Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Вернувшись в дом, Уилл придвигает стул к камину и пристально наблюдает за танцующими, извивающимися языками пламени, пытаясь убедить себя, что отсутствие жизни на заднем дворе должно, вообще-то, его успокаивать. В конце концов, незваный гость наверняка оставил бы хоть какие-то следы и признаки своего присутствия — звук двигателя машины, например, или случайные отпечатки подошвы — а учитывая все, что произошло в последнее время, вполне понятно, как легко его перегруженный мозг мог создать иллюзию крадущейся по снегу тени. Но логика почему-то не срабатывает, и в итоге отсутствие доказательств не только не успокаивает, но кажется еще более зловещим — будто его преследует нечто призрачное и нечеловеческое, что невозможно уловить. В результате Уилл остается настороженным и осмотрительным еще несколько часов, не в силах устоять перед искушением снова и снова выглядывать в дверь и окно с нарастающим напряжением. Это ощущение малость похоже на ковыряние заживающей раны — неприятное, но непреодолимое желание продолжать, хотя очевидной пользы в этом нет, — и он осознает странную смесь облегчения и разочарования, охватывающую его каждый раз, когда очередная проверка подтверждает, что никого во дворе нет. К половине седьмого Уилл вынужден признать, что постоянное наблюдение бессмысленно, и решает прекратить. Тем не менее, он все еще не может убедить себя, что все это было плодом его воображения, хотя и признает парочку факторов, указывающих на это: паранойю, дезориентацию в снегу и максимальную маловероятность того, что кто-то полез бы в такую даль — еще и по ужасной погоде — просто ради удовольствия бессмысленно его наебать и поиздеваться, слоняясь без дела по двору. Но даже так, Уилл всегда полагался и доверял своим инстинктам, и — паранойя в сторону — кажется неразумным полностью расслабляться и ослаблять бдительность настолько, чтобы взять да списать произошедшее на мнительность. В итоге он находит компромисс, пообещав себе отныне всегда держать пистолет в доме, а не в кабинете, после чего идет в прихожую, чтобы проверить и снова перепроверить, надежно ли заперты все замки на входной и задней дверях. С момента установки прошло так много времени, что замки уже все исцарапались и потерлись, но он до сих пор живо помнит, как выбирал и устанавливал их, когда только переехал в этот дом. Обычные замки из местного хозяйственного магазина казались недостаточно надежными по его меркам, и в итоге он отправился в специализированную компанию по безопасности в Вашингтоне, где владелица разложила на прилавке всевозможные модели, как лоточник, демонстрирующий свой товар. — Цинковая литая защелка, устойчивая ко взлому, — с явной профессиональной гордостью объявила женщина. — Через этих крутышей никто не пролезет. Они остановят любого домушника в мире. И Уилл втайне хотел спросить, смогут ли они остановить альф — особенно могущественных, богатых, собственнических, с ужасающе огромной обидой на него в одной руке и контрактом на владение в другой. Хотя, конечно, не всех альф он хочет оставить за дверью. Осознание, что Ганнибал должен вернуться с минуты на минуту, сразу поднимает Уиллу настроение, и он решает переключить внимание и начать наблюдать за дорогой, а не высматривать, что там на заднем дворе. Из гостиной из-за валящего снега почти ничего не видно, поэтому он в итоге высовывается из окна спальни в ожидании появления машины Ганнибала, а затем, едва заметив свет фар, стремглав летит вниз по лестнице и выбегает ему навстречу, хотя по пути вдруг осознает, что, возможно, выглядит слишком восторженно (особенно когда все собаки, неправильно поняв ситуацию, высыпают за ним, как пушистое цунами). Но Ганнибал, похоже, вовсе и не против такой недостойной встречи — напротив, он улыбается одной из своих редких искренних улыбок, а затем притягивает Уилла в объятия, раздвигает его губы языком и целует, целует, целует так долго, что у Уилла голова начинает идти кругом, и он вынужден отстраниться, прижавшись лицом к его груди и пробурчав «привет» в ворот пальто. — Здравствуй, — говорит Ганнибал, прижимаясь щекой к его волосам. — Какой очаровательный прием. Он явно заезжал к себе домой с утра, потому что теперь на нем другое пальто, более подходящее для снежной погоды, а на пассажирском сиденье лежит кожаный чемодан — что Уилл воспринимает как обнадеживающий знак: Ганнибал планирует остаться как минимум еще на несколько дней. Что еще лучше — он не воспользовался возможностью заменить его — Уилла — потертый старый шарф на свой собственный, хотя он выглядит довольно нелепо с таким дорогим пальто. — Не знаю, можно ли назвать это очаровательным, — наконец высвобождаясь, отвечает Уилл. — Нет? Может, у тебя есть слово получше? — СБР. — Ганнибал вопросительно приподнимает бровь. — Слишком бурная реакция. — Это три слова. И я все же предпочитаю свое слово, потому что ты безмерно очарователен — тем более что сам этого не осознаешь. Уилл слегка закатывает глаза, Ганнибал отвечает тем же, а затем снова улыбается, кладет руку Уиллу на плечо и следует за ним в дом. — Тебе очень идет, — добавляет он, снимая пальто и впервые разглядывая Уилла при кухонном свете. Уилл тут же выглядит озадаченным, и Ганнибал жестом указывает на него: — На тебе моя рубашка. Уилл мгновенно чувствует, как краснеет, поэтому поворачивается и делает вид, что занят приготовлением кофе, чтобы Ганнибал не заметил и не догадался. — Ага, — говорит он, внутренне проклиная себя за то, что забыл ее снять. — Прости. Я, эм… я замерз. — Все в порядке, — отвечает Ганнибал. — Мне нравится видеть тебя в ней. Затем он долго и неторопливо рассматривает Уилла, давая понять, что уже точно вычислил истинную причину, по которой он завернулся в его рубашку, и Уилл внутренне готовится к неизбежному допросу — но, к огромному облегчению, вопросы так и не начинаются: кажется, Ганнибал впервые склонен проявить хоть чуточку милосердия и не давить на эту тему. Вообще он ведет себя гораздо более непринужденно, чем Уилл привык его видеть, и в итоге час проходит в тихом совместном комфорте: Ганнибал берет на себя приготовление ужина на двоих, а Уилл сидит на столешнице, чинит сломанную защелку вытяжки и спрашивает Ганнибала, как прошел его день. — День выдался невыносимо скучным, — говорит Ганнибал, с пугающей скоростью нарезая говядину на кубики. — Пресса сходит с ума из-за того, что Скульптор все еще на свободе. Помнишь, я рассказывал, как Джек Кроуфорд грозился прийти в мой кабинет, уткнувшись головой в руки? Сегодня днем он был очень близок к осуществлению этой угрозы. — Этот разговор сейчас кажется таким давним, — задумчиво отвечает Уилл. — С тех пор столько всего произошло. Это была ночь, когда ты делал мне массаж, да? И называл меня «Тот Самый уилл». — О да, — говорит Ганнибал. — Где хотенье — там уменье. И решение, что ты «Тот Самый уилл», потому что ты один такой, — он делает паузу и снова улыбается. — Что, конечно, ошибка в логике, потому что Уиллов много — и все же лишь один удостаивается определения. — Думаю, одного более чем достаточно. — Ты уже это говорил. И я согласен — хотя, подозреваю, по совершенно другим причинам. Он не объясняет, каковы эти причины; и Уилл, хоть ему и любопытно послушать, стесняется спрашивать, поэтому просто закрывает ящик с инструментами и слезает со столешницы — только чтобы издать удивленное «у-уф», когда Ганнибал неожиданно оказывается сзади, подхватывает его за талию и снова усаживает на место. Уилл не может сдержать смех от неожиданности, а затем наклоняется вперед, обвивает ногами Ганнибала за талию и резко дергает — так, что Ганнибал едва не теряет равновесие. — Попался, — говорит он. — Похоже, что так, — отвечает Ганнибал, протягивая руку, чтобы поправить его очки. — Очень коварный прием; какой же ты маленький злодей. — Какой же ты поддавала. Притворяешься только, что тебе не нравится, лицемер, — он прижимается лицом к плечу Ганнибала, обвивая его шею рукой. — Я скучал по тебе. — Хорошо. Я тоже по тебе скучал. — Думал обо мне? — Постоянно. — Как именно? — Полагаю, ты ожидаешь, что я опишу что-то глубокое или философское, — отвечает Ганнибал. — Но, боюсь, тебя ждет разочарование. Я удивил себя, оказавшись до банальности обычным, как самый заурядный человек. Он делает паузу, затем морщится, произнеся слово «обычный» с той же интонацией, с какой большинство произнесло бы «геноцид», «Гуантанамо» или «генитальные бородавки». — В итоге я зациклился на мысли о том, как сильно хочу тебя увидеть, — продолжает он, — после чего начал гадать, достаточно ли ты поел и чем я тебя накормлю по возвращении домой. А затем потратил уйму времени, представляя, чем ты мог заниматься — на этом этапе я сдался и признал себя безнадежным. — Получается, все это время, когда ты сидишь и прикидываешься таким возвышенным, на самом деле ты думаешь о той же фигне, что и все мы? — говорит Уилл, начиная целовать Ганнибала вдоль линии челюсти. — Поддавала и притворщик. Что бы сказал Джек? — Он сказал бы, что я пал жертвой «Того Самого уилла». — А ты бы что ответил? — Согласился. Затем, несомненно, потратил бы следующие