Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Несколько недель спустя Уилл сидит на скамейке в парке: в одной руке у него телефон, в другой — термос с кофе, а слева стоит его портфель, в то время как справа расположился Ганнибал. Теоретически, размышляет Уилл, Ганнибал должен был бы казаться куда менее привычным атрибутом, чем все остальное, но даже несмотря на то, что они лишь недавно начали совместные прогулки в парк во время ланча, это уже ощущается как устоявшаяся традиция, — традиция, в которой Ганнибал умудрился обрести ту непринужденную естественность, которая обычно присуща чему-то, что присутствовало в жизни Уилла куда дольше, чем сам Ганнибал. Уилл не может точно вспомнить, как зародилась эта привычка — то ли он сам первым предложил, то ли Ганнибал — но теперь он уже не представляет себе иного времяпрепровождения в обеденный перерыв и порой с трудом вспоминает, как вообще проводил ланчи раньше. Да он и сейчас с нетерпением ждет этих прогулок (иногда даже подолгу задерживаясь у окна офиса в надежде увидеть, как Бентли въезжает на парковку ровно в полдень) и даже готов мириться с добродушными подколками Беверли насчет «тайного поклонника», всякий раз когда он исчезает из здания и возвращается через час с блестящими глазами и улыбкой. Если Ганнибал уже находится в здании ФБР по делам, то обычно за рулем Уилл, но если он приезжает из своего офиса, то Уилл сбегает по лестнице, чтобы усесться на пассажирское сиденье. И тогда Ганнибал неизменно спрашивает (что тоже стало частью ритуала): «как обычно?», на что Уилл всегда отвечает: «да, почему бы нет». Иногда он думает, что мог бы сказать «нет» и предложить другое место, но Ганнибал, кажется, никогда не ждет иного ответа, да и правда в том, что Уиллу в самом деле нравится этот парк. По крайней мере, нравится бывать там с Ганнибалом, потому что это значит устроиться на одной скамейке у озера и либо обсуждать дело, либо просто сидеть в приятном молчании, пока Ганнибал достает дымящийся термос с кофе и аккуратные контейнеры с едой — всегда обманчиво простой, но неизменно восхитительной: содовый хлеб с лососем и crème fraiche, куриный эскалоп с листьями рукколы, шалфеем и лимоном, жареные ньокки под соусом песто и пармезаном или нежные креветки в ароматном соусе из белого вина, петрушки и чеснока. Осознание того, что омеги традиционно пробуждают в альфах инстинкты заботы, поначалу заставляло Уилла ощущать себя неуютно, принимая эти маленькие знаки внимания, но спустя несколько недель он убедился, что Ганнибал просто получает удовольствие от того, что кормит его, и это связано скорее с гедонистическим отношением к самой еде, чем с гендерными ролями. На самом деле, в те редкие дни, когда Уилл не может прийти в парк, Ганнибал просто оставляет для него пакет с едой, чтобы он поел за рабочим столом, — и теперь Уилла это тоже не смущает. — Тюремные записи Ричарда Блэка наконец-то доставили, — говорит Уилл, отрываясь от телефона. — Целую вечность не могли достать. В итоге Джеку пришлось звонить самому начальнику тюрьмы, — он слегка улыбается при воспоминании. — Я слышал его ор через весь коридор. Вот тебе и служебное положение. — Представляю, — отвечает Ганнибал, который всегда находил неуклюжие попытки других демонстрировать доминирование крайне утомительными по сравнению с изящным искусством манипуляции. При этой мысли он чуть закатывает глаза. — Без сомнения, он получил огромное удовольствие. — М-м-м. — Хотя, конечно, цель оправдывает средства: теперь у вас есть информация об Убийце-Немезиде. — Ой, только не ты. Я всем твержу: хватит называть его так. — Что в имени? — задумчиво цитирует Ганнибал. — Полагаю, помпезность этого прозвища льстила ему. — Именно. Газетное прозвище подходило ему куда лучше: «Убийца креольских студенток». — Разве не ты говорил мне, что он сам придумал имя «Немезида»? — Потому что утверждал, будто убийства были местью альфам, — с явным презрением отвечает Уилл. — Я не верил этому тогда и не верю сейчас. — Однако это интригует, — говорит Ганнибал, вновь приобретая задумчивый вид. — И ты должен признать, что это добавляет новый аспект убийствам Скульптора, если они действительно являются данью уважения Ричарду Блэку. В конце концов, ты с самого начала предполагал, что это работа подражателя. — Я также говорил, что не понимаю, зачем кому-то понадобилось воздавать почести этому ублюдку. И как кто-то вообще мог о нем узнать — дело прошло вообще без шумихи. — Как легко ты отвергаешь собственные догадки, — с теплотой говорит Ганнибал. — Учитывая, что Ричард Блэк — самая конкретная связь со Скульптором из всех, что были обнаружены. Я согласен, это порождает больше вопросов, чем ответов, но если связь существует, я уверен, ты ее найдешь. Уилл скептически морщится: — Ты правда думаешь, что она может быть? — Не знаю, мне нужно изучить его тюремные записи. Приноси их как-нибудь вечером, и мы разберем их вместе. Я приготовлю тебе ужин. — Хорошо, спасибо, — довольным тоном отвечает Уилл. — Всегда пожалуйста. — У тебя, случайно, нет с собой ручки? — добавляет Уилл, с растущим раздражением обыскивая карманы и каждый раз ничего не отыскивая. — Не могу найти свою. Выронил, что ли. Ганнибал молча протягивает ему ручку — сияющую перьевую «Монблан» с тонкой золотой полосой по бокам; Уилл берет ее и тут же раздраженно шипит, когда первые же штрихи оставляют кляксу на бумаге. — Это потому, что перо адаптируется к углу и стилю почерка своего владельца, — иронично замечает Ганнибал. — Ручка — инструмент моногамный. — Теперь уже нет. Она только что тебе изменила. — Она к твоим услугам, — отвечает Ганнибал с улыбкой. Уилл довольно фыркает в ответ (в основном потому, что только Ганнибал мог бы антропоморфизировать оверпрайс ручку с такой внушительной серьезностью… почему-то на ум приходит Гамлет, вещающий черепу Йорика) и снова принимается что-то записывать в блокнот. — Твои пальцы выглядят немного скованными, — через несколько секунд замечает Ганнибал, наблюдая за его действиями. — Тебе не холодно? — Я в порядке, — не отрываясь от записей, отвечает Уилл. — А тебе? Можем уйти, если ты замерз. До него доходит, что они балансируют на грани того, чтобы начать суетиться друг над другом, как пара старушек, и решает сменить тему. На самом деле, на улице правда уже слишком морозно, чтобы долго находиться вне помещения с комфортом, но даже несмотря на ухудшение погоды с тех пор, как они завели эту традицию, Уиллу всегда не хочется уходить, пока не пройдет положенный час. — Джек Кроуфорд по-прежнему настаивает на