все крюки в мире.
— Он не так уж плох, — неопределенно говорит Уилл. — Думаю, он из лучших побуждений.
— Зато у Скиннера побуждения плохие, — отвечает Зеллер. — И они всегда ходят парочкой. Неужели ты не можешь их выманить? Просто пройдись несколько раз мимо двери, и Сименс пойдет за тобой, а значит, Скиннер пойдет за ним.
— Если у меня когда-нибудь вылезет геморрой, — добавляет Прайс как бы ни к кому не обращаясь, — я назову его Скиннер и Сименс.
— Нет, — твердо говорит Уилл.
— Ну что ж, тогда мы можем посидеть здесь подольше, — заявляет Прайс, усаживаясь в кресло Беверли с таким видом, будто не собирается сдвигаться с места в ближайшее время. — Придется по очереди стоять на шухере, пока кто-то другой бегает за провизией.
— Вы двое просто невыносимы, — говорит Беверли. — Полагаю, мне придется самой пойти и выгнать их?
— Было бы изумительно, — отвечает Прайс, вытягивая ноги. — Раз уж Уилл отказывается быть живой приманкой. Кстати, ты точно уверен, что мы не сможем тебя уговорить, а, Уилл? Хотя, наверное, это сработало бы и на мистера Скиннера — он тоже почему-то тобой заинтересован. Я застал его сегодня утром, пока он пытался проникнуть в твой кабинет.
— Что? — резко говорит Уилл.
— Он просто стоял в коридоре, стучал и дергал ручку, — добавляет Прайс. — Я ему сказал: «там явно заперто»; он только бросил на меня один из своих злобных взглядов и удалился. Так что, если бы ты согласился быть приманкой, уверен, план сработал бы идеально. Тем более ты выглядишь сегодня особенно живенько — мистер Сименс точно не устоит.
Зеллер фыркает от смеха, а Уилл, вспоминая унылое лицо и грустные глазенки с утра, испытывает приступ вины, заставляющий его защитить Сименса от дальнейших насмешек.
— Все совсем не так, — решительно говорит он. — Он просто восхищается мной профессионально.
Прайс принимает циничное выражение лица, очень похожее на то, что было у Беверли ранее, и Уилла охватывает новая волна чего-то, что является смесью смущения и раздражения при мысли о Ганнибале, оказавшемся на месте объекта подобных намеков в отношении самого Уилла. Боже, как легко это представить: один из богатых, утонченных друзей Ганнибала, возможно, другой врач — и почти наверняка альфа — отводит его в сторону для добродушного подтрунивания по поводу очевидного обожания Уилла. «Как он ходит за тобой по пятам; не думаешь, что стоит мягко его осадить? Омеги такие впечатлительные, они всегда слишком привязываются». А Ганнибал, слегка улыбаясь, пожимает плечами и обещает объяснить Уиллу, что, как бы он ни уважал его и ни ценил его общество, о настоящей дружбе и речи быть не может, и их отношения никогда не выйдут за рамки врач-пациент…
— Уилл? — говорит Прайс. — Ты вообще меня слушаешь?
Уилл пытается собрать силы, чтобы настаивать, что слушает, и в итоге сдается:
— Нет.
— Я сказал, что тот человек вернулся сегодня утром. Тот, которого мы приняли за журналиста.
Уилл открывает рот, чтобы сказать, что уже знает об этом, но вовремя вспоминает, что тогда придется объяснять, откуда ему это известно, и быстро закрывает его снова.
— Пожалуй, надо отдать ему должное хотя бы за упорство, — добавляет Прайс. — Может, сам его прогонишь — а то он явно не слушает нас.
— Да, — после напряженной паузы отвечает Уилл. — Да, прогоню.
— Боже, Джек идет! — кричит Зеллер, который, похоже, назначил себя дозорным и высунул голову в дверь. — Держу пари, он заставит нас вернуться в нашу лабораторию.
— Знаете, это даже забавно, — радостно отвечает Прайс. — Напоминает мне студенческие годы — прятаться от декана.
— С ним кто-то есть, — добавляет Зеллер. — Готов поспорить, это Скиннер… А, нет, все в порядке, это просто доктор Лектер.
Уилл неловко ерзает на стуле при этих словах, безуспешно пытаясь привести эмоции в порядок, прежде чем в панике решает, что никак не может встретиться с Ганнибалом впервые после вчерашнего напряженного разговора на глазах у всех, без предупреждения и без времени подготовиться.