десять минут на очень нудные речи о том, как ты уникален и поразителен, пока он не выставил бы меня за дверь. Уилл улыбается в ответ, явно довольный, и Ганнибал тоже улыбается, а затем тянется, чтобы отвести прядь волос с его глаз. — Знаешь, я говорил правду, когда назвал тебя очаровательным, — добавляет он. — Ты очарователен прямо сейчас — мне ты таким нравишься. Хочешь знать, почему? — Почему? — Потому что ты игривый, — с явным удовлетворением говорит Ганнибал. Немного наклонившись, он легонько скользит губами по виску Уилла. — Именно хищники всегда самые игривые, Уилл, потому что у них есть уверенность и время быть уверенными. Добыча же… добыча никогда не чувствует себя в достаточной безопасности, чтобы позволить себе быть игривой. Все ее ресурсы уходят на выживание. Взгляни, насколько игрива кошка по сравнению с птицей; или твои собаки — по сравнению с овцами, за которыми они так любят гоняться. Взгляни на себя. Или, скажем, на Скульптора с его визитками. Он наслаждается, дразня ФБР, потому что считает себя высшим хищником. Он понижает голос еще сильнее, слегка поворачивает голову и продолжает целовать лицо Уилла с другой стороны — очень легко, едва ощутимыми прикосновениями, словно шорох перьев. — Только в этом он ошибается, верно? — шепчет Ганнибал прямо ему в кожу. — Потому что он еще не знает правды о тебе. Уилл снова не выражает явного согласия, но и не спорит, лишь закрывает глаза и крепче обхватывает Ганнибала за талию. — Это постоянное хождение по канату, — тем же мягким голосом продолжает Ганнибал. — Правда, Уилл? Шаг за шагом, так осторожно и осмотрительно, и все же ты едва удерживаешься на стороне морали и праведности. Возможно, однажды тебе просто придется создать свою собственную сторону? С легкой улыбкой он выпрямляется, целует Уилла в лоб и резко разворачивается, чтобы продолжить готовить, будто последних нескольких минут и не было. — Итак, ты планируешь скоро вернуться к работе? — добавляет он. — Как думаешь, что тебя там ждет? Уилл несколько раз моргает, дезориентированный резкой сменой тона, хотя и понимает, что Ганнибал делает это намеренно. Он также осознает, что раньше подобное показалось бы ему тревожным, но теперь в этом есть мрачный трепет — их способность говорить о невыразимом, используя лишь метафоры и подтекст. Хотя это всего лишь метафора, поспешно поправляет себя Уилл. Не то чтобы Ганнибал буквально намекал, что у него есть хищнические инстинкты, сопоставимые с инстинктами Скульптора. Выпрямившись, он ловко спрыгивает со столешницы, присоединяется к Ганнибалу у стола и берет один из ножей. — Пока не уверен, — непринужденно отвечает он. — Зависит от того, как люди на меня отреагируют. — Я полагаю, те, кто действительно важен, будут относиться к тебе точно так же, как и прежде. — Ты прав, да; скорее всего, так и будет. Вообще-то, они уже делают вид, что ничего не было. — А Эндрю? — спрашивает Ганнибал, опуская нож с особенно ловким движением. — Чего ты ожидаешь от него? — Что он снова попытается связаться со мной. Думаю, сначала он поговорит со своим адвокатом, а потом… а потом я не знаю — не знаю точно, что он сделает. Он может быть довольно непредсказуемым, — Уилл замолкает и хмурится, и его руки на мгновение замирают, пока он рубит зубчики чеснока. — По крайней мере, я не знаю деталей, но в общих чертах все очевидно — он попытается вернуть меня. — Да, я так и думаю, хотя все еще уверен, что письмо от адвоката предотвратит попытку применения силы. Однако он может попытаться убедить тебя. — Что ты имеешь в виду? — резко спрашивает Уилл. Ганнибал наконец откладывает нож и кратко излагает предупреждение доктора Холла о том, что после течки он может дезориентироваться в присутствии Эндрю: — По-видимому, есть вероятность, что ты будешь тосковать по нему, — заключает он. — Хотя, полагаю, ты не скучал? Уилл кривится и делает саркастическое выражение лица, мол, «а как ты думаешь?», отчего Ганнибал снова улыбается. — Тем не менее, рисковать не стоит. Это одна из причин, по которой я не хотел, чтобы ты сегодня куда-то выходил. — Если честно, я точно знаю, как от него избавиться, — говорит Уилл, протягивая руку через Ганнибала за очередным зубчиком чеснока. — Мне просто нужно позвонить ему и сказать, что я передумал и наконец осознал: все, что мне нужно в жизни для полного счастья, — это его ебучая тупая рожа, смотрящая на меня с подушки каждое утро. Если он искренне поверит, что я хочу быть с ним, то тут же потеряет интерес. — В теории — да. — Ах, Эндрю, — добавляет Уилл фальцетом, принимаясь с остервенением рубить чеснок. — Ты такой потрясающий, Эндрю. Возьми меня сейчас, я умоляю: я хочу быть твоей законной женой. — Как бы забавно это ни было, — говорит Ганнибал, — боюсь, я не могу позволить тебе это сделать. — Да все равно ж не сработает, — отвечает Уилл уже обычным голосом. — Он бы понял, что я его наебываю. Но даже так, ему нравится сама идея заставлять меня делать то, чего я не хочу. Для него это уже просто вопрос власти, а не интерес мной как личности. Я ему даже не особо нравлюсь. Ирония в том, что, вернись я к нему, он бы возненавидел мое присутствие рядом. — Я понимаю, о чем ты, хотя, по-моему, ты недооцениваешь свою привлекательность. Безусловно, это игра за власть, но он также испытывает к тебе и некоторое подлинное влечение. Я сразу понял это по тому, как он на тебя смотрел, — Ганнибал безмятежно улыбается, а затем ловким движением запястья вонзает нож в край разделочной доски. — Полагаю, нам остается ждать его следующего хода. Но письмо от Элизабет было очень убедительным, и пока у него есть репутация, которую можно потерять — а сейчас, думаю, мы можем согласиться, что она у него есть — его возможности крайне ограничены. Уилл неопределенно вздыхает в ответ, потому что, хотя он и хочет в это верить, все же не может разделить тот же уровень оптимизма, думая, что Эндрю просто тихо уйдет без боя. Потом он заставляет себя немного воспрянуть духом и помогает Ганнибалу собрать тарелки и стаканы, после чего они ужинают в гостиной, прислонившись друг к другу на ковре у камина, как пара разбойников у костра. Ганнибал утверждает, что у него болит спина после часов сидения и вождения на холоде, поэтому, закончив есть, он садится на пол, а Уилл встает на колени позади него и массирует ему спину. — Знаешь, никогда бы не подумал, что скажу это, — признается Уилл. — Но мне правда понравилось просто отдыхать дома сегодня в ожидании тебя. Было приятно не иметь никаких обязанностей. — Я тоже не думал, что ты это скажешь, — Ганнибал делает паузу, затем слегка наклоняет шею, давая Уиллу лучший доступ; его мышцы гибко перекатываются под кожей, как у танцора. — И не ожидаю услышать это снова; по крайней мере, до твоей следующей течки. Ты обычно всячески избегаешь пассивной роли. — Дело не в пассивности, — резко говорит Уилл. — Это звучит так, будто я покорный: будто завишу от тебя или что-то такое. Уж вряд ли я ждал, что ты пойдешь и будешь ради меня охотиться за едой, пока я сижу сложа руки и… Он хмурится и прерывает себя на полуслове, пытаясь придумать подходящую убийственную аналогию — но на ум приходит только что-то вроде «сижу и присматриваю за младенцами», но сама мысль о производстве и воспитании этих созданий настолько ужасна, что он не может использовать ее даже иронически. Целью его первоначального комментария было насмешливо представить Ганнибала в роли этакого мачо, позерствующего пещерного человека — но чем, блять, вообще занимались омеги во времена пещерных людей? Собирали цветочки? Ягоды? Ой, ну нахер. — …сижу сложа руки и охраняю пещеру, — наконец торжествующе заключает Уилл. — Я знаю, — отвечает Ганнибал. — Я говорил легкомысленно. Что, конечно, роскошь, доступная альфам, но не омегам; я понимаю, для тебя это не повод для смеха. Нет, я знаю, что ожидание моего возвращения было второстепенным. То, что ты описал — это чувство свободы. — Да, — твердо говорит Уилл. — Именно. — Свободы от давления и ожиданий. И от раскрытия преступлений для дядюшки Джека. Уилл кивает, но потом вспоминает, что Ганнибал его не видит, и вместо этого сжимает его плечо в знак согласия, после чего запускает руки под воротник его рубашки. Ганнибал одобрительно выгибается в ответ с кошачьей грацией, весь такой расслабленный и пластичный. — У тебя мягкая кожа, да? — с интересом добавляет Уилл, проводя пальцем по острому краю лопатки. — Необычно для альфы. — Мягкая? Я никогда об этом не задумывался. — Ага. — Почему ты звучишь так удивленно? — весело спрашивает Ганнибал. — Ты ожидал, что я покрыт чешуей? — Нет, — говорит Уилл, переходя к другому плечу. — Просто… не знаю. Ты кремами мажешься, что ли? — Странно, что ты не почувствовал этого раньше, — добавляет Ганнибал, снова разминая шею. — Или, возможно, тебе кажется, что не почувствовал? Полагаю, у тебя не так много воспоминаний о последних днях. — Я кое-что помню, — осторожно говорит Уилл. — Сколько? — Фрагментами, — отвечает он. — По кусочкам — скорее то, что я чувствовал, а не что делал, — затем он внезапно вспоминает недавние излияния «Дорогому» в дневнике и прочищает горло, прежде чем замолчать на несколько неловких