пресс-конференции, — добавляет Ганнибал, уже вернувшийся к беглому просмотру газеты со своей обычной сверхъестественной скоростью. — Я неоднократно отговаривал его. Как и ты. Этот человек совершенно невозможен. — М-м. — Больше всего раздражает его упрямство, — уничижительно замечает Ганнибал. — Да брось, — отвечает Уилл, уже слышавший вариации этой жалобы не раз. — Да, но ты же знаешь, он никогда не признает, что неправ. Уилл улыбается про себя, затем вытягивает ногу и слегка подталкивает Ганнибала. — Серьезно, забудь. Невозможный, упрямый, не признает ошибок. Ты звучишь как его обиженный бывший парень. — Ты прекрасно знаешь, что у меня нет достойного ответа на это, — невозмутимо говорит Ганнибал, отвечая легким надавливанием на ногу Уилла. — Можешь считать, что ты шокировал меня до молчания. — Хорошо. — Хотя нет, у меня есть одно наблюдение. А именно — теперь я могу добавить к списку преступлений Джека еще одно: он так и не предупредил меня, на что я подписываюсь, соглашаясь работать с тобой. — Сам виноват, что подрабатываешь нянькой, — самодовольно говорит Уилл. — Лучше бы остался вести терапию для богатых альф. — Лучше бы остался — ты совершенно прав. Ты заставил меня осознать свои ограничения. — И какое же это ограничение — быть нянькой при ФБР, — Уилл делает паузу и усмехается. — Няннибал. — Какие вещи ты мне говоришь, — мученическим тоном отвечает Ганнибал. Уилл снова усмехается, а затем откладывает блокнот, чтобы надеть перчатки и плотнее затянуть шарф. — Тебе все-таки холодно, да? — замечает Ганнибал. — Я так и думал. — Тебе тоже. Только ты не признаешься. Ганнибал тоже улыбается, затем молча поднимает руку и обнимает Уилла за плечи, притягивая ближе. — Делиться теплом тела, — возвращаясь к газете, добавляет он. — Необходимый навык для любой уважающей себя няни. На самом деле, он делает это так быстро и естественно, что Уилл едва успевает осознать произошедшее, как уже оказывается прижатым к груди Ганнибала и с удивлением понимает, что его первая реакция — не отвращение или неловкость, а что-то вроде комфорта. Возможно, это должно было казаться неуместным — сидеть так, переплетясь, на скамейке в парке, — но на самом деле совсем не кажется. Это… приятно. Естественно. В итоге он лишь тихо вздыхает от удовольствия и поворачивается, чтобы его голова оказалась под подбородком Ганнибала, и устраивает блокнот поудобнее для чтения. Ганнибал покорно смещается в сторону, давая Уиллу чуть больше места, и тоже возвращается к безмолвному чтению, время от времени слегка касаясь скулой его волос. Через некоторое время Уилл осознает, что, кажется, впал в довольно неловкое, почти трансовое состояние: прижимается к груди Ганнибала с полуприкрытыми глазами, пока Ганнибал ритмично гладит его по плечу и перестает случайно касаться волос, предпочитая просто прижаться к ним лицом. Хотя Ганнибал, кажется, ни капли не смущен, так что Уилл решает, что и ему нет причин испытывать неловкость. — Ты выглядишь очень уставшим, — мягко добавляет Ганнибал, перемещая руку с плеча Уилла на шею и нежно поглаживая ее. — Ты не спал? — Не знаю, — Уилл слегка приподнимается, давая руке лучший доступ. — Наверное. — Джек слишком много от тебя требует. — Не особо. — Ганнибал молчит, и Уилл дергает его за край пальто. — Эй, только не говори ему ничего, ладно? Серьезно, я не хочу этого. — Ах, понимаю, ты беспокоишься, что я вмешаюсь от твоего имени. — Не надо, — твердо говорит Уилл. Ганнибал издает забавленный звук, затем демонстративно шуршит газетой — и то, что он не согласился оставить все как есть, практически гарантирует, что Джек все же получит свою порцию нравоучений. Хотя, если честно, мысль о том, как Джека принудят к покорности нотациями, довольно забавляет (особенно учитывая, что способность Ганнибала читать лекции почти наверняка превосходит способность Джека их выдерживать), так что в итоге Уилл оставляет тему и сосредотачивается на том, чтобы еще глубже зарыться под руку Ганнибала, прежде чем убрать блокнот в карман и присоединиться к чтению газеты. — Посмотри на себя, — говорит Ганнибал, снова медленно проводя ладонью по шее Уилла. — Как ты умеешь быть очаровательным, когда захочешь. Это неотразимо. Уилл (который считает мысль о том, что его называют «очаровательным», скорее смущающей, чем лестной) отвечает неопределенным ворчащим хмыканьем и зарывается еще глубже под руку Ганнибала, чтобы, если он и покраснеет, этого никто не увидел. Следующие несколько минут проходят в приятном молчании, изредка прерываемом добродушными спорами о том, что читать дальше (Уилл объявляет финансовый раздел «адски скучным», а Ганнибал наотрез отказывается приближаться к спортивным страницам), пока их уединение не нарушает молодой омега-мужчина, проходящий мимо с коляской. Он направляется к скамейке напротив них, и вскоре Уилл отрывается от газеты, заинтересовавшись им и начиная наблюдать — отчасти потому, что редко видит других омег вблизи, и это зрелище вызывает странную смесь солидарности и любопытства. На лице омеги застыло странно отсутствующее выражение, будто он рассматривает какой-то внутренний пейзаж, далекий от реальности холодного парка зимним днем, и даже оказавшись в нескольких шагах, он не проявляет ни малейшего признака того, что замечает их присутствие. Затем он ставит рюкзак на скамейку и собирается присесть, в этот момент наконец оказываясь достаточно близко — так, что теперь Уилл может разглядеть на его шее явный шрам от укуса альфы. Несмотря на то, что он прекрасно знает, что это и как появилось, беглый взгляд на укус все равно глубоко шокирует: шрам выпуклый, неровный, с рваными краями, будто плоть была вырвана. — Посмотри на этот укус! — в ужасе говорит Уилл. — Где? — Там. Он с усилием понижает голос, хотя, кажется, это не имеет значения: молодой омега не проявляет ни малейшего признака, что слышал их или вообще осознает их присутствие. Ганнибал послушно откладывает газету и незаметно бросает взгляд в ту же секунду, когда Уилл автоматически выпрямляется и отодвигается на свою половину скамейки. Он понимает, что, вероятно, звучит наивно — даже по-детски, с такой чрезмерной реакцией, — но дело в том, что он не так часто видел укусы вживую, и это зрелище выбило его из колеи. Большинство омег прячут их под волосами, а Уилл не находится в достаточно близких отношениях ни с одним омегой, чтобы такие вещи ему показывали лично. С другой стороны, укусы, которые он видел в учебниках, всегда выглядели красивыми и точными: аккуратные ряды следов зубов, расположенные с равномерностью шрифта Брайля, не имеющие