— Я сейчас вернусь, — говорит он, быстро вставая и направляясь к заднему выходу. — Мне нужно взять… эм, кое-что. Для Джека.
— Что именно? — спрашивает Прайс. — Ты чего так дергаешься? Выглядишь, будто тебе срочно нужен туалет.
— Эти… отчеты, — расплывчато говорит Уилл. — Оставил их в машине.
Затем он выскакивает из лаборатории, прежде чем кто-либо успевает его задержать, и мчится по задней лестнице, чтобы избежать встречи с Джеком и Ганнибалом по пути наверх. Боже, как это глупо — почему он ведет себя так нелепо? Это унизительно; хрень поистине эпических масштабов. Великая Пирамида Хрени в Гизе, если точнее. Родосский Колосс Хрени. Он так увлекается самобичеванием (Висячие Сады Хрени, Мраморы Элгина Хрени, всякие там Дворцы Хрени Эльфов…), что пропускает нужный этаж и вынужден возвращаться, чтобы попасть в фойе, хотя и не имеет совершенно никакого четкого плана действий по прибытии.
Уборщик бросает на него удивленный взгляд, когда он появляется через пожарный выход, и Уилл внутренне продолжает ругать себя за такое дурацкое поведение. Хотя, по крайней мере, этот план — каким бы нелепым он ни был — дает ему передышку, чтобы прийти в себя перед встречей с Ганнибалом, так что, возможно, не все так плохо. Он может непринужденно войти в середине разговора, немного подготовившись и чуточку успокоившись, и тогда все пройдет менее напряженно.
Чтобы убить еще немного времени, Уилл решает, что может заглянуть в машину, тем более что ему придется делать вид, будто он искал там несуществующие отчеты, а затем вернуться с пустыми руками и заявить, что оставил их дома. Господи. Неужели социальная неловкость всегда была такой сложной? На улице неприятно холодно без пальто, и он ускоряет шаг, как вдруг замечает характерный, безошибочно узнаваемый блеск Бентли Ганнибала — и не может удержаться от того, чтобы сделать крюк мимо него, хотя все внутри него презирает себя за такое жалкое поведение, когда вдруг слышит, как кто-то зовет его по имени. Голос хриплый, с металлическим оттенком, будто у говорящего горло перетянуто скобами, и, повернувшись, Уилл видит мужчину с длинным, острым лицом, похожим скорее уж на лошадиную морду, стоящего в нескольких шагах от капота грязного седана, из которого он, похоже, только что вышел.
— Уилл Грэм, — произносит он, и в скребущем голосе звучит торжественная нотка. — Я знал, что это ты.
Уилл невольно напрягается от этого зловещего заявления и несколько секунд стоит настороженно, готовый бежать, но в то же время страшно не желая показывать что-то, что может показаться страхом или покорностью.
— Да? — говорит он и, к собственному удовлетворению, его голос звучит непринужденно. — А вы?.. — он даже добавляет легкую нотку безразличия — почти презрения — словно само существование этого человека настолько незначительно, что не стоит внимания. — Только побыстрее. Я спешу.
— Ты всегда куда-то спешишь, — отвечает мужчина, и в его голосе по-прежнему звучит откровенное злорадство. — Я давно пытаюсь тебя застать, а все вечно твердят, что ты только что ушел, — он многозначительно ухмыляется, обнажая желтые зубы, крупные и неровные, словно надгробия, идеально подходящие к его лошадиному лицу. — Но теперь-то я тебя поймал, а?
— О чем вы вообще? — рявкает Уилл. — Мы даже не знакомы.
— Нет, не знакомы. И, вероятно, больше не встретимся, — он делает паузу и медленно оглядывает лицо Уилла, демонстрируя, что оценивает его, что в равной степени оскорбительно и наглядно. — Хотя на самом деле даже жаль. Ты выглядишь как человек, с которым мне бы хотелось познакомиться поближе. Но я просто хотел увидеть тебя, Уилл. Вот и все. Знаменитого Уилла Грэма. Просто увидеть воочию. И вот я увидел.
Презрительный взгляд Уилла кажется хладнокровно-контролируемым и оценивающим, но внутри его охватывает кипящее, тревожное предчувствие, потому что, молниеносно проанализировав детали — скрытную манеру поведения, неуклюжую попытку доминирования, — он убежден, что этот человек и есть тот самый частный детектив. И что еще хуже, его торжествующий тон явно связан с тем, что он только что достиг цели, ради которой его наняли: лично идентифицировать Уилла и подтвердить, где его можно найти.