секунд. — Как-нибудь в другой раз расскажу. — Да, расскажи; мне будет интересно услышать. — Да уж, — иронично говорит Уилл. — Не сомневаюсь. — Ганнибал отвечает таким же насмешливым звуком, и Уилл улыбается, а потом легонько дергает его за волосы. — Прекрати, — говорит он. — Бесишь. — Да, драгоценный, — отвечает Ганнибал подчеркнуто искренним тоном. — Не сомневаюсь. Уилл снова улыбается и продолжает массаж плечей, наслаждаясь тем, как мышцы Ганнибала перекатываются под его пальцами. — У тебя жуткий зажим, — после паузы добавляет он. — Прямо здесь, сбоку от позвоночника. — Знаю. — Ты сегодня был напряжен? — спрашивает Уилл, с трудом представляя эту картину. — Не особенно. Скорее пробыл в неудобной позе, а также от холода. — Да, морозы ужасные стоят. По-моему, это самая холодная зима за всю историю. — Я оценил твой шарф, — добавляет Ганнибал. — Однозначно, без него мне было бы еще менее комфортно. Это было очень заботливо с твоей стороны, кстати — люди обычно мне ничего не дарят. — Правда? — Правда. Или, по крайней мере, очень редко. — Не могу сказать, что удивлен, — наклонившись, Уилл на мгновение прижимается лицом к макушке Ганнибала. — Ты не выглядишь как тот, кого легко порадовать подарком. — Вероятно, нет. — А еще кажется, что у тебя уже есть все, что нужно. — Не совсем, — нежно говорит Ганнибал, протягивая руку, чтобы запустить пальцы в волосы Уилла. — Не все. — Я однажды купил тебе подарок, — добавляет Уилл. — Только все пошло не по плану — прям вообще — и в итоге я его разбил. — Досадно. — Специально разбил. — Оригинально с твоей стороны. И почему ты так поступил? — Я был расстроен, и он первым подвернулся под руку, — отвечает Уилл, жалея, что не может передать весь мрачный фатализм того момента менее по-детски. — Это было в ту ночь, когда Эндрю впервые вернулся. А потом я увидел, как ты целуешь Алану. — Я рад, что ты увидел, — говорит Ганнибал; а потом, когда Уилл издает невнятный протестующий звук, добавляет: — Не из-за причиненных тебе страданий, разумеется, а потому что это запустило определенную цепочку событий. — Ты имеешь в виду, что я забыл принять подавители? — Да. В конце концов, вряд ли мы оказались бы в текущей ситуации без этого. Уилл согласно мычит, но, поскольку воспоминание все еще слишком болезненно, чтобы прокручивать его в голосе, решает сменить тему и вместо этого возобновляет попытки размять спину Ганнибала, пока его предплечья не начинают ныть. — Остановись, если хочешь, — говорит Ганнибал, похоже, развивающий слегка сверхъестественную способность угадывать его настроение. — Ты, наверное, уже устал. — Ты уверен? — Уверен. Хотя, вероятно, попрошу тебя повторить позже — было очень приятно. — Уилл снова мычит, поправляет рубашку Ганнибала, а затем, дождавшись, когда он отвернется, ловко набрасывается на него, взбирается к нему на колени и нежно прикусывает ухо. — Еще один крайне коварный прием, — говорит Ганнибал, начиная скользить ладонями по его талии. — Полагаю, ты целый день тренировался. — Нет, — отвечает Уилл. — Просто ты слишком старый и медлительный, — он разворачивается, прижимаясь спиной к груди Ганнибала, кладет голову ему на плечо и закрывает глаза. — Если честно, сегодня был странный день, — добавляет он более серьезным тоном. — Мне снова показалось, что я видел кого-то во дворе. — Когда? — резко спрашивает Ганнибал. Уилл пожимает плечами в ответ, и Ганнибал добавляет еще более резким тоном: — Расскажи, что произошло, — и сила его голоса граничит с тревожной; Уиллу кажется, что, если минуту назад Ганнибал был похож на кошку, то теперь внезапно превратился в собаку — нет, в волка: ощетинившегося и защищающего свою территорию. — Да ничего такого, — снова пожимает плечами Уилл. — И рассказывать-то особо нечего. — У-и-л-л, — предупреждающе протягивает Ганнибал. — Что. Произошло? — Я сказал, — огрызается Уилл. — Ничего. И не разговаривай со мной в таком тоне; я не ребёнок. Ганнибал не отвечает сразу, лишь поднимает руку и обхватывает его шею — ласково, но твердо. — Это было за несколько часов до твоего возвращения, — сдается Уилл, слегка смягчаясь из-за очевидного беспокойства, хотя и злясь на себя за то, что так быстро поддался классическому жесту доминирования от альфы. — Все как в прошлый раз — я в итоге засомневался, не показалось ли мне. Ганнибал автоматически перекладывает руку с шеи на его лоб, чтобы проверить температуру, и Уилл раздраженно отстраняется. — Не в этом дело. Я не болел, и галлюцинаций у меня не было. — То есть впечатление было сильным, но в конечном счете неопределенным? Логика подсказывает, что никого не было, но восприятие говорит об обратном, — очень медленно Ганнибал убирает руку с лица Уилла и снова обхватывает его шею. — Что же говорит твой инстинкт? — Не знаю, — отвечает Уилл, молча возмущаясь присутствием руки, но все же недостаточно, чтобы захотеть ее убрать. — Пятьдесят на пятьдесят. — Тем не менее, полагаю, ты проигнорировал мою просьбу? — Уилл молчит, и Ганнибал улыбается про себя, а затем проводит обеими руками вниз по его груди, притягивая ближе. — Большинство людей остались бы в доме и вызвали полицию. Но только не ты. Ты вышел навстречу, вышел бороться, да? — Да, — после паузы отвечает Уилл. — И вооружился? — Да. — Чем? — Ножом. — Большим? — Конечно. — Острым? — спрашивает Ганнибал, с легким странным щелчком на букве «р». — Да. — И использовал бы его, если бы пришлось? — Да. — Да-а, — протягивает Ганнибал. — Естественно, ты бы использовал: ринулся в темноту со своим большим острым клинком. Только ты был слишком нетерпелив, mylimasis, тебе следовало использовать голые руки. Он снова опускает ладони и переплетает пальцы с пальцами Уилла. — Эти красивые руки — такие изящные и утонченные. Видишь? Посмотри, какие у тебя хрупкие кости — ломкие и тонкие, но способные на такую мощь. В этих твоих руках… столько свирепости. Задумывался ли ты об этом, Уилл? Обо всем, чего можно достичь голыми руками? Дыхание Уилла слегка сбивается, и Ганнибал касается губами его виска, добавляя почти мурлыкающим тоном: — Просто представь, если бы ты сделал это: как думаешь, твое сердце забилось бы чаще? Оценил бы ты… интимность момента? Уилл слегка выгибает спину, а потом откидывает голову на плечо Ганнибала еще сильнее. — Возможно, — тихо говорит он. — Хороший мальчик, — шепчет Ганнибал. — Конечно, оценил бы. И почему бы нет? Ты возвел бы этот жест в ранг искусства: продуманного специально для твоей добычи, выверенного, исполненного бесконечной нежности и терпения. Уилл снова молчит, и Ганнибал притягивает его еще ближе, начиная целовать вдоль линии челюсти. — Возлюбленный, — мягко говорит он. — В тебе так много того, что меня завораживает, но превыше всего — то, как ты входишь во тьму. Сговариваешься с ней. Беседуешь с ней. Сближаешься и сочувствуешь ей — правда, Уилл? А затем возвращаешься с непокоренным духом и здравым рассудком. Именно поэтому я чувствую потребность изучить тебя так тщательно. Было бы непростительно использовать не по назначению и растрачивать впустую столь редкую вещь как ты. Уилл остается предельно тихим на протяжении всей этой речи, и по отсутствию движений или выражения лица невозможно понять, согласен ли он с услышанным или встревожен словами. По крайней мере, он выглядит серьезным и малость задумчивым — так, как выглядит обычно, когда прокручивает что-то в памяти, с выражением, отражающим сотню разных мест преступлений. Ганнибал, почти никогда не встречавший людей, способных скрывать от него эмоции с таким мастерством, не может не восхищаться сдержанностью Уилла и в награду начинает гладить его руки и грудь с той же нежной почтительностью, с какой касаются дорогой ткани или бесценного антиквариата. Уилл снова выгибается в спине, прижимаясь навстречу прикосновениям, и Ганнибал на несколько секунд задерживается на слабых следах румянца после течки, еще различимых на его скулах, чтобы ими полюбоваться. К завтрашнему дню они совсем исчезнут, но теперь, по крайней мере, когда Уилл согласился прекратить принимать таблетки, пройдет не так много времени, прежде чем этот румянец вернется. И тогда, если все пойдет по плану — что, когда дело касается Уилла, отнюдь не гарантировано — можно будет найти более постоянное решение, при котором Уилл согласится на узы. Не просто согласится, а возжелает и сам попросит о них. Ганнибал вздыхает от удовольствия при этой мысли, позволяя воображению рисовать различные возможности, которые она может повлечь. В основном эти фантазии построены на контрастах — управляемая ярость, прекрасный ужас, глубины и высоты — где они с Уиллом сливаются и противопоставляются друг другу, как две половины одного хаотичного уравнения. Однако иногда он позволяет себе задумываться и о более приземленных вещах; и, в честь текущей атмосферы домашнего уюта, решает попытаться представить, каково это — быть с Уиллом в качестве партнера в более обыденном смысле. В этом плане Ганнибал обычно не испытывает ни малейшего интереса к детям, считая их раздражающими, грязными и в целом утомительными, но идея создания чего-то общего с Уиллом обладает неоспоримой притягательностью. В воображении он начинает перебирать всевозможные