ничего общего с тем жестоким, похожим на клеймо шрамом, который он видит сейчас. — Это не редкость, — отвечает Ганнибал, уже потерявший интерес и вновь углубившийся в газету. — Пожалуй, несколько выраженный случай, хотя я видел и хуже. Судя по виду, это был мужчина-альфа, а для омеги — первые узы. Гипертрофированная ткань делает укус визуально глубже, чем он есть на самом деле. Уилл лишь молча качает головой, ничего не отвечая. Потому что никакие медицинские объяснения не могут изменить того факта, что укус выглядит жестоким — скорее как метка собственности, жест обладания, чем проявление любви. Неосознанно он касается собственной шеи с сочувствием, содрогаясь при мысли, насколько это должно было быть больно. — Это не так больно, как кажется, — замечает Ганнибал, заметив и верно истолковав его жест. — Когда омеги… — он тактично делает паузу, — восприимчивы, железы на задней части шеи запускают выделение эндорфинов. Пептиды в слюне альфы дают тот же эффект. Это естественные… — Естественные обезболивающие, — резко перебивает Уилл. — Они активируют опиоидные рецепторы. Видишь? Я знаю, как это работает. — Я представляю, насколько нервирующе видеть такое вблизи, — спокойно продолжает Ганнибал. Он берет Уилла за руку и мягко отводит ее от шеи, на мгновение переплетая их пальцы, прежде чем отпустить. — Все-таки это травма. — И они не всегда восприимчивы. Это полнейший миф, что омеги соглашаются на первого попавшегося альфу во время течки. Нужда и желание… это не одно и то же. — Я знаю, Уилл. — Полнейший миф, — с чистой горечью добавляет Уилл. — И распространяют его именно альфы. На этот раз Ганнибал не отвечает вовсе, очевидно понимая, что дальнейший разговор лишь разозлит Уилла еще больше; вместо этого он просто снова кладет руку поверх его ладони и нежно массирует запястье большим пальцем. Как ни странно, это неожиданно действует успокаивающе, и Уилл делает глубокий вдох, заставляя себя успокоиться, борясь с волной смущения из-за того, как резко только что высказался. Ганнибал молча возвращается к чтению газеты, не отпуская его руку, а Уилл неохотно ерзает, но все равно не может заставить себя перестать наблюдать за омегой, который по-прежнему не замечает его взгляда и теперь рассеянно рисует в толстом альбоме на спиральках, покачивая коляску ногой туда-сюда. Через некоторое время ребенок внутри начинает плакать — звук, всегда действующий Уиллу на нервы, — и омега вздыхает, откладывает альбом и принимается успокаивать воющее содержимое этой самой коляски. В его действиях нет ни капли какого-то очевидного недовольства или раздражения, выражение его лица больше похоже на терпеливую покорность судьбе, чем на что-то еще, но Уилл все равно не может не посылать ему мысленные волны сочувствия — которые мгновенно удваиваются, когда появляется второй незнакомец, явно альфа. Даже для альфы он необычно высокий и широкоплечий; он останавливается, бросает Уиллу откровенно любопытный взгляд, но, заметив Ганнибала, тут же отворачивается, отчего Уиллу хочется крикнуть, что другой альфа — последняя из его проблем, и он вполне способен надрать его самодовольную тупую задницу без чьей-либо помощи. Затем он понимает, что причина, по которой альфа отвернулся так быстро, заключается в том, что Ганнибал посылает ему взрывной вариант взгляда «даже не думай, нахуй, со мной связываться», и это тут же раздражает Уилла еще сильнее — теперь уже из-за Ганнибала, скатывающегося к примитивному сраному альфа-позерству и ведущего себя так, будто Уилл — это пассивная собственность, из-за которой можно мериться силами, просто потому что он омега. Ганнибал между тем сжимает запястье Уилла почти до боли — и явно не собирается отпускать в ближайшее время — так что Уилл снова вздыхает про себя и мысленно утраивает дозу сочувствия в сторону другого омеги, уже запрятавшего альбом в глубины рюкзака и теперь сидящего, выпрямившись, миленько сложив руки на коленях, с выражением вежливой внимательности на лице, отвечая на всю херню, что альфа, несомненно, ему втирает. Уилл еще некоторое время наблюдает за ними и с ужасом осознает, что тайно надеется: вот бы этот альфа повел себя хоть чуть-чуть неприемлемо, чтобы появился повод подойти и накричать на него. Хотя тот не делает ничего, что можно было бы даже отдаленно счесть за абьюз — и несмотря на ужасный шрам на бледной коже омеги, альфа кажется вполне безобидным. Даже ласковым, особенно в том, как наклоняется к коляске, улюлюкая ребенку какую-то счастливую хрень, а затем нежно взъерошивает волосы омеги и поправляет прядь за ухом. И все же в том, как он взаимодействует с омегой — властная рука на плече, самодовольная ухмылка — есть что-то, заставляющее Уилла смотреть на него с отвращением. Ганнибал, в свою очередь, по-прежнему не выключает выражение «свяжись со мной, сука, — и пожалеешь», и Уилл почти надеется, что другой альфа заметит это и испугается, как в прошлый раз. Хотя, к сожалению, первый раз сработал чуточку слишком хорошо: альфа явно устроился так, чтобы вообще не смотреть в сторону Ганнибала, уселся на скамейку и углубился в журнал. Время от времени он прерывается, показывает что-то омеге, а омега кивает и улыбается в ответ; когда не кивает и не улыбается — проверяет содержимое коляски или бездумно смотрит в пространство, но альбом для рисования так и не достает — даже не пытается, пока альфа рядом. Лишь один раз омега наконец ловит взгляд Уилла и едва заметно улыбается; Уиллу приходит в голову, что, наверное, он решил, будто Уилл делает то же самое — покорно сидит со своим альфой, делая все возможное, чтобы оставаться привлекательным и доступным, пока альфа не уйдет и можно будет на пару часов снова стать собой, а не чьим-то омегой. Такова реальность связанного узами омеги. Ничего не остается для себя — все поглощается кем-то другим; а взамен — лишь багровое клеймо собственности на шее и тот, кто управляет тобой и диктует каждый твой шаг, словно ты лишь хорошенькая, бесполезная марионетка, болтающаяся на веревочке. Уилл знает, прекрасно знает, что ведет себя глупо: смотрит на незнакомца и пытается выдумать о нем целую историю. Возможно, тот омега сам хотел такой жизни. Может, вырос, мечтая только об этом — днем и ночью фантазируя, как его унесет богатый альфа и обеспечит бесконечным запасом орущих колясок для прогулок по паркам. Вполне вероятно, что альфа поощряет его творчество, даже поддерживает, и омега совершенно счастлив — реализован и свободен. Но Уилл снова смотрит на это грустное молодое лицо и просто знает, глубоко внутри, что это не так.