Является ли его странное поведение притворством, какой-то жуткой психологической игрой или, не дай бог, искренностью, — сказать невозможно; но даже если он не знает, что Уилл раскусил его, это знание не дает Уиллу никакого преимущества. Фактически, преимущества нет вообще: Уилл мог бы сейчас развернуться, приказать ему прекратить всю эту показную херь и передать Эндрю, чтобы он шел нахуй, но это ничего не изменит. С огромным усилием Уилл пытается подавить накатывающее чувство паники, цепляясь за любую мысль среди этого хаоса, пока не вспоминает о подавителях. Пока они у него есть и действуют, права Эндрю на него существенно ослабевают. Этого достаточно. Верно же? Этого должно быть достаточно.
Детектив, ошибочно восприняв напряженное молчание Уилла за слабость, принимает самодовольное и почти хищное выражение лица, делая несколько шагов ближе; осознание этого вырывает Уилла из тревожных размышлений, и он сам шагает вперед, готовый приказать этому жуткому ублюдку отъебаться от него ко всем хуям. Но в этом нет необходимости, потому что детектив вдруг замечает что-то у него за спиной, резко останавливается, слегка отступает и теряет уверенность; Уилл на мгновение теряется, не понимая, что могло так выбить его из колеи, как вдруг раздается знакомый голос:
— Какая-то проблема?
— Эй, мужик, никаких проблем, — после небольшой паузы отвечает детектив. — Я уже ухожу. Просто увидел Уилла и хотел познакомиться. Вот и все.
Его тон заметно изменился в сравнении с прежним, став гораздо более вежливым и заискивающим в явной попытке угодить, и Уилл не может не отметить с легкой завистью, что у Ганнибала есть почти сверхъестественная способность, не делая ничего, кроме как стоять с выражением вежливой заинтересованности на лице, безмолвно давать понять: если ты даже подумаешь выебнуться перед ним, он с радостью размажет тебя по асфальту.
— Он типа знаменитость, — добавляет детектив, словно пытаясь еще больше оправдаться. — Я просто не удержался. Понимаешь, о чем я?
Темные глаза Ганнибала медленно скользят по лицу мужчины, прежде чем наконец остановиться на Уилле.
— Беверли сказала, что ты оставил документы в машине, — спокойно произносит он. — Это напомнило мне, что я тоже забыл в машине дневник. Похоже, мы одинаково рассеяны.
Уилл отвечает неопределенным звуком, не зная, верить ли этому до конца (учитывая, как вообще трудно представить, чтобы Ганнибал что-то забыл), и подозревает, что это просто предлог пойти и проверить его после того, как он выбежал из комнаты. Затем он замечает, как пристально Ганнибал смотрит на детектива, и, поразмыслив, понимает, что эта показная непринужденность скорее для того, чтобы усыпить бдительность детектива, чем для него самого. В его голове всплывает фраза «ввести в ложное чувство безопасности», хотя она не совсем подходит. Вряд ли Ганнибал собирается отпинать его на парковке… хотя было бы забавно на это посмотреть.
— Твоя? — теперь спрашивает детектив, постукивая по капоту Бентли.
Глаза Ганнибала скользят вниз к его руке, затем снова поднимаются.
— Да, моя.
— Красотка.
— Благодарю, — вежливо отвечает Ганнибал.
— Красивая, серьезно, — добавляет детектив. — Я люблю красивые штучки, — но на этот раз он смотрит вовсе не на машину, а прямо на Уилла, что Уилл сразу замечает и с трудом сдерживается, чтобы не рявкнуть на детектива.
— Я с радостью могу поделиться контактами автосалона, — без паузы отвечает Ганнибал. — У вас есть визитная карточка?
— А, да, конечно, — говорит детектив, явно польщенный, что кто-то предположил, будто он может себе такое позволить. — Вот.
Он протягивает потрепанную карточку, и Уилл украдкой бросает взгляд, чтобы рассмотреть указанную профессию. Он и не ожидает увидеть там «частный детектив» (и, конечно, этой надписи там нет — вместо этого написано «консультант по домашней безопасности»), но это не имеет значения, и в итоге он задается вопросом, зачем вообще заморочился и смотрел. Ведь он и так знает, кто этот человек, и, что важнее, его нанял именно Эндрю. Так выходит, что размер и фактура карточки почти идентичны той, что нашли у пятой жертвы Скульптора, но это не такое уж совпадение, и вряд ли стоит заострять на этом внимание. В конце концов, визитки не отличаются большим разнообразием — половина штата, наверное, ходит с такими же.