варианты облика этого иллюзорного ребенка, которому решает передать волосы, глаза и бледную кожу Уилла, а также напористость, творческое начало и темный интеллект их обоих — и при этом наделяет его томительной, меланхоличной аурой, целиком принадлежащей его давно умершей сестре, чья память никогда не тускнеет и чья мягкость, уязвимость и тихая потребность в любви так напоминают ему самого Уилла. Затем Уилл слегка шевелится у него в объятиях, и Ганнибал тут же теряет интерес к этому образу, потому что, как бы привлекателен он ни был, он не может сравниться с куда более ценным и важным присутствием самого Уилла. Тем не менее, он не может устоять перед искушением провести рукой по худому, плоскому животу Уилла в явно собственнической манере при мысли о том, чтобы его оплодотворить; Уилл тут же вздрагивает и пытается вырваться. — Не надо, — резко говорит он. — Не трогай меня так. Ганнибал не отвечает, лишь слегка прижимается лбом к его шее в знак извинения; Уилл в ответ тихо вздыхает, так же без слов выражая сожаление о своей чересчур резкой реакции. — Скажи мне кое-что, — добавляет Ганнибал, переключаясь на поглаживание его рук. — Тот подарок, о котором ты упомянул — тот, что ты разбил. Что это было? — Набор чайных чашек, — неопределенно отвечает Уилл. — Антикварных. Рука Ганнибала на несколько секунд замирает, словно окоченев, прежде чем возобновить движение еще быстрее, чем раньше. — Они были красивее, чем я описываю, — добавляет Уилл, воспринимая это молчание как недовольство. — Звучит, будто они были идеальны, — отвечает Ганнибал странным тоном, который Уилл не припоминает за ним ранее. — М-м. Они были хорошенькими. — Покажешь мне? Я хотел бы их увидеть. — Ага, то, что от них осталось. — Именно так, — соглашается Ганнибал. — Парадокс прекрасно сломанных вещей. Уилл что-то невнятно бубнит, и Ганнибал снова тихо вздыхает, а затем начинает тереться щекой о его щеку. — Слушай, Уилл, — добавляет он после паузы в несколько секунд. — Если кто-то снова появится здесь, я хочу, чтобы ты сказал мне. Неважно, что — даже если тебе кажется, что тебе просто привиделось. И если меня не будет рядом, ты должен немедленно позвонить мне. Немедленно — без промедления. — Хорошо. Я же сказал тебе. Но, пожалуйста, не перегибай палку. Мне не нужна ничья защита. — Я знаю, что тебе не нужна защита, — говорит Ганнибал. — Но, боюсь, тебе следует считаться с моими более ревнивыми, собственническими инстинктами; по крайней мере, в подобных обстоятельствах. Он сильнее прижимается лицом, и, когда снова говорит, его голос звучит низко и слегка гипнотически, с отчетливой ноткой угрозы, сквозящей в словах. — Пойми, Уилл: теперь ты принадлежишь мне. Если кто-то посмеет прикоснуться к тебе, если даже посмотрит на тебя — я. Его. Убью. Уилл замирает и не отвечает, а Ганнибал прижимается еще ближе и шепчет ему прямо в ухо: — Ты понимаешь? — Да, — тихо говорит Уилл. — Неважно, кто этот человек и зачем это сделал, — продолжает Ганнибал тем же мягко-угрожающим тоном. — Я не проявлю ни милосердия, ни сдержанности. Уилл молча кивает, выглядя слегка ошеломленным, и Ганнибал крепче сжимает его, прежде чем наконец отпустить и поцеловать в затылок. Обычно он мог бы развить эту тему дальше — не в последнюю очередь потому, что замешательство и внутренний конфликт Уилла бесконечно притягательны. Но сейчас им движет мощный альфа-инстинкт, требующий успокоить и приласкать перегруженного омегу — особенно своего — и он более чем готов на этот раз отступить, сосредоточившись на заботе о Уилле. — Тогда мы поняли друг друга, — добавляет он более мягким тоном. — И можем оставить эту тему. Уилл снова кивает, потом открывает рот, словно собираясь что-то сказать, но посередине это превращается в зевок — настолько бесхитростный и по-детски непосредственный, что Ганнибалу это кажется невероятно очаровательным. — Ты устал, — говорит он, начиная массировать плечи Уилла. — Пора спать. Уилл несколько раз моргает, не отвечая, явно все еще под впечатлением от напряженности последних минут. Затем он снова зевает и наконец разворачивается, чтобы прильнуть лбом ко лбу Ганнибала. — Да? — ласково спрашивает Ганнибал. — Ты прав, я устал. Ты тоже пойдешь спать? Вместо ответа Ганнибал ненадолго закрывает глаза и в ответ прижимается лбом ко лбу Уилла. Потом встает, подхватывает Уилла за талию, берет за руку и ведет наверх. Уилл покорно следует за ним, без обычных протестов и жалоб на то, что его опекают, и вместо этого кажется довольным, просто держа Ганнибала за руку — так мирно и послушно, что это выглядит даже чуточку ему несвойственным. Атмосфера теперь будто сменяется на что-то более мягкое и умиротворенное — то спокойствие, что возникает после взаимного доверия и безмолвного обмена тихими страстными признаниями; все происходящее проникнуто непринужденной близостью, которая успокаивающе действует на Уилла, наполняя его блаженной легкостью от такой заботы и такого единения. На самом деле не возникает даже почти никакой потенциальная неловкости от факта, что они проведут вместе первую ночь после течки; в спальне та же непринужденная близость продолжается, как и прежде: Ганнибал двигается так естественно, будто спит здесь годами, а собаки, по-прежнему не ведающие о концепции секса, начинают запрыгивать на кровать, что последние дни сводило Ганнибала с ума от раздражения, а Уилла неизменно смешило. Все-таки приятно думать, что это может стать одним из тех тайных общих ритуалов, какие часто бывают у пар; и Ганнибал, словно читая его мысли, испускает обязательный многострадальный вздох, как раз когда Уилл подавляет обязательный смешок, прогоняет собак и закатывает глаза в его сторону — на что Ганнибал тут же отвечает тем же. Потом Уилл идет в ванную, не предлагая Ганнибалу пройти первым — потому что заставлять его ждать значит делать его меньше гостем, а больше тем, кто живет здесь постоянно; умываясь и чистя зубы, он продолжает купаться в теплом чувстве присутствия рядом другого человека, окутывающем его уютным сиянием. Всяческие упаковки подавителей по-прежнему стоят в шкафчике, и Уилл смотрит на них несколько секунд со смешанными чувствами, а следом решительно захлопывает дверцу. Его взгляд падает на голубой халат, висящий на двери, и после мгновения смущенного колебания он раздевается и надевает его — потому что у него внезапно возникает чувство: Ганнибалу, скорее всего, понравится видеть его в этом халате. Когда он возвращается в спальню, реакция Ганнибала мгновенно подтверждает эту догадку: он едва удерживается, чтобы не взглянуть снова, заметив Уилла, а его глаза приобретают темное, напряженное выражение, из-за которого кажется, будто они блестят. Уилл останавливается в дверях, намеренно продлевая момент, и Ганнибал протягивает руку, произнося тоном, низким и властным, почти тлеющим: — Иди сюда, Уилл. Уилл не может сдержать улыбку, услышав его голос, потому что, хоть ему и чуточку стыдно признаться, в этом есть что-то несомненно опьяняющее — обладать такой огромной властью, просто зайдя в комнату в определенной одежде. Это ощущение искрится и щекочет, как пузырьки шампанского или ветер на коже, и он очень медленно подходит, встает на колени в кровати и бросает Ганнибалу вызывающий взгляд из-под ресниц. — Посмотри на себя, — говорит Ганнибал с явным восхищением. — Ты выглядишь… съедобным. Ты нарочно, да? Легкая улыбка Уилла становится чуть шире, и Ганнибал тоже начинает улыбаться. — Приму это как подтверждение, — говорит он. — Поздравляю, агент Грэм — вы преуспели. — Хорошо, — легко отвечает Уилл. — Разве я не молодец? — Безусловно — исключительный молодец. Можно мне прикоснуться к тебе? — Нет, доктор Лектер, нельзя. — Ах, понимаю, — отвечает Ганнибал с еще одной медленной улыбкой. — Ты заставишь меня снова тебя уговаривать, да? Уилл насмешливо приподнимает бровь, а затем устраивается поудобнее на кровати, сложив руки на коленях. — Значит, мне придется заслужить, — с нежностью добавляет Ганнибал. — Полагаю, это наказание за мою попытку контролировать тебя ранее? — В общем-то, да, — соглашается Уилл. Он слегка запрокидывает голову и бросает Ганнибалу очередной откровенно вызывающий взгляд. — Ну так давай, чего ты ждешь? Покажи мне свой козырь. — Какой же ты ужасный тиран, — одобрительно отвечает Ганнибал. — Хотя я не могу тебя винить. В конце концов, это одна из привилегий красоты. От нее ждут жестокости и капризов — такова ее привилегия. Что ты сочтешь достойной просьбой, интересно? Если я скажу «пожалуйста» и буду звучать искренне, если пообещаю сделать это стоящим твоего внимания? — В таком случае, — говорит Уилл, изящно выгибая спину так, что это удлиняет его позвоночник и приподнимает бедра, — возможно, я позволю тебе. Если ты будешь звучать искренне — и если сделаешь это стоящим. — Сделка, значит? — отвечает Ганнибал. — Обмен одного желания на другое. Он низко выдыхает, а потом протягивает руки и медленно проводит ладонями по тонкому переливающемуся шелку на плечах Уилла; задерживается, чтобы большим пальцем погладить нежную кожу на задней стороне его шеи, затем скользит пальцами по изгибам горла и челюсти, пытаясь запомнить каждый контур. Уилл