* * *

              Остаток обеденного перерыва Уилл проводит в задумчивости, не желая уходить, но и не решаясь вернуться на свою половину скамейки к Ганнибалу. Среди прочих мрачных мыслей его посещает новое убеждение: если бы он сидел один, тот альфа даже не заметил бы его, а вот то, как он полулежа расположился у Ганнибала на коленях, сразу выдало в нем омегу — и из-за этого он теперь переживает, насколько сильно он хочет снова оказаться в объятиях Ганнибала, ведь это показывает потребность в защите и комфорте, которую Уилл не хочет признавать, а также жажду близости, которая, как он убежден, сделает его уязвимым в долгосрочной перспективе. Честно говоря, он не понимает, как можно так тянуться к тому, что по сути своей тебя настолько тревожит — и у него нет сил сейчас это анализировать; когда Ганнибал кладет ладонь ему на руку, он невольно вздрагивает. — Что случилось, Уилл? — спокойно спрашивает Ганнибал. — Ничего. Все в порядке. — Ты выглядишь напряженным. Беспокойным. — Нет. — Ганнибал поднимает бровь, и Уилл слегка краснеет от такой очевидной лжи. — Мне нужно к врачу сегодня днем, — добавляет он, надеясь, что это звучит как убедительная отговорка. — И, знаешь, я не люблю ходить к врачам. — Это альфа? — спрашивает Ганнибал, глаза которого начинают сужаться. — Она. Вообще-то, я не знаю — понятия не имею. — Хочешь, я схожу с тобой? — Нет, — быстро отвечает Уилл, внутренне содрогаясь от одной только мысли. — То есть я ценю предложение, но… — Но тебе не нужна нянька? Уилл невольно улыбается: — Нет. — Ты выглядишь намного лучше последние несколько недель, — добавляет Ганнибал, медленно скользя взглядом по его лицу. — Физическое восстановление наиболее очевидно, но и психически ты стал устойчивее. Ты более… целеустремленный. — Я и раньше не был нерешительным, — защищается Уилл. — Я знаю. Возможно, «целеустремленный» — не лучший выбор слова. Как насчет «оживленный»? Или «энергичный»? Или, может, дело не в добавлении чего-то, а в уходе чего-то другого. Ты кажешься менее скованным, — Ганнибал едва заметно улыбается. — Как будто твои эмоции приглушались этими подавителями, а теперь ты потихоньку просыпаешься. Возвращаешься к жизни, так сказать. Уилл хмурится — неужели он был настолько заторможен? Он бы заметил; кто-нибудь сказал бы. У Ганнибала, видимо, странное представление о том, что значит «оживленный». — В любом случае, я все еще их принимаю, — добавляет он, — так что разница не может быть такой уж значительной. — Конечно, ты прав, — отвечает Ганнибал, чья улыбка теперь кажется обращенной внутрь себя, будто он наслаждается какой-то личной шуткой. — Независимо от причины, главное, что ты чувствуешь себя лучше. Уилл благодарно кивает, хотя не упоминает, что основная причина визита к врачу — получить новые подавители. Исчезновение побочных эффектов вселило надежду, что теперь он сможет получать их легально, без дальнейших жестоких встреч в переулках, и эта мысль значительно улучшает ему настроение, несмотря на необходимость снова столкнуться с кабинетом доктора Рейнольдс, ее чопорно-строгим регистратором и акрами сине-трупного плюша. Или самой доктор Рейнольдс, — поправляет себя Уилл, вспоминая, как в прошлый раз она вела себя с ним покровительственно и непродуктивно. Но это необходимо — не в последнюю очередь из-за пугающей перспективы появления Эндрю с юристами, а подавители остаются самым надежным способом этого избежать. На самом деле, когда детектив впервые появился на парковке, Уилл провел следующие несколько дней в состоянии мучительного ожидания, что его присутствие неизбежно предвещает появление Эндрю; и хотя тот так и не объявился, считать, что он не появится когда-то в будущем, казалось слишком самонадеянным — если не откровенно опасным. Поэтому вместо возвращения на работу Уилл просит Ганнибала высадить его в центре города, намереваясь сразу отправиться в клинику, чтобы поскорее покончить с этим испытанием. — Кстати, извини, — добавляет он, отстегивая ремень безопасности. — За что? — За сегодня — я знаю, вел себя странно. — Не больше, чем обычно, — улыбается Ганнибал. — Ну да. Просто это было… — Из-за того, что ты увидел тот укус, — говорит Ганнибал. — Я знаю, — он делает паузу и, видя, что Уилл не собирается продолжать, добавляет: — Очевидно, тебя что-то тревожит. — Уилл прикусывает губу и молчит, а Ганнибал продолжает мягче: — И так же очевидно, что ты не готов об этом говорить. Но когда будешь готов, ты знаешь, где меня найти. — Спасибо, — неуверенно отвечает Уилл. Он опускает взгляд и замечает, что его рука (сволочь предательская) уже тянется к Ганнибалу, чтобы он ее подержал, будто действуя без всякого осознанного разрешения со стороны его мозга. — Я бы хотел, — наконец добавляет он. — Просто… это сложно. Правда сложно. — Я знаю, — лишь говорит Ганнибал. На самом деле, ничто в его выражении лица не выдает крайнюю степень личного разочарования от того, что узнать истину оказывается столь невозможным. Учитывая ожидаемые результаты от новых таблеток, он недавно увеличил уровень наблюдения за Уиллом до максимума, даже неоднократно следуя за ним на машине, но, несмотря на всю эту скрупулезность, никаких новых доказательств так и не появилось. Уилл, кажется, никогда не делает вообще ничего иного — только ездит на работу да возвращается домой, после чего запирается внутри, не подавая виду, что встречается с кем-либо или куда-либо еще собирается. Очевидно, что что-то происходит, но, если не вскрыть Уилла как ракушку, нет никакого очевидного способа выяснить, что именно. Побуждаемый внезапным импульсом, Ганнибал теперь протягивает руку и с вожделением проводит пальцами по его волосам, любуясь тем, как он прекрасен, и одновременно желая, чтобы существовал способ разрезать и приподнять его череп и изучить все мысли и импульсы, скрывающиеся внутри. Я был бы так нежен, — думает Ганнибал, сожалея об упущенной возможности. — Я не хочу причинять тебе боль; я лишь хочу знать тебя. — Я попробую, — добавляет Уилл, наклоняясь к его прикосновению. — Когда-нибудь я попробую объяснить. — Когда будешь готов, — отвечает Ганнибал, неохотно отпуская его, чтобы Уилл мог выйти из машины. — И дай мне знать, если тебе что-то понадобится, хорошо? — Спасибо. — Тогда увидимся завтра. — Обязательно, — говорит Уилл. — В то же время, как и обычно. Затем он застенчиво улыбается в окно и направляется к клинике, прекрасно осознавая, что Ганнибал останется ждать, пока он не зайдет внутрь, и не в силах остановить легкое раздражение, смешанное с теплом, от этой очевидно демонстративной заботы. В отличие от прошлого раза, здание кажется почти пустым, и хотя зал ожидания такой же бледно-голубой и весь плюшевый, как он помнит (а секретарь на несколько порядков раздражительнее), но оказывается, ему не суждено слишком долго терпеть ни то, ни другое, потому что клиника на этот раз работает без задержек в расписании, и уже через пять минут его приглашают в кабинет. Доктор Рейнольдс сидит за своим столом, когда он заходит, выглядя настолько невозмутимой и непроницаемой, что кажется, будто она не покидала кабинет с прошлой встречи и просто живет здесь все время среди плюша, горшков с растениями и репродукций Клода Моне — в состоянии вечной доступности, которое становится реальным лишь в присутствии пациента. Это даже немного странно, как один из тех философских мысленных экспериментов о восприятии: если дерево падает в лесу, и нет никого, кто мог бы это услышать, издает ли оно звук?.. — Мистер Грэм? В этот момент Уилл осознает, что уставился в пространство, предаваясь бессмысленному мысленному бреду о несуществующих деревьях в воображаемых лесах (что, как занятие, кажется уделом самых отъявленных неудачников), поэтому выпрямляется в кресле и вежливо просит новый рецепт на подавители. Лицо доктора Рейнольдс тут же складывается в выражение, которое Уилл решает максимально мягко охарактеризовать как «озабоченное раздражение», и его сердце сжимается при виде этого, потому что уже через несколько секунд становится удручающе очевидно, чем закончится этот прием. У нее худое загорелое лицо с очень яркими карими глазами, и это в сочетании с явным раздражением заставляет его подумать об орле или, возможно, каком-нибудь лесном создании — мудром, но осторожном и высоко ценящим свою проницательность. — Я сочувствую вашей ситуации, мистер Грэм, — теперь говорит доктор Рейнольдс деловитым тоном. — Искренне. Но то, что вы предлагаете, медицински безответственно. — Я знаю, — терпеливо отвечает Уилл, — но то было раньше. — Мысленно он мечтает рявкнуть на нее, чтобы она перестала говорить, как ей жаль, и просто, блять, показала свое сожаление, дав ему то, что ему нужно. — С тех пор многое изменилось. — Как именно? — Побочки исчезли. — Это невозможно, — твердо заявляет доктор Рейнольдс. — Что вы имеете в виду? Уилл несколько раз моргает, не зная, как ответить. Фактически, это снова тот самый вопрос с деревом: если никто не испытывает побочных эффектов, существуют ли они вообще? — У меня их не было уже несколько недель, — наконец говорит он. — Сейчас все гораздо лучше. — Вы продолжали принимать подавители? — спрашивает доктор Рейнольдс, и ее взгляд внезапно становится пронзительным; Уилл понимает, что теперь ему придется быть крайне осторожным, чтобы не дать ни малейшего намека на то, откуда он их взял. — Вы же принимали их, да? — добавляет она. — Мистер Грэм. После всего, о чем я вас предупреждала? Снисходительный тон ее голоса за несколько секунд переводит Уилла из состояния раскаяния в раздражение, и он мысленно обещает себе, что, если она хотя бы приблизится к тому, чтобы назвать его «глупым мальчишкой», это вызовет у него истерику эпических масштабов. — Я был в отчаянии, — сухо говорит он, хотя прошедшее время здесь неуместно, потому что отчаяние никуда не делось. — Я бы не стал их пить, если бы не был вынужден. — Но вам не следовало, — резко отвечает доктор Рейнольдс. — Я была предельно ясна насчет вреда, который вы себе наносите, который, возможно, уже нанесли. Мой совет — позволить себе пройти через цикл течки, и чем скорее, тем лучше. — А я уже говорил вам, что это невозможно… — Я понимаю ситуацию с вашим альфой, — перебивает доктор Рейнольдс. — Вы объяснили очень четко. Но есть другие варианты, по крайней мере, на короткий срок. Вы могли бы просто договориться в частном порядке. Она сопровождает слова взглядом, полным деликатного намека, и Уилл тут же ежится, прекрасно понимая, что она имеет в виду практику, когда альфы платят омегам за возможность ухаживать за ними во время течки. В принципе, такое осуждается, но все еще крайне распространено — не в последнюю очередь потому, что это единственный шанс для многих альф, которые финансово не могут позволить себе право на узы, когда-то вообще испытать каково это — настоящий секс с омегой. Фактически, год или два торговли собой могли бы позволить Уиллу получить столько денег, чтобы больше никогда не работать, но он не выносит мысли о том, что какие-то анонимные альфы будут трогать его, и, что еще важнее, не доверяет им настолько, чтобы быть уверенным, что они не потеряют контроль и не укусят его без разрешения. Целибат в этом отношении бесконечно предпочтительнее, и с момента побега от Эндрю он жил практически как бета, переспав лишь с несколькими женщинами-бетами — что было вполне приятным, но не особенно запоминающимся опытом — и с одним мужчиной, тоже бетой, что обернулось катастрофой. Он все время называл Уилла «деткой» и приговаривал: «тебе нравится? А? Нравится?», в то время как Уилл, тупо уставившись в потолок, как пациент стоматолога, не решался сказать: «нет, если уж спрашиваешь — вообще-то, я бывал на вскрытиях, и там было живее». Бета, с другой стороны, явно наслаждался (ну, хоть кто-то получил удовольствие) и доказал это, кончив меньше чем через минуту с громким рыком, из-за которого сосед начал стучать в стену и орать, что он бессовестное говно. Уилл едва не объединился с соседом, чтобы крикнуть в ответ: «да, ты прав, боже — он говно», но, конечно, он не стал, потому что не хотел обижать чувства беты. После этого бета обмяк и пробубнил: «господи, Билл, ты охуенно прекрасен — давай как-нибудь еще», и Уилл был уже так далеко за гранью заботы о его чувствах, что даже не потрудился ткнуть тупого ублюдка носом в то, что он перепутал его имя, и просто выскользнул из-под него, натянул одежду и чуть не слетел с лестницы в спешке убраться подальше. Это воспоминание сейчас наводит на него легкую тоску и вновь напоминает, почему он практически отказался от секса — хотя даже тот жалкий незадачливый бета с вялым членом, влажно хлопавшим, как дохлая рыба, был бы в миллион раз предпочтительнее, чем позволить какому-то случайному альфе терзать его ради того, чтобы пережить течку. — Мистер Грэм? Уилл смущенно откашливается и качает головой. — Нет, — твердо говорит он. — Я не хочу этого. — Тогда что вы предлагаете? — отвечает доктор Рейнольдс, хотя риторический тон вопроса ясно дает понять, что она не ждет и не хочет ответа. — Я не могу объяснить, почему побочные эффекты исчезли, без анализов, но, какой бы ни была причина, нет сомнений, что это временно, — она делает паузу и смотрит на него поверх очков. — Я не могу позволить вам принимать таблетки дальше. Уилл с трудом сдерживает ответный злобный взгляд и вместо этого замолкает на несколько секунд, размышляя о том, что улучшение, несомненно, началось