В какой-то момент Ганнибал встает между детективом и Уиллом, так что детективу приходится заглядывать ему через плечо, чтобы снова поймать взгляд Уилла.
— Пожалуй, я пойду, — говорит он, сужая бледные, почти без ресниц глаза с розоватым оттенком, как у крысы. — Было приятно познакомиться, Уилл. — Ганнибал поворачивается и долго, неторопливо смотрит на него; детектив прочищает горло с неловким хрипящим звуком. — Мистер Грэм, я хотел сказать. Может, еще увидимся?
— Вряд ли, — рявкает Уилл, больше не в силах сдерживаться. — И сделай мне одолжение? Передай ему «нет».
Лицо детектива едва заметно дергается, но он почти мгновенно берет себя в руки.
— Не понимаю, о чем ты, приятель, — говорит он небрежно. — О ком ты?
Уилл откидывается назад, скрещивает руки и бросает обвиняющий взгляд; детектив переводит взгляд с него на Ганнибала, затем снова прочищает горло, и его вытянутое лошадиное лицо растягивается в подобие улыбки.
— Эй, кто знает, — говорит он. — Может, еще свидимся… теперь-то я знаю, где тебя искать.
— Попробуй, — угрожающе говорит Уилл.
На этот раз детективу не удается снова улыбнуться, и он лишь нахально кивает Уиллу и отступает к своей машине, совершенно не замечая двух пар глаз, впившихся ему в затылок.
— Не думаю, что ты собираешься мне рассказать, — наконец говорит Ганнибал, заглушаемый ревом двигателя, — но я все равно спрошу. Что это было?
— Не знаю, — отвечает Уилл. — Я его раньше не встречал.
Он замолкает, колеблясь, засовывает руки в карманы, снова ощущая невозможность довериться и признаться в ситуации с Эндрю, хотя отчаянно хочет. Ганнибал смотрит на него с обычной невозмутимостью, и Уилл думает о подавителях — своем спасении — и пытается хоть как-то взять себя в руки.
— Это просто какое-то недоразумение, — наконец добавляет он. — У него неправильное представление о некоторых вещах: он думает, что ситуация одна, а на самом деле все совсем иначе. Понимаешь?
— Нет, — говорит Ганнибал. — Из этого описания я не понимаю ровным счетом ничего.
Уилл тихо смеется, а следом вздрагивает, когда особенно резкий порыв ветра пронизывает тонкую ткань его рубашки. Ганнибал издает сочувствующий звук при виде этого, и Уилл внезапно осознает, что он, возможно, собирается предложить ему свое пальто, и лихорадочно пытается придумать, как избежать этого, прежде чем произойдет нечто настолько неловкое.
— Слушай, давай зайдем внутрь, — говорит он. — Джек уже наверняка гадает, куда мы пропали.
— Тебе не нужно ничего забрать из машины?
— Нет, — отвечает Уилл. — И тебе, полагаю, тоже?
— Нет, — с легкой улыбкой отвечает Ганнибал. Уилл ловит его взгляд и тоже начинает улыбаться, а Ганнибал делает шаг ближе. — Ты выглядишь очень… хорошо, — добавляет он, скользя взглядом по лицу Уилла и вниз по его одежде. — Лучше, чем в последнее время.
— Спасибо, — говорит Уилл чуть смущенно. Затем он замолкает, потому что в голове начинают прокручиваться советы со всех тех говеных сайтов, и его охватывает ужас при мысли, что он, возможно, невольно «стреляет глазками» или делает что-то столь же отвратное. Господи… неужели он реально все это делает? Боже. Это ужасно. И все это — целиком и полностью вина Ганнибала — потому что он весь такой обходительный и импозантный. Словно читая его мысли, Ганнибал приближается еще, плавно вторгаясь в личное пространство Уилла, будто имеет неотъемлемое право в нем находиться, и Уилл тут же осознает, что так увлекся попытками лишний раз не стрельнуть глазами, что теперь стоит, широко вытаращившись, словно бедняга, трагически разбитый параличом.
— Пожалуй, мне не стоило это отмечать, — добавляет Ганнибал. — Ведь прошло меньше суток с нашей последней встречи, — он задумчиво замолкает и снова скользит взглядом по лицу Уилла. — Почему это ощущается как гораздо больший срок?
— Не ощущается, — резко отвечает Уилл, на каком-то уровне понимая, что ведет себя как мелкий грубый сучонок, но не в силах подавить раздражение от того, что с ним снова — в очередной раз — вот так играют.