слегка дрожит под прикосновениями, и Ганнибал издает успокаивающий звук, затем ведет ладонями вниз по его рукам и снова вверх, выводя медленные круги большими пальцами вокруг сосков, прежде чем опуститься и обхватить его талию. — Ты получаешь удовольствие от того, что тебе поклоняются, — тихо добавляет Ганнибал, — а я удовлетворяюсь ролью служителя. Кажется более чем справедливым. Когда дыхание Уилла начинает учащаться, Ганнибал нежно массирует впадины его тазовых косточек через шелк, следом медленно поднимается пальцами вдоль ребер и снова возвращается к соскам, наслаждаясь тем, как они твердеют под тонкой тканью. — И все же ты так возбужден сейчас, правда, возлюбленный? — мурлычет Ганнибал, несколько секунд любуясь тем, как очевидна прекрасная эрекция Уилла, выпирающая спереди из-под халата. — Ты так отстранен и равнодушен ко всему этому обожанию, но даже так не можешь этого скрыть. А ты стал бы скрывать, если бы мог? Или все же позволил бы мне получить награду за мою преданность? Как и прежде, Уилл отказывается отвечать: только снова улыбается, затем наконец открывает глаза и смотрит прямо на Ганнибала. — Не верю, что ты настолько безжалостен, — добавляет Ганнибал. Он придвигается ближе, протягивает руку и обхватывает ладонью член Уилла, чтобы начать поглаживать через шелк, слегка задерживая дыхание от того, как восхитительно горячо и тяжело он ощущается. Его движения медленные и ритмичные, призванные доставлять удовольствие, но не перегружать, и Уилл тихо стонет, а потом запрокидывает голову, позволяя Ганнибалу начать покрывать поцелуями его шею. — Ты ведь не совсем лишен милосердия, правда? — шепчет Ганнибал, касаясь его нижней губы своей. — Ты не стал бы так бессердечно пользоваться победой надо мной. Он ускоряет движения руки, заставляя Уилла снова ахнуть и наконец отстраниться. Уилл выглядит раскрасневшимся и почти диким — кудри растрепаны, глаза слегка блестят — и, не отрывая взгляда от Ганнибала, он поднимает руки и начинает расстегивать халат. — Вот так, — тихо говорит Ганнибал. — Хороший мальчик. Не торопись, у нас вся ночь впереди. Просто… раздевайся медленно; сначала только плечи. Ах, посмотри на себя, Уилл. Такой бледный и прекрасный: будто выточен из слоновой кости. Как тебе удается сделать отсутствие цвета таким ярким? Теперь чуть больше — покажи мне руки и грудь. Вот так, хорошо, идеально. Чувствуешь, как легко ткань соскальзывает? Даже почти усилий не нужно, да? Словно мои подарки сговорились со мной и также жаждут увидеть тебя обнаженным. А теперь ложись на спину, драгоценный. Ложись на постель и раздвинь ноги. К этому моменту Уилл краснеет так, как еще в жизни не краснел, хотя явно не столько от смущения, сколько от возбуждения — он настолько разгоряченный и взмокший, что Ганнибалу кажется: стоит поднести к его телу зеркало, и оно запотеет, будто от теплого дыхания. Вздохнув от восхищения, он быстро сбрасывает с себя одежду, придерживает ладонью лоб Уилла, чтобы зафиксировать его голову, и опускается прямо над ним на колени. — Как распутно ты выглядишь, — с одобрением говорит он. — Представь, если бы твои коллеги могли видеть тебя сейчас — возлежащего на шелке, словно греческий юноша в храме. Антиной, возможно? Ты слышал об Антиное, Уилл? Он был любовником императора Адриана. Глава Римской империи, самый могущественный правитель в мире — и все же приведенный в беспомощное, задыхающееся подчинение прекрасным юношей. Уилл снова тихо вздыхает, и Ганнибал вздыхает вместе с ним, потираясь щекой о его щеку. Кожа Уилла горячая и гладкая, как атлас, с мускусно-соленым привкусом пота и возбуждения, и Ганнибал на мгновение зарывается лицом в его волосы, а потом опускается ниже, чтобы прижаться носом к его шее и провести зубами по яремной ямке. Совершенно очевидно, что он метит его своим запахом, и хотя Уилл наверняка распознает в этом классический жест альфа-собственничества, он не проявляет совершенно никакого дискомфорта и не пытается отстраниться. — Когда Антиной умер, — продолжает Ганнибал, скользя губами по ключицам Уилла, — император был так безутешен, что назвал в его честь город и призвал римлян обожествить его. Какое-то время культ Антиноя соперничал с христианством. Что ты думаешь об этом, возлюбленный: о том, на какие крайности готов пойти могущественный зрелый мужчина, чтобы умилостивить объект своей одержимости? Уилл слегка смеется, но смешок на полпути переходит в стон, когда Ганнибал начинает скользить рукой ниже. — Думаю, — говорит он, — ты только что попытался представить себя римским императором. Не слишком ли грандиозно? — О, несомненно, — мурлычет Ганнибал. — Я очень грандиозен. Хотя если ты считаешь, что я сравниваю себя с Адрианом, значит, ты только что назвал себя Антиноем. Он ненадолго замолкает, прильнув лицом к груди Уилла, чтобы послушать биение его сердца, и удовлетворенно улыбается, чувствуя силу и четкость ритма. — Тебе бы понравилось, Уилл? — добавляет он. — Ты говорил, что наслаждался отсутствием ответственности; будь ты как Антиной, у тебя не было бы никаких обязанностей, кроме жизни в роскоши и позволения мне любить тебя. Все, что от тебя требовалось бы взамен — это позволять мне наслаждаться тобой. Твое тело принадлежало бы мне полностью, и только мне было бы позволено исследовать его. И я исследовал бы его, Уилл; я посвятил бы себя познанию каждого твоего дюйма, внутри и снаружи. Вот здесь, например… открой рот, возлюбленный. Уилл немедленно подчиняется и тихонько стонет, когда Ганнибал проводит пальцем по его нижней губе, а потом осторожно скользит ими внутрь, позволяя пососать их. — Или здесь, — тем же мерным голосом шепчет Ганнибал. Он опускает другую руку между ног Уилла и начинает массировать его дырочку большим пальцем — очень легко и нежно, не проникая внутрь, — пока Уилл стонет еще громче вокруг пальцев, которые продолжают скользить у него во рту. — Тебе бы это понравилось, mylimasis? Лежать на шелках целыми днями и выглядеть красиво, пока я сражаюсь за тебя? Твой образ был бы идолом и вдохновением в моих мыслях, когда я рассекал бы врагов на куски. Затем я возвращался бы во дворец, пока их тела еще не остыли, а ты возлежал бы на шелке — прекрасный, распутный, готовый отдать мне свое тело как награду. Иногда мне, возможно, пришлось бы отправляться в дальние походы за границу — и я брал бы тебя с собой, да? Держал бы в шатре, под усиленной охраной, чтобы ты был рядом, когда я захочу тебя. Хотя охрана и не была бы по-настоящему нужна, ведь никто другой не посмел бы прикоснуться к тебе. Все знали бы: ты принадлежишь мне. Ганнибал делает паузу, улыбается про себя и начинает целовать грудь Уилла, спускаясь все ниже. — Вот только тебе бы не понравилось, правда, возлюбленный? — добавляет он. — Тебе стало бы скучно; ты сам захотел бы оказаться на поле боя. И я бы хотел видеть тебя там. Хотел бы, чтобы ты был рядом со мной всегда. И очень скоро… ты будешь. Уилл снова вздыхает, прикрывая лицо рукой, чувствуя, как Ганнибал слизывает каплю пота с его грудной клетки и ведет ладонями по торсу. Прикосновения изучающие, но благоговейные, тщательно отмечающие каждый изгиб костей и мышцы, но этого явно недостаточно — и вздох вскоре превращается в стон разочарования от того, что ему не дают желаемого. Ганнибал шепчет его имя, а потом снова издает успокаивающий звук, хотя на самом деле борется с искушением продлить это состояние гораздо, гораздо дольше — не в последнюю очередь потому, что вид Уилла, божественно отчаянного и расстроенного, по-настоящему вызывает привыкание. Но в конечном счете сегодняшняя ночь посвящена не испытанию пределов Уилла, а тому, чтобы дать ему почувствовать себя любимым и окруженным заботой, поэтому Ганнибал позволяет себе последний томный взгляд на его лицо, прежде чем опустить голову и наконец осуществить свою давнюю мечту — одной рукой бережно обхватить основание его прекрасного члена, чтобы с любовью провести языком по головке. Он начинает с дразнящих легких касаний самым кончиком языка, выжидает, пока Уилл не начнет скулить и извиваться, а затем переходит к медленным облизываниям и легким поцелуям, а после начинает благоговейно, с обожанием принимать плоть глубоко в рот, долго и сладострастно, растягивая каждый момент, не торопясь, чтобы насладиться каждой секундой, когда член Уилла скользит по его языку. Уилл тут же выгибает бедра, издавая прерывистый хриплый стон, и слепо протягивает руку. Кажется, он отчаянно хочет за что-то ухватиться, поэтому Ганнибал берет его ладонь и проводит большим пальцем по костяшкам, понимая без слов, что Уилла переполняют не только ощущения, но и осознание того, что альфа демонстрирует ради него то, что обычно считается немыслимым проявлением покорности. Уилл стонет все громче и крепче сжимает его руку, и Ганнибал ненадолго отстраняется, чтобы поцеловать его в тазовую косточку. — Просто расслабься, — мягко говорит он. — Я хочу, чтобы ты наслаждался. Ничто другое не имеет значения. И это чистая правда, потому что в этот момент он понимает: ему никогда не надоест наблюдать, как Уилл теряет контроль под его прикосновениями. Уилл выдыхает в ответ что-то невнятное, и Ганнибал смотрит на