с той ночи в переулке и нового запаса таблеток. Упаковка выглядела так же, как прежняя, но, возможно, внутри действительно было что-то другое? — Подавители течки, — наконец говорит он, стараясь звучать непринужденно. — Есть ли такие, которые минимизировали бы реакцию, какую я испытывал раньше? Другой тип препарата? — Мы обсуждали это на прошлом приеме, — отвечает доктор Рейнольдс с плохо скрываемым раздражением. — Да, такие препараты есть, но они все еще экспериментальные, и стандарты их применения не установлены. Вам потребовался бы исключительно опытный врач, чтобы подобрать дозировку. Я сама с трудом смогла бы ее рассчитать, честно говоря: нужно очень точно понимать химию, чтобы сделать все правильно, — она слегка покашливает. — Дело в том, мистер Грэм, даже если бы эти новые препараты были широко доступны — а это не так — ваша страховка не покрыла бы и малой части их стоимости. Они чрезвычайно дорогие. — Как они называются? — спрашивает Уилл, мысленно отмечая поискать их у другого дилера. Доктор Рейнольдс перечисляет пару названий, которые Уилл тщательно запоминает, прежде чем добавить еще более небрежно: — А побочные эффекты у них какие? — Они воздействуют на центральную нервную систему, так что побочные эффекты в основном психологические. Агрессия. Несдержанность. Эмоциональная реактивность. Но если вы думаете попытаться их достать, я бы не советовала. — Почему? — Ни одна местная клиника для омег не сможет их вам выписать, для начала; вам пришлось бы обратиться в больницу при университете, и даже там вряд ли бы вам их выдали. Но дело в том, что эти таблетки не решат вашу проблему, потому что они не предназначены для бесконечного подавления течки. Это скорее краткосрочное решение. — Лицо Уилла сразу же омрачается, и доктор Рейнольдс добавляет, кажется, уже в пятидесятый раз: — Я же вам говорила. — Тогда нельзя ли мне снова попробовать прежние? — Доктор Рейнольдс начинает качать головой, еще не дослушав, и он добавляет с непреднамеренной настойчивостью: — Я знаю, вам трудно в это поверить, но симптомы правда исчезли. Если вы меня осмотрите, сами убедитесь. Доктор Рейнольдс резко отодвигает стул, и хотя скрежет не особенно громкий, его внезапность все равно заставляет Уилла вздрогнуть. — Мистер Грэм, — сухо говорит она. — Боюсь, этот разговор окончен. То, о чем вы меня просите, может стоить мне лицензии. Я искренне сожалею о вашей ситуации, но травить себя до полусмерти подавителями — не выход. Поскольку Уилл ожидал такого ответа, он не слишком расстраивается и лишь равнодушно кивает, в то время как его мысли несутся к наиболее удобному способу поиска нового дилера для нелегального приобретения препаратов. Доктор Рейнольдс тихо вздыхает, очевидно принимая его молчание за подавленность. — Почему бы вам не обратиться в нашу службу консультирования? — говорит она мягче. — Я знаю, раньше вас это не интересовало, но если передумаете?.. — Конечно, — отвечает Уилл. — Почему бы и нет? Затем он наклоняется вперед в кресле и делает вид, что заинтересован: не потому, что его хоть сколько-то волнует консультирование, а потому, что по тому, как ее глаза скользят к шкафу, он понимает, что контакты консультантов должны быть там — а значит, когда она повернется, чтобы их достать, он сможет наклониться и стащить лист из бланка рецептов, лежащего на столе. Этого будет недостаточно, чтобы надолго обеспечить себя долгосрочными подавителями, требующими одобрения второго врача, но он сможет получить хотя бы экстренные сорокавосьмичасовые, и это уже лучше, чем ничего. Доктор Рейнольдс наконец поворачивается, хмуря брови от раздражения, а Уилл ловко прячет листок в карман и снова принимает прежнее выражение пустой вежливости. — Кажется, у меня закончились брошюры, — добавляет доктор Рейнольдс. — Давайте я напишу вам контакты. — Спасибо, — говорит Уилл, стараясь звучать искренне. Доктор Рейнольдс кивает в ответ, выводит электронную почту и номер телефона на обратной стороне своей визитки и протягивает ему. Вместе с визитками частного детектива и той, что была найдена на месте убийства, эта могла бы стать третьей в идентичной тройке. Воспоминание о двух главных проблемах его жизни — Эндрю и Скульпторе — заставляет его провести рукой по лицу с внезапным ощущением изнеможения. — Я знаю, это немного, — добавляет доктор Рейнольдс, заметив его выражение. — Но я искренне надеюсь, что все у вас наладится, мистер Грэм. И если бы я могла выписать вам те таблетки, я бы выписала. — Да. Спасибо. — Подумайте о консультировании, хорошо? Вы можете удивиться, насколько полезно, когда есть кто-то, кто вас слушает. На мгновение мысли Уилла обращаются к Ганнибалу. — Да, — отвечает он. — Я знаю, что это может помочь. — Я действительно понимаю, как тяжело бывает омегам, — добавляет доктор Рейнольдс, бросая на Уилла проницательный взгляд поверх очков. — Я вижу это постоянно. Бетам тоже, хотя, конечно, по-другому. Нелегко жить в обществе, где одна группа обладает такой властью, и нет сомнений, что некоторые альфы могут быть абсолютно чудовищными, когда им удобно, — она замолкает, задумавшись. — Знаете, я правда не уверена, что хуже: когда чудовище любит тебя или ненавидит. Не то чтобы альфы ненавидят бет, конечно, но они определенно считают их расходным материалом. При этом они любят омег — и обращаются с ними почти так же плохо. Уилл встречается с ней взглядом при этих словах, но не отвечает сразу, потому что она снова задала вопрос, на который у него нет простого ответа. Мельком он думает об альфах в своей жизни: Ганнибал, Джек, Эндрю… никто из них его не любит. Он допускает, что у Эндрю можно было бы усмотреть некое желание, хотя даже это слово не совсем точно, потому что подразумевает какую-никакую эмоциональную вовлеченность. Эндрю же воспринимает его как собственность, и его желание не более осмысленно, чем желание обладать конкретной машиной или винтажной бутылкой вина. То, что описывает доктор Рейнольдс, больше похоже на власть — и ее использование для подчинения других просто потому, что ты можешь, — чем на что-то, что можно было бы назвать любовью. Конечно, это не относится к парам вроде Беверли и Аннеке, хотя в их случае гендер, кажется, вообще не имеет значения, потому что их объединяет сходство, а не различия, а те различия, что есть, становятся источником гармонии, которая укрепляет и увлекает, а не разделяет. В любом случае, чудовище, которое любит или ненавидит тебя, — это не то же самое, что чудовище, которое стремится угнетать. Затем он снова смотрит на визитку, и почему-то вспоминаются слова Ганнибала: «кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем»… — Альфы, — с явным презрением говорит доктор Рейнольдс.