— Ощущается, — невозмутимо парирует Ганнибал, совершенно не смущаясь. — Возможно, это твоя особенность? Искусство требует внимания и поглощает воображение. Оно меняет восприятие — возможно, ты начинаешь менять мое? Ты и сам уже достаточно изменился. — Уилл бросает на него сердитый взгляд, и Ганнибал едва заметно улыбается, молча напоминая о вчерашнем разговоре о том, что можно и нельзя считать естественным. — Искусство ради искусства, и мастерство по доверенности, — добавляет он, и его голос теперь звучит несколько тревожно, наполненный сосредоточенной силой.
Хотя его голос по-прежнему странно прекрасен, смутно отмечает Уилл. Хриплый, медленный, ласкающий… даже сейчас. Даже когда в нем тлеет намек на невысказанные угрозы; даже когда он вот-вот скажет то, к чему Уилл, возможно, не готов. Затем Ганнибал делает еще один шаг ближе, и Уилл снова хочет нахмуриться, чувствуя досаду, потому что все, конечно, гораздо сложнее, правда ведь?
Дело не только в загадках, намеках и странно захватывающем словесном фехтовании, — дело в этом абсолютном блядском контрасте между ними. В том, что Ганнибал бесконечно загадочен, а Уилл отчаянно банален; что Ганнибал легок и грациозен, а Уилл омрачает все, чего касается; что Ганнибал создает и нарушает собственные правила головокружительной, дьявольской сложности, двигаясь вперед, все дальше и дальше, в то время как Уилл плетется позади, скованный условностями и рационализмом. Ганнибал — объект бесконечного идеализирования. Словно настоящее произведение искусства, с его аристократичными чертами, темными глазами и благородной осанкой, переливающийся всеми его оттенками — от стиксовых до сияющих — а Уилл барахтается в куда более обыденной, банальной палитре, прилагая массу усилий ради скромного результата. И он так отчаянно хочет просто развернуться и уйти, не оглядываясь; сказать Ганнибалу, что эти странные интеллектуальные игры уже начинают наскучивать, и почему бы ему просто не найти себе другое развлечение, и он глубоко ненавидит то, что не может этого произнести.
— Мне действительно лучше, — наконец говорит Уилл, отчасти потому, что это правда, но в основном из-за упрямого желания вернуть разговор в более безопасное и нормальное русло. — Вообще-то, я уже какое-то время чувствую себя лучше.
Пока он говорит, ветер яростно треплет его волосы, лезущие в глаза, и он хмурится от раздражения; Ганнибал тоже наблюдает за этим, а потом протягивает руку, чтобы аккуратно отвести прядь, позволяя указательному пальцу скользнуть по скуле Уилла.
— Это видно, — мягко говорит он. — Какой бы ни была причина, надеюсь, так будет и дальше.
Как и вчера вечером, это поразительно интимный жест, но, хотя какая-то часть Уилла подозревает, что он должен обидеться, манера, в которой это движение сделано, кажется скорее проявлением восхищения, чем вторжением в личное пространство: такой мягкий, почти благоговейный жест, каким проводят рукой по статуе или деревянной раме картины — не грубое желание прикоснуться, а лишь тактильная потребность оценить то, что радует глаз. Затем он подавляет секундное желание закрыть глаза, осознавая, как прикосновение кожи Ганнибала к его коже оказывает на него мощное гипнотическое действие, одновременно успокаивающее и сводящее с ума. Это идеальная буря противоречий: напоминание о том, почему он, как всегда, не может заставить себя уйти, одновременно подтверждая, почему, вероятно, должен был бы.
Однако этого все равно достаточно, чтобы усмирить внутренний хаос сомнений и заменить его спокойным принятием ситуации и готовностью продолжать эту игру еще немного — хотя бы просто чтобы посмотреть, что произойдет. Как вообще чье-то внимание может вызывать такую зависимость? Мельком он вспоминает притоны, в которые ему иногда приходилось наведываться в поисках подозреваемых: блаженство и разрушение, постоянное стеклянное убеждение, что это «всего лишь последний раз», когда сгорбленные фигуры щурились в темноте, ночь за ночью фантазируя, что хрупкая, смертельная любовь, которую они создали между собой и наркотиками, может длиться вечно. Одержимость. Жажда. Тот самый последний раз, который никогда не наступает. Но даже осознание этого не может изменить неоспоримое чувство притяжения и химии между ними, и когда палец Ганнибала мягко скользит по его лицу, Уилл не только не отстраняется, но и все время поддерживает зрительный контакт, не моргая.