него, любит его, затем бережно подхватывает одну из его ног и приподнимает, пока ступня не оказывается на кровати. Склонив голову обратно, он снова принимается ласкать его член языком, одновременно подушечкой пальца медленно-медленно массируя его дырочку в такт движениям рта. Поскольку омеги вне течки обычно не выделяют смазку, он ожидает некоторого сопротивления, и думает, что, возможно, потребуется слюна и терпение, чтобы Уилл был готов к любому проникновению. Но к его восторгу, все оказывается с точностью до наоборот — Уилл влажный, гладкий и соблазнительно блестящий, словно мякоть гуавы. У Ганнибала перехватывает дыхание, когда он потирает узкое, скользкое колечко мышц; и чувство, как оно сжимается под его пальцами в доказательство того, что его мальчик так настроен на него и такой отзывчивый, заставляет Ганнибала окончательно потерять самообладание. Забыв о первоначальном плане не торопиться, он приподнимается, чтобы запечатлеть пылкие поцелуи на щеках и веках Уилла, называя его «драгоценный», «мой дорогой» и «любовь моя», а следом резко отводит руку и вводит два пальца глубоко в его напряженного трепещущее тело. — О боже, — задыхается Уилл, и дыхание переходит в серию отчаянных всхлипов. — О да… да. Когда Ганнибал вынимает пальцы, Уилл еще шире раздвигает ноги и снова беспомощно ахает, когда они резко входят обратно, а его член вздрагивает, оставляя блестящий след предэякулята на животе. Ганнибал тоже ахает при виде этого, а потом быстро опускает голову, чтобы прижать язык к основанию его члена и провести по всей длине. На этот раз Уилл выгибает спину, издавая звук, почти похожий на вой. Его отчаяние совершенно настолько, что Ганнибалу хочется слышать его снова и снова, поэтому он повторяет те же медленные протяжные движения, опять и опять, чередуя влажные поглаживания с дразнящими касаниями языка и громко вздыхая, чтобы Уилл слышал и знал: Ганнибал считает его восхитительным — чем-то, чем он никак не может насытиться. Уилл снова хрипло стонет, приподнимается на кровати и закидывает на Ганнибала ногу, упираясь пяткой ему в лопатку. Ганнибал тут же прижимает его за бедра обратно, и Уилл содрогается, напрягаясь, затем вырывает руку и впивается пальцами в его волосы, все настойчивее дергая, пытаясь притянуть его голову вниз. Застенчивость прошедших дней явно улетучилась; и хотя большинство альф сочли бы такое требовательное поведение омеги оскорбительным, Ганнибал находит это проявление желания в своем омеге абсолютно совершенным. Погрузив пальцы в это сладкое, жаждущее тело, он чувствует, как оно сжимается вокруг них, когда Уилл приближается к оргазму, и Ганнибал теперь старается поскорее довести его до пика, проводя языком по головке его члена, а затем обхватывает губами и заглатывает. Эффект мгновенный — Уилл реагирует еще более экстатично, чем ожидалось: выдыхает имя Ганнибала, судорожно выгибает бедра в порывистом движении, колеблясь между желанием толкнуться прямо навстречу его рту и опуститься вниз — на пальцы, продолжающие растягивать его. Чтобы помочь Уиллу получить то, что ему нужно, Ганнибал обхватывает свободной рукой его талию, приподнимая для лучшего угла, прижимает язык и сосет с новым пылом, пока не чувствует, как твердый член Уилла скользит по задней стенке его горла. — Блять, — задыхается Уилл, и все его тело напрягается в последнем рывке, балансируя на грани. — О боже… Ганнибал, пожалуйста, я сейчас… я… Он судорожно вцепляется в волосы Ганнибала — явное предупреждение, что сейчас самое время отстраниться, если он хочет. Ганнибал в ответ вздыхает от удовольствия и ускоряет движения головы, отчаянно желая ощутить, как Уилл скачет на его пальцах и кончает от них. На самом деле, в идеале, ему ничего так сильно не хочется, как просто поднять и прижать ноги Уилла к груди и оттрахать его до беспамятства, но Уилл, вне сомнений, после течки все еще слишком чувствителен, чтобы выдержать полный узел, и хотя боль и интенсивность имеют место (как и многое другое), сейчас определенно не их время. Так что вместо этого он проводит языком по всей длине члена Уилла, затем изгибает запястье, чтобы глубже ввести пальцы — и тут же вознаграждается восхитительным ощущением: Уилл вскрикивает, его бедра отчаянно дергаются в последнем беспомощном спазме, и он кончает прямо ему в горло. Кажется, его оргазм длится вечность — Уилл извивается и стонет под ним, но Ганнибал не отстраняется, пока Уилл не затихает, и он проглатывает все до последней капли. Затем он нежно вылизывает Уилла и ласково прижимается лбом к его животу. — Прекрасно, — восхищенно шепчет он, наконец отстраняясь. — Так прекрасно, Уилл. Уилл не подает никаких признаков, что слышит его, полностью погруженный в ощущения: глаза крепко зажмурены, влажные волосы прилипли ко лбу, губы припухли от того, как он их кусал. Ганнибал еще мгновение наблюдает в благоговейной тишине, затем делает последний глубокий толчок пальцами и вынимает их, чтобы насладиться тем, какой растянутой и расслабленной выглядит дырочка Уилла после того, как он хорошенько его оттрахал. В самом деле, зрелище настолько восхитительно развратное, что трудно отвести взгляд, но Ганнибал знает: у него есть лишь секунды, чтобы осуществить задуманное, так что, пока Уилл еще подрагивает и переводит дыхание, Ганнибал быстро берет свой член и направляет головку на несколько миллиметров выше этого сочного, растянутого колечка мышц, чтобы несколькими движениями — их достаточно, более чем достаточно — кончить прямо внутрь Уилла горячими пульсирующими струями. — Ох, — выдыхает Уилл и резко распахивает глаза, осознавая, что сейчас произойдет. — О да, да… — Да, — повторяет Ганнибал низким, напряженным голосом. — Ты хочешь этого, м? — Блядство, да, я хочу. — Покажи, насколько. Раздвинь себя для меня — обеими руками. Сейчас же. Уилл немедленно подчиняется, скользя пальцами по влажной от пота коже, и Ганнибал издает низкий горловой звук, настолько глубокий, что это почти рычание. Наклонившись, он горячо, собственнически целует Уилла — скользит языком между губ, царапает зубами нижнюю — затем снова выпрямляется, чтобы собрать большим пальцем вытекшие капли своей спермы с его бедер и с силой втолкнуть их обратно в его тело. Уилл тихонько всхлипывает, раздвинув ноги, чтобы дать Ганнибалу лучший доступ, и Ганнибал вздыхает с искренним сожалением, что у него нет под рукой пробки, чтобы вся сперма осталось на месте. На самом деле, этот образ настолько захватывающий, что у сейчас у него невольно перехватывает дыхание при одной только мысли: Уилл, идущий на работу утром, такой прекрасный и естественный, с большими глазами и всклокоченными волосами, разговаривающий с коллегами и читающий лекции студентам, в то время как его маленькое тело наполнено спермой его альфы. Беты ничего не заметят, но нет сомнений, что другие альфы уловят легкий след и с уважением будут держаться на расстоянии, осознавая, что Уилл уже принадлежит куда более сильному хищнику, чем они. Ганнибал теперь прищуривается и чуть не рычит при мысли об этих альфах-конкурентах, прежде чем развернуться и снова посмотреть на Уилла, и в этот момент его агрессивное выражение лица начинает смягчаться. На самом деле, Уилл выглядит так, будто не до конца пришел в себя — даже потерявшим связь с реальностью — когда пытается приподняться на кровати, но в итоге падает обратно на подушки и пьяно уставляется в потолок. Он выглядит счастливым и расслабленным — таким Ганнибал видел его лишь очень редко; и это заставляет его каменное выражение смягчиться еще больше, а затем и вовсе исчезнуть, когда он наблюдает, как Уилл перебирает возможные реакции, начиная с прерывистого дыхания, переходя к чему-то вроде хихиканья и заканчивая серией отрывистых восклицаний вроде: — О господи. Боже мой, это было… Боже. Святые угодники. — Очень глубокомысленно, Уилл, — отвечает Ганнибал с улыбкой. — Ты прирожденный богослов. — Ну, я ведь прав — именно так и было. — Было. Согласен. — Боже, — повторяет Уилл. — Хотя какое отношение бог вообще имеет к этому? — спрашивает Ганнибал, подвигаясь по кровати, чтобы обнять Уилла и соприкоснуться головами. — Я бы предложил оставить его в стороне. — Замолчи, Ганнибал, — добродушно говорит Уилл. — Допустим, признаю, у него есть склонность вмешиваться туда, где его не ждут — здесь, кстати, не ждут тоже. — Серьезно, — говорит Уилл, притворно кусая Ганнибала за плечо, — помолчи. Почему мы не можем просто насладиться приятным, не-философским, не-теологическим посткоитальным моментом, как обычные люди? — Потому что мы не обычные, — отвечает Ганнибал, и в его голосе нет ни капли беспокойства по этому поводу. Уилл фыркает и перекатывается на бок, кладя голову на грудь Ганнибала, который начинает гладить его по волосам, прежде чем добавить: — Еще какие-нибудь религиозные откровения, которые нужно излить? — Нет, думаю, на этом все. — Аллилуйя. — О, заткнись, — говорит Уилл. Он дрожаще вздыхает и чуть слышно смеется, внезапно снова озорной и оживленный. И очаровательный, — думает Ганнибал, — и прекрасный (хотя все, что делает Уилл, очаровательно, и он прекрасен всегда). Слегка подвинувшись, он теперь ложится так, чтобы большая