* * *

              После этого Уилл возвращается в офис самым медленным шагом, какой только возможен, отчаянно растягивая путь, чтобы как можно дольше не оказываться в душной, гнетущей атмосфере расследования и не проводить в ней времени больше, чем это абсолютно необходимо. Убивать время — какое мрачное выражение, если вдуматься, будто все эти секунды и минуты остаются позади изуродованными и истекающими кровью. Мрачные рассуждения доктора Рейнольдс о природе альф тоже задели его за живое, и в стремлении отвлечься Уилл пытается вернуться к тому спокойному удовлетворению, которое он испытывал за ланчем в объятиях Ганнибала, пока тот другой альфа не явился, чтобы все испортить. Та сцена на скамейке в парке теперь кажется маленьким оазисом покоя среди всех сомнений и тревог, и, снова думая о Ганнибале, Уилл ощущает внезапный мощный прилив нежности к нему за то, что он бесконечно терпим к его колючему нраву и переменчивому настроению. Эта нежность, в свою очередь, смешивается с чувством вины за то, что он был с ним так груб и раздражителен, увидев укус; и сочетание этих двух чувств — плюс желание убить еще немного времени — внезапно вдохновляет Уилла на поступок, который мог бы стать жестом признательности и извинения одновременно. Но что именно? Это довольно сложно. Тем не менее, в разработке такого неожиданного и оригинального жеста есть что-то захватывающее, и Уилл не хочет отказываться от этой идеи, так что останавливается и хмурится несколько секунд, обдумывая проблему. Ганнибал, в конце концов, не из тех, кого легко подкупить, и, хотя бутылка вина была бы самым очевидным решением, Уилл хочет проявить инициативу, выйдя за рамки банальностей. Клиника находится в явно более престижной части города, и Уилл оглядывается в поисках вдохновения, пока наконец не замечает магазин в конце квартала с витиеватой вывеской в золоченой раме: «Антиквариат, раритет и коллекционные предметы». Звучит довольно многообещающе — по крайней мере, лучше пресловутой бутылки вина — и то, что магазинчик так синхронно оказался рядом именно в тот момент, когда ему пришла в голову идея с подарком, кажется Уиллу чем-то вроде знака, что подталкивает его пройти по улице и зайти внутрь. Интерьер затемненный и уютный, с настоящим огнем, весело потрескивающим в камине викторианского стиля, и хотя это приятный контраст с холодной улицей, огромное количество предметов скорее усугубляет проблему, чем решает ее, потому что, несмотря на обилие выбора, ничто не кажется ему подходящим под задумку. Это не может быть что-то слишком большое — предмет мебели, например, совершенно исключен — и не может быть слишком интимным, вроде украшений или средств для ухода; и хотя его сначала привлекает идея чего-то необычного, вроде антикварных медицинских инструментов, все предложенное настолько дорого, что кажется показным, а значит, неловким и чрезмерным. Кажется, найти что-то подходящее совершенно невозможно, и Уилл уже готов отказаться от затеи, когда его внимание наконец привлекает чайный сервиз эдвардианской эпохи, выставленный на почетном месте у одной из витрин. Каждая чашечка тонкая, как бумага, с изящными завитками и мягкими изгибами ручек, расписанная глубоким насыщенным синим цветом со вкраплениями белого и местами бликами позолоты, на создание которых какой-то давно умерший мастер, наверное, потратил часы кропотливого труда. Ганнибал любит чай, правда, редкие и дорогие сорта, о которых Уилл никогда не слышал — гекуро, улун, лемонграсс-чай — и, глядя сейчас на этот прекрасный сверкающий фарфор, невозможно не подумать, как сильно Ганнибалу, вероятно, понравилось бы владеть им. Тем не менее, он все еще колеблется пару секунд, борясь с безумным импульсом купить такой странный подарок. На самом деле, из своих редких визитов в дом он знает, что у Ганнибала уже есть нечто подобное, хотя, несомненно, гораздо более ценное, но Уилл все равно чувствует, что все они далеко не так прекрасны. Есть еще проблема: Уилл, скорее всего, будет чувствовать себя слишком неловко, чтобы вообще решиться вручить его; но мысль о том, как обрадуется Ганнибал чему-то столь прекрасному и необычному, как этот чайный сервиз, в конце концов побеждает, и через несколько секунд он отбрасывает сомнения и совершает покупку — чувствуя себя лишь чуть менее скрытным, чем в той аптеке, где покупал спрей с феромонами. — Они прекрасны, правда? — говорит владелица магазина, бережно укладывая чашки в маленькую деревянную коробку, наполненную стружкой, с той же нежностью, с какой укладывают спящих младенцев в колыбели. — Подарок? Или для себя? — Нет, — отвечает Уилл, стараясь не удивляться слишком сильно образу жизни, который позволяет в перерыве на обед запросто купить себе антикварный чайный сервиз по прихоти. — Это подарок. Женщина улыбается и начинает заворачивать чашки в слои папиросной бумаги, словно пеленая их. — Как мило. Кому-то особенному? Уилл чувствует, как краснеет, хотя понимает, что она просто поддерживает беседу и ей на самом деле все равно. — Да, — наконец отвечает он. — Кому-то особенному. В ответ на это лицо владелицы озаряется такой теплотой, будто ей доставляет глубочайшее личное удовлетворение тот факт, что у Уилла есть кто-то особенный, ради кого он покупает чайные сервизы по дико завышенной цене. И, против своей воли, Уилл не может не улыбнуться в ответ — по той же самой причине. Затем он протягивает кредитную карту, аккуратно прячет коробку со «спящими» чашечками под мышку и возвращается в офис, все это время ощущая глупейшее счастье, несмотря на тень сомнения, что поступил нелепо. К его удивлению, Бентли Ганнибала припаркована у здания, и Уилл на секунду замирает, а потом снимает пальто и прячет коробку под ним — на случай, если они столкнутся в коридоре. Он решает, что Ганнибал