— Я тоже на это надеюсь, — наконец отвечает он. — Полагаю, придется посмотреть, что будет.
Ганнибал смотрит на него с неподдельной глубиной.
— И что же ты хочешь, чтобы произошло?
— Серьезный вопрос, — после паузы говорит Уилл. — Наверное, всякое разное. Иногда я лучше понимаю, чего не хочу; в другие моменты… не особо. Порой мне кажется, что я вообще ничего не знаю.
— Но одного знания никогда не бывает недостаточно, — отвечает Ганнибал. Он проводит кончиком пальца по линии подбородка Уилла и убирает руку — и даже несмотря на то, что прикосновение длилось секунды, Уилл тут же ощущает его отсутствие, ощущает, что ему не хватает. — Мы так поглощены необходимостью знать — иногда нужно просто действовать.
— Тогда, надеюсь, я сделаю правильный выбор.
— И ты думаешь, ты поймешь, какой он? — спрашивает Ганнибал, снова улыбаясь.
— Нет, — теперь тоже улыбается Уилл. — Скорее всего, нет. Но ведь правильное и неправильное всегда относительны, не так ли? Ты сам это говорил.
Он молча смотрит в ответ, вызывающе и без тени страха, в то время как Ганнибал — что крайне необычно — не находит готового ответа и лишь глядит на него с чем-то вроде восторга, что тут же заставляет Уилла улыбнуться еще шире — кажется, ему удалось поставить точку в их словесном поединке.
Со стороны парковки раздается звук распахивающейся двери, и вскоре разносится голос Джека.
— Уилл! — кричит он. — Ты все еще там? Возьми уже эти отчеты и возвращайся — все ждут.
— Иду, — откликается Уилл, не отводя глаз от лица Ганнибала.
— Еще один твой талант, кажется, — говорит Ганнибал, продолжая смотреть на него. — Быть столь востребованным и желанным. Императив неважен: ждут ли тебя с терпением, нетерпением или тихим предвкушением — насколько мы все готовы тебя ждать.
— Ты так думаешь? — уныло спрашивает Уилл, на мгновение вспоминая Эндрю.
— Конечно, — отвечает Ганнибал. — Даже ты сам ждешь: ждешь, чтобы познать и принять свою суть. Ты так терпеливо ждешь, правда, Уилл? Ты ждал всю свою жизнь. — Уилл продолжает молча смотреть на него, не в силах полностью осознать смысл этих слов, а Ганнибал медленно скользит взглядом по его лицу во второй раз, задерживаясь на губах и глазах. — Не то чтобы ожидание было достоинством само по себе, — наконец добавляет он. — Все зависит от того, насколько ценно то, чего ждешь. И, конечно, от понимания, почему ты готов ждать.
В его голосе, обычно бесстрастном, сквозит нотка нежности, которой там раньше не было; Уилл снова встречает его взгляд и понимает, что совершенно не может отвести глаз, как вдруг голос Джека раздается снова, на этот раз громче и с оттенком раздражения:
— Уилл.
— А вот и тот, кто ждать не готов, — легко говорит Ганнибал. — Может, стоит сообщить ему, что все по-настоящему ценное стоит ожидания.
— Возможно, — говорит Уилл. — Но что-то подсказывает мне, он не особенно захочет это слышать.
Ганнибал кивает в знак согласия, затем сужает глаза с едва уловимой угрозой в сторону Джека, отчего Уилл смеется. И тогда, даже не задумываясь, он протягивает руку и кладет ее на плечо Ганнибала — легко и непринужденно, будто так и должно быть, будто делал это сотни раз, совершенно не замечая, как выражение лица Ганнибала смягчается в ответ.
— Давай, — говорит он. — Пойдем.
Разворачиваясь, Уилл смутно осознает, что так и не дошел до своей машины, но эта мысль мелькает только на мгновение — важно лишь, заметил ли кто-то и как он объяснит Джеку отсутствие отчетов. В тот момент ему и в голову не приходит, что он мог упустить еще одну возможность. С чего бы? Это всего лишь та же машина на том же месте парковки, как и всегда. В ней нет ничего значительного — и именно поэтому он никак не может знать о последствиях своего ухода. Не может знать, что пропустит белую визитку, зажатую под стеклом лобового стекла, которая через несколько часов унесется ветром, незамеченная, унося с собой единственное слово, напечатанное посередине черными буквами: «Немезида».