часть его веса приходилась на Уилла и прижимала его, зная, что его мальчик найдет это ощущение — быть прикрытым альфой — успокаивающим, хотя никогда в этом не признается. Уилл, в свою очередь, тут же реагирует классически омежьим способом: тычась носом в грудь Ганнибала и принимаясь тихо мурлыкать; Ганнибал вздыхает от удовольствия, стараясь не привлекать к этому внимания, чтобы Уилл не застеснялся и не отстранился. — Но мне было хорошо, — добавляет Уилл, словно пытаясь скрыть, насколько он потрясен. С видимым усилием он протягивает руку, чтобы Ганнибал мог переплести их пальцы. — М-м… очень хорошо. Даже не буду спрашивать, на ком ты тренировался. — Ни на ком, возлюбленный, — беззаботно отвечает Ганнибал. — Я ждал тебя. — Ну да, конечно, — говорит Уилл с откровенным сарказмом. Ганнибал слегка усмехается, а потом подносит ладонь Уилла к губам и целует ее, на что Уилл закатывает глаза, будто изо всех сил стараясь не начать снова хихикать. — А ты был с кем-нибудь раньше? — с интересом добавляет Ганнибал. — Да. Но не с альфой, разумеется. И не так, — он замолкает на несколько секунд, затем легонько подталкивает Ганнибала лбом в плечо. — Прости, что ничего не сделал для тебя взамен. Я знаю, что должен был. — Не извиняйся, — твердо говорит Ганнибал. — Я был серьезен в своих словах насчет сделки. Я прикасаюсь к тебе не в ожидании чего-то взамен; наблюдать, как ты наслаждаешься, более чем достаточно. Мне нравится видеть, как ты теряешь контроль, Уилл. Я обожаю… ты даже не представляешь насколько. Если Уилл и осознает двойной смысл фразы «терять контроль» — и к чему она может привести, если довести до логического завершения — то вслух никак этого не высказывает, хотя то, как он слегка напрягается в объятиях Ганнибала, говорит о том, что он вполне догадывается. — А теперь спи, — невинно добавляет Ганнибал. — Ты выглядишь изможденным; и, полагаю, ты все равно настоишь на том, чтобы завтра пойти на работу? — Да, конечно, — более серьезно отвечает Уилл. — Я обязан. Ты же знаешь. — Верно, — соглашается Ганнибал. — Есть там один скульптор, которого нужно настичь. В его тоне звучит что-то многозначительное — задумчивое и резонирующее — и этого достаточно, чтобы Уилл взглянул на него, будто ожидая пояснений. — Имя, — добавляет Ганнибал, сразу замечая этот взгляд. — Оно обладает определенной символикой. Я всегда так считал. Преображение и превращение: процесс становления. Взять одну вещь и придать ей иную форму. — Необязательно звучать так восхищенно, — раздраженно отвечает Уилл. — Он не сам взял себе такое имя. Это Фредди Лаундс ему придумала. — Знаю. Я говорил не о нем в частности, а о самой концепции скульптуры — о том, что значит ваять. Упражнение в искусстве, требующее бесконечного времени и терпения. Ho visto l'angelo nel marmo e scolpito fino a quando l'ho liberato, — тихо добавляет Ганнибал. — Я не знаю, что это значит. — Слова Микеланджело, обращенные к Бенедетто Варки. О творении; о добродетелях терпения и видения, о необходимости ждать: «я увидел ангела в мраморе и резал, пока не освободил его». Что бы ты сделал со своей свободой, будь она у тебя, Уилл? Распорядился бы ею разумно? — О да, — отвечает Уилл. Несмотря на усталость, ирония в его голосе очевидна. — Моя метаморфоза. — Именно. Обычно считается, что она мучительна и болезненна… хотя необязательно должна быть таковой. Как твои разбитые чашки: можно разбить что-то, чтобы сделать его прекраснее. — Думаешь? — с намеком на сарказм говорит Уилл. — Да. Возьмем тебя, например. Ты видишь себя настолько поврежденным — будто осколки и трещины мрамора, разбитые без возможности починки. Ты воплощаешь наблюдение, что «За каждой прекрасной вещью, существующей в мире, стоит что-то трагическое». Не то чтобы твой пессимизм не понятен, конечно: естественно, что мрамор страдает от усилий скульптора, даже если каждый удар наносится с нежностью и в творческом порыве. — Великая жестокость требует великой эмпатии, — мрачно шепчет Уилл. — Да. Так и есть, верно? — Ганнибал наклоняется и прижимается губами к его лбу. — Ведь скульптор стремится к искусству — и красоте — и потому неустанно трудится ради своего творения. Куда проще было бы просто разбить мрамор вдребезги, уничтожить его; но он так не поступает. Его милосердие становится неудобным. Его жизнь, его свобода, воплощение его философии: все подчинено интересам творения, просто потому что его потенциал расцвести и преуспеть в этом мире становится для него дороже собственного. Как у Микеланджело с его любимым Давидом. Он проводит кончиком пальца по скуле Уилла, не утруждая себя дальнейшими объяснениями; Уилл молча смотрит в темноту, отлично понимая, что Ганнибал намеренно оставил аналогию открытой, и если он — это кусок мрамора, ожидающий своего Становления, то остается вопросом, считает ли Ганнибал скульптором себя или же на самом деле он — Уилл — сам и выступит для себя в роли скульптора. — Полагаю, мы узнаем, верно? — наконец отвечает он. — Именно, — говорит Ганнибал. — Узнаем. За окном начинает собираться зимняя гроза; ее пульсация подобна космическому сердцебиению — зловещие раскаты грома, вспышки молний и по-волчьи воющие порывы ветра. Сейчас тьма абсолютна — настолько черная и густая, будто солнце погасло навсегда — но уже через несколько часов свет вновь вернется, чтобы разогнать тени. Столько противоречий и противоположных метаний, — лениво размышляет Ганнибал. Новый рассвет и новый день: конец одного, начало чего-то иного. Мгновение, когда можно по-настоящему увидеть друг друга, и осознание, что последние несколько дней были лишь первым шагом к гораздо более глубокому и истинному пониманию. И что же потом?.. Ганнибал оценивающе скользит взглядом по небу, любуясь клубящимися тучами, лиловыми, словно гематомы, и зигзагами молний, рассекающими горизонт прожилками раскаленного серебра. Картина, безусловно, впечатляющая, но Ганнибал осознает, что власть подобного зрелища над ним все-таки ограничена — затмеваемая гораздо более мощным пожаром, который вот-вот разгорится в этой комнате. — А теперь засыпай, любовь моя, — тихо шепчет Ганнибал, нежно проводя пальцами по лицу Уилла. — Тебе нужен отдых… Приближается буря.

* * *

              Уилл спокойно дремлет несколько часов, положив голову на грудь Ганнибала, не потревоженный ни громом, ни молниями, ни завывающим ветром, но на рассвете его неохотно выдергивает из сна безошибочно узнаваемый звук поскуливания из коридора. Сначала он думает, что это ему приснилось, но затем звук возобновляется — еще более жалобно, чем прежде — и ему приходится устало потереть лицо, а затем начать шарить по прикроватной тумбочке в поисках очков. — Твоя стая лохматых детей, кажется, требует твоего внимания, — раздается голос Ганнибала в темноте. — Как любезно с их стороны. — Они не виноваты, — сонно отвечает Уилл. — Они сегодня нормально не погуляли, — он поднимается, зевает и потягивается, пытаясь немного взбодриться. — Они весь вечер сходили с ума — надо было выпустить их пораньше. — Да, они были несколько перевозбуждены, — отвечает Ганнибал с убийственной интонацией. — Хотя я не понимаю, на что им жаловаться — они невероятно избалованы. — Вообще нет. — Еще как. Они расхаживают по дому, словно маленькие императоры — я даже удивлен, что они еще не заставили нас спать на кухне, чтобы занять кровать. — Они над этим работают, — говорит Уилл. — Дай им время. — Ганнибал презрительно хмыкает, и Уилл наклоняется, толкая его предплечье. — Кстати, я говорил тебе, что переименую самого большого в Сципиона? — О да, прекрасно; победитель Ганнибала при Карфагене. Какой же ты комик. Уилл ухмыляется, затем высвобождается из объятий Ганнибала и сонно шаркает в сторону халата, перекинутого через спинку стула. — Лежи, — добавляет Ганнибал с видом мученика. — Я не против выпустить их. — Ты уверен? — спрашивает Уилл, с благодарностью возвращаясь в теплую постель. — Я схожу, — повторяет Ганнибал; не потому, что ему особенно хочется, а потому, что его раздражает бесконечная любовь Уилла к собакам, и он испытывает некоторое удовлетворение, лишая их части его внимания. Уилл благодарно угукает в ответ, и Ганнибал целует его в лоб, а затем ловко перелезает через него, сам берет халат и бесшумно выходит из комнаты. Как обычно, он движется так тихо, что Уилл даже не слышит, как он спускается вниз, но понимает, что он дошел, потому что собаки снова начинают поскуливать, тяжело дыша, а Ганнибал вскоре что-то совсем тихонько шепчет им. Несмотря на прежнее раздражение, он говорит с ними несомненно ласково, и Уилл улыбается про себя, натягивает одеяло на голову и начинает думать, не заснуть ли ему снова. Затем раздается звук открывающейся входной двери, за которым следует бешеная череда лая; а потом — ничего, пока Уилл внезапно не чувствует руку, сжимающую его плечо, отчего в шоке распахивает глаза и резко садится на кровати, и все следы усталости мгновенно исчезают перед срочным, инстинктивным ощущением, что вот-вот должно произойти нечто плохое. Уже произошло; и что-то хуже, чем просто «плохое»… — Уилл, — говорит Ганнибал низким, напряженным голосом. — Вставай. Тебе нужно увидеть кое-что во дворе.