почти наверняка в кабинете Джека (скорее всего, читает ему лекцию о самом Уилле), поэтому бесшумно прокрадывается мимо к себе, прячет коробку в стол и устало начинает разбирать стопку рабочих записок и бумаг, сваленных в кучу на столе. Почти все они касаются дела Скульптора, и он бегло просматривает их, пока не натыкается на новый отчет о недавнем убийстве — и полностью замирает. Затем резко вдыхает и приглядывается внимательнее: не столько к каракулям отчета о вскрытии, нацарапанным вычурным почерком Прайса, шокирующим своим жутким описанием «обширных увечий» и «посмертного извлечения печени», сколько к фотографии жертвы. Потому что, вопреки логике, ты всегда ожидаешь увидеть лицо незнакомого несчастного, о существовании которого даже не подозревал, пока не обнаружил снимок его мертвого тела на своем столе. Ты не ожидаешь, что это будет то самое тело, которое ты в последний раз видел живым всего несколько недель назад: теплое, дышащее тело, стоявшее на парковке и пытавшееся взглядом подчинить тебя, потому что его наняли выследить тебя. Работа Уилла жестока и непредсказуема, она никогда не подчинялась никакому порядку, и все же есть вещи, которых ты ожидаешь, и те, которых не ожидаешь никогда — и уж точно невозможно ожидать, что частный детектив, посланный за тобой по пятам, спустя короткое время окажется тем, чье убийство тебе предстоит расследовать. Несмотря на свои эмоции, Уилл тихо вздыхает, ощущая жутковатую, неестественную невероятность происходящего, проводит рукой по лицу, пытаясь сосредоточиться, и возвращается к изучению отчета. И, по крайней мере, он определенно заслуживает изучения, потому что, хоть детали скудны и клиничны — их недостаточно, чтобы большинство людей смогли что-то понять, — для Уилла в них есть что-то дразняще знакомое, вплетенное в бумажную кожу страниц — нечто, полностью захватывающее его внимание, заставляя пытаться распутать эту нить. Обычно в такие моменты в его сознании выстраивается защитный барьер, не позволяющий ему слиться слишком тесно с личностью, которую он пытается интерпретировать: четкий, размеренный танец восприятия, где он находится по одну сторону маятника, а преступник — по другую. Чувство собственного «я» Уилла и чувство «я» Другого — объект и субъект — остаются разделенными и обособленными. Но на этот раз этого странным образом не происходит, и в течение нескольких лихорадочных секунд Уилл теряет грань между тем, где заканчивается он и начинается Другой, будто кто-то перерезал нить маятника. Размытое, слившееся воедино… именно так, как говорил Ганнибал об Уилле и делах Чесапикского Потрошителя: «ты не видишь мир так, как он, но можешь принять его точку зрения». Уилл снова хмурится и резко открывает глаза, борясь с ощущением мрачного очарования, даже возбуждения, которое кажется неуместным, учитывая бесспорный ужас происходящего, затем с усилием собирается, восстанавливая концентрацию, и начинает заново. Это трудная задача, от которой невозможно не почувствовать беспокойство, и он постепенно настолько погружается в нее, что перестает замечать окружающее: болтовню стажеров за дверью, гул пылесоса уборщика, звуки сирен за окном. А потом наступает затишье, и все снова стихает, но Уилл по-прежнему не замечает, как Ганнибал и Джек, разговаривая, проходят мимо по направлению к кабинету Джека, и даже не слышит шагов в коридоре — сначала тихих и едва различимых, но постепенно становящихся все громче, пока они не замирают прямо перед его дверью. Но Уилл настолько поглощен, что не замечает и этого; не замечает даже скрипа открывающейся двери — не замечает ничего, пока голос не возвращает его в реальность, словно предвестник того, что сейчас все окончательно рухнет. Это низкий голос. Голос, произносящий его имя с ужасающе знакомыми интонациями, скользя и извиваясь по комнате. — Привет, Уилл, — говорит голос. — Давненько не виделись. Позже, вспоминая этот момент, Уилл поражается тому, что его первой реакцией в эти сюрреалистичные секунды был не крик, а оцепенение — будто он снова стал тем маленьким мальчиком, который когда-то упал с дерева во время игры и, ударившись о землю, вытолкнул из легких весь воздух. Само падение тогда казалось почти мирным — беззвучные секунды свободного полета, мелькание неба, облаков и листьев, равнодушных, абсолютно безразличных к судьбе маленького, стремительно несущегося вниз тельца. Но сам удар об землю вспыхнул алой вспышкой боли и шоком, когда он лежал, словно подбитая птица, а его отец, крича в ужасе, бежал к нему, а он смотрел в пустое небо и думал: вот так, наверное, и чувствуешь себя, когда умираешь. То давно забытое ощущение он испытывает и сейчас. Как будто он больше не может дышать, двигаться, даже притвориться, что сохраняет контроль. Не может думать. Не может существовать. Не может ничего, кроме как медленно задыхаться в этой мучительной тишине, где никто не двигается и не говорит, а его разум становится абсолютно пустым, будто выжженным дочиста страхом и полным неверием. Потому что это не кажется реальным или возможным. Этого не должно было случиться… хотя, очевидно, все равно случилось. Обладатель голоса все это время наблюдает за ним, слегка склонив голову к плечу, будто наслаждаясь зрелищем его шока, а потом делает несколько шагов ближе, спокойно закрывает дверь и поворачивает ключ в замке — и именно этот звук в полной тишине наконец возвращает Уилла к жизни. Боже, возьми себя в руки, — яростно шипит в его голове отчаянный голос. — СЕЙЧАС ЖЕ. Твое будущее зависит от этого. А затем момент проходит, и с огромным усилием Уилл аккуратно кладет отчет на стол, откидывается на спинку кресла и заставляет себя встретиться взглядом с тем, кто стоит перед ним, отвечая с показным спокойствием, которого не чувствует ни капли: — Привет, Эндрю.