* * *

              Огни патрульных машин так освещают снег, что в более счастливых обстоятельствах, предполагает Уилл, можно было бы даже счесть довольно красивым. Не просто можно — свет и впрямь ложится очень красиво. Живописно: сверкающие кристаллики в дюжине разных оттенков лазурного, словно рассыпанные драгоценности или капли океанской воды. Призрачный снег и лучи лунного света, с крошечными каплями крови, разбросанными по нему, как рубины, когда на них свет падает, но темными, как черные бриллианты в тени. Черное, белое и красное… это же из какой-то сказки? Белоснежка или что-то вроде… да, что-то подобное. Он уверен, что где-то уже видел; скорее всего, еще один отголосок времен «Плюшевого кролика», когда фразы вроде «белый, как снег» и «красный, как кровь» не значили ничего особенного, и ничто не описывалось как черное в лунном свете. Конечно, также возможно, что стоять здесь, засунув руки в карманы и размышляя о красоте черной крови на снегу, — это, пожалуй (точно), немного неуместно, но, в самом деле, что еще делать, когда тебе только что сообщили, что под твоей поленницей нашли куски мертвого человеческого тела, сложенные в кровавую кучку? Уилл полагает, что, наверное, ему положено впасть в истерику, но у него нет на это сил. Истерика требует дикого размахивания руками и слезящихся глаз, а это — нечто, во что нужно быть готовым вложить определенные усилия. Кроме того, его шок или страх никому не помогут — ни ему самому, ни жалким мертвым останкам, которые недавно увезли в машине скорой под бдительным взглядом Прайса. Но есть и мрачное ощущение, что он не хочет растрачивать ни то, ни другое — ни шок, ни страх — пока они не понадобятся по-настоящему. Потому что, несомненно, в какой-то момент они ему очень пригодятся, и нет смысла расходовать их все сразу. В его голове чувство шока и страха теперь превращается в серию ресурсов, вроде газа, воды или даже — а почему бы и нет? — поленницы дров, которые нужно беречь и распределять, как и любые другие предметы выживания в кризисной ситуации. Он с неловкостью осознает, как криминалисты ходят вокруг него чуть ли не на цыпочках, смеряя взглядами, полными ужаса и шока, и ему почти хочется поделиться своей новой теорией о необходимости экономить эти чувства, прежде чем он понимает, насколько нелепо это прозвучит. В качестве компромисса он пытается сосредоточиться на том, что делает Джек, хотя Джек вообще не делает ничего особенно заслуживающего внимания: просто стоит во дворе и что-то рявкает в сотовый, так же, как лаяли собаки, когда сделали свое жуткое открытие у поленницы. Дыхание Джека на морозе вырывается маленькими клубами пара, словно у степенного дракона, и, глядя на него сейчас, Уилл не может не подумать о том, как жестоко разочаруется Фредди Лаундс, когда узнает, что упустила возможность сделать фото, которого, несомненно, ждала годами: дня, когда дом Уилла Грэма официально стал местом преступления. Джек рявкает в трубку последний раз, завершает звонок и начинает расхаживать по двору — который, конечно, уже не просто двор, а место преступления — жестом подзывая Уилла. — Это был Прайс, — говорит он, и Уилл заставляет себя перестать думать о снеге, о красоте, о разочаровании Фредди Лаундс, пытаясь сосредоточиться на Джеке. — Результаты пришли. — Уже? — Да. Удивительно, на что способны люди под давлением. У нас есть совпадение по тканям, — он глубоко вздыхает, отчего клубы пара у него перед лицом становятся еще больше, а затем бросает на Уилла осторожный взгляд. — Органы, найденные у тебя во дворе, принадлежат пятой жертве Скульптора. — Хорошо, — говорит Уилл, и это кажется крайне неуместным ответом (потому что все это явно не хорошо), но другого у него нет — он не может придумать ничего лучше. Похоже, он все-таки в шоке — хоть это и расточительно — и не может не пожелать, чтобы рядом оказался Ганнибал и положил руку ему на плечо, стараясь успокоить. Вот только Ганнибала здесь давно нет: он яростно охранял его, пока не прибыла команда, а затем, по просьбе Уилла, незаметно уехал, прежде чем его увидели и поняли, что он провел здесь всю ночь. Конечно, моральная поддержка не помешала бы, но в конечном счете Уилл все равно рад его отсутствию — он пока не готов к тому, чтобы все ФБР узнало о его личной жизни, и если одного присутствия Ганнибала посреди ночи не было достаточным признаком того, что они спали вместе, то нет никаких сомнений, что его реакция точно дала бы понять, что его интерес к Уиллу давно вышел за рамки профессионального. Потому что Ганнибал был в ярости — его гнев, хоть и хладнокровно сдержанный, был настолько интенсивным, что Уилл никогда не видел у него ничего подобного — с таким бешенством могла сравниться только его реакция на появление Эндрю на парковке. Но в то же время в нем было и что-то еще: своего рода очарование, от которого его темные глаза сияли, будто ледяная ярость смешивалась с любопытством перед брошенным вызовом. Уилл знает, что сейчас Ганнибал сидит у себя дома, терпеливо ожидая, когда он сам приедет, как они и договорились, — и эта мысль придает ему сил. Ведь Ганнибал, кажется, никогда ничего не боится: ни чужого мнения, ни частей тела в поленнице, ни даже самого Скульптора. Ободренный этим образом, Уилл поднимает голову и впервые смотрит Джеку в глаза. — Пятой? — медленно повторяет он. — Это тот, которого нашли недалеко отсюда. — Верно, тот, в поле. Как раз тогда, когда… — …мы нашли первую визитку. С инициалами «УГ». — Именно, — подтверждает Джек. — Пятым был Джеймс Лейланд, твой бывший коллега с юга. — Да, — тяжело отвечает Уилл. — Тот самый офицер, арестовавший Ричарда Блэка. — Знаю, я помню. Именно Лейланд навел тебя на мысль о связи между Скульптором и так называемым Немезидой, — Джек глубоко вздыхает. — Значит, это правда: дела связаны. Думаю, теперь разумных сомнений не осталось. — Приближается буря, — шепчет Уилл, скорее самому себе. — Что? — Ничего. В общем, это и так было достаточно очевидно. Первые пять жертв связаны с осуждением Ричарда Блэка — я уже говорил тебе. — Знаю, — успокаивающе отвечает Джек. — Ты отлично поработал. — Но последние жертвы не связаны — по крайней мере, я не нашел связи. — Верно, — соглашается Джек. — Но нам нужно признать, что Скульптор целенаправленно выбирал тех, кого считал виновными в заключении Ричарда Блэка. Ричарда Блэка, также известного как Немезида — который как раз тоже убивал омег. — Я знаю, Джек. — И именно ты составил профиль, который привел к его поимке, — тяжело заключает Джек. — Иронично, да? — Разве? — Ну… возможно, это не самое подходящее слово. Но если бы не репутация, которую ты заработал по делу Блэка, ты бы не оказался у нас. — Да, пожалуй. — Твое последнее дело на юге, — доброжелательно говорит Джек. — Их потеря — наша удача. — Я бы все равно ушел… — отвечает Уилл, позволяя фразе раствориться в тишине, потому что последнее, чего ему хочется, — это начинать объяснения про Эндрю. — Боже, просто полный хаос, — продолжает Джек. — Ничего подобного не было со времен дела Чесапикского Потрошителя. Не осознавая этого, Уилл на мгновение закрывает глаза, не в силах остановить всплывающий в памяти разговор с Ганнибалом много месяцев назад: «это были застывшие картины: то, как что-то было выставлено напоказ, имело для него такое же значение, как и то, что он демонстрировал. Как будто он хотел преобразить вульгарное и банальное, сделать его прекрасным». Восхищение Ганнибала и почти трансовое увлечение, с которым Уилл сам описывал свои впечатления… кажется, будто все это было целую жизнь назад. Он резко открывает глаза. — Только мы так и не поймали Чесапикского Потрошителя, — сухо говорит он. — А этого поймаем. — Ты говорил, что собирался изучить тюремные записи Ричарда Блэка вместе с Ганнибалом. Уже просмотрели их? Уилл чувствует, как у него сжимается сердце. — Нет, — говорит он. — Я планировал, но… здоровье. Были кое-какие проблемы. Выбили меня из колеи на какое-то время. Джек понимающе кивает, хотя Уилл не может отделаться от мысли, что про себя он критически осуждает ненадежность омег и то, что их вообще пускают в команду. Или, по крайней мере, может, Джек как настоящий союзник вряд ли так думает… но уж точно так подумают другие. Как будто в подтверждение этого он краем глаза замечает движение и, обернувшись, видит, что Скиннер пристально смотрит на него из-за патрульной машины, и его желтоватое лицо мерцает в свете фар, словно хэллоуинский фонарь. — Ты упоминал, что Ричард Блэк умер, утверждая, что невиновен, — добавляет Джек. — Уилл, ты понимаешь, я должен спросить… — он делает паузу и смотрит на Уилла своим самым суровым взглядом. — Есть ли шанс, что команда из Нового Орлеана взяла не того? — Нет, — отвечает Уилл, хотя даже сам замечает, что его голос звучит не так уверенно, как в прошлые разы, когда он отрицал это. — Ричард Блэк был охереть как виновен. Невозможно, чтобы настоящий Немезида до сих пор был жив и орудовал в Балтиморе. Не может быть. — Напомни-ка, что ты там говорил, означает «Немезида»? — Источник неминуемого падения, — монотонно отвечает Уилл. — В греческой мифологии она была богиней возмездия и мести. Блэк утверждал, что убийства были формой наказания для альф — что, убивая омег, он вершил возмездие над группой, которая его угнетала. Джек тут же многозначительно откашливается. — Я не верил в это тогда и не верю сейчас, — резко добавляет Уилл. — Ричард Блэк был просто жалким, извращенным неудачником, который чувствовал свою силу, причиняя боль уязвимым, а потом напридумывал напыщенную херню про альф, чтобы оправдаться, когда его поймали. Скульптор не такой. Скульптор — это нечто… другое. — Кем бы там ни был Скульптор, — говорит Джек, мрачно кивая в сторону поленницы, — тот факт, что он выбрал для демонстрации арестовавшего Ричарда Блэка офицера — и принес его профайлеру, который обеспечил арест, — посылает довольно ясное сообщение. Мы не можем это игнорировать, Уилл. Ты понимаешь, что это значит? — Понимаю, — просто говорит Уилл. Он замолкает, следя за взглядом Джека к месту, где полицейская лента колышется на ветру, а затем медленно поворачивается обратно. — Это значит, что Скульптор идет за мной. А потом он думает, но не добавляет: «а когда он придет, я буду готов».