глава 22.
12 октября 2025 г., 12:00
Среда, 9:00
— Тебе необязательно идти на работу, — говорит Ганнибал, наливая вторую чашку кофе. Кофе густой, с роскошным ароматом, и пар поднимается над чашкой так заманчиво, что ноздри Уилла тут же вздрагивают в знак одобрения. — Ты не спал половину ночи, — добавляет Ганнибал, кажется, уже в десятый раз. — Никто не будет ждать, что ты приедешь. Слова произносятся тоном, граничащим с суровостью, и потому Уиллу приходится ответить (тоже в десятый раз): — Я знаю, что никто не ждет, но я хочу пойти. — И ты будешь страдать из-за этого весь день. — Нет, не буду, не будь таким мелодраматичным. Ты говоришь так, будто я мазохист. — Напротив, — возражает Ганнибал. — Мазохизм подразумевает некоторое удовольствие, а поездка на работу удовольствия тебе не доставит. «Мученик» — более подходящий термин. Уилл закатывает глаза, не желая признавать, что в этом есть доля правды, затем вытягивает ноги под столом так, чтобы их с Ганнибалом ступни соприкоснулись. — Ну, если ты так говоришь. — Именно так я и говорю. Вспомни, в конце концов, что судьба мученика — быть замученным до смерти. Неужели освящение Джека Кроуфорда значит для тебя так много? — Хватит, — отвечает Уилл, слегка толкая ногой Ганнибала. — Я же не проторчу там весь день. Я вернусь… — он делает едва заметную паузу, — я вернусь домой днем. — Тогда, пожалуйста, будь осторожен, — добавляет Ганнибал, ненадолго встретившись с Уиллом взглядом, чтобы выразить безмолвное удовлетворение от выбранного слова «домой». — Не заезжай никуда на обратном пути. — Конечно, — твердо говорит Уилл. — Я, может, и не прячусь, но и не собираюсь действовать безрассудно. Будь уверен, я воспринимаю угрозу очень серьезно. Ганнибал кивает в ответ, затем делает еще один глоток кофе и замечает, как Уилл начинает рыться в ближайшей стопке бумаг, отчего на его губах появляется едва уловимая улыбка. В этом плане он находит невероятно очаровательным то, как Уилл бродит по дому, внимательно изучая его содержимое, потому что это почти наверняка ранний признак того, что он начинает процесс гнездования здесь. Не то чтобы Уилл понимал, учитывая, что он делает это совершенно бессознательно; но даже неосознанность не отменяет того, что сам факт таких действий крайне обнадеживает. Типичное поведение омеги, по обыкновению, сводится к мечению территории запахом, но Уилл, будучи Уиллом, идет дальше и проявляет куда более территориальные амбиции. Таким образом, он раскидал свои вещи по всему дому вместо того, чтобы положить их в спальне, и, кажется, не может прожить и десяти минут, чтобы не взять что-нибудь в руки, не покрутить и не переложить в другое место. Эти изменения хоть и незначительные, тем не менее весьма показательные; и хотя Ганнибал обычно раздражался бы из-за книг не на своих местах или переставленных рамок с фотографиями, нынешние перемены в пространстве кажутся ему совершенно восхитительными. Уилл теперь встает из-за стола и направляется к кухонной столешнице, и Ганнибал наблюдает за ним все это время с тихим обожанием. Сегодня утром он выглядит грациозным и ослепительным, как драконья лилия, в своей темно-фиолетовой рубашке, которая не только подчеркивает бледность его кожи, но и гармонирует с синяками на бедрах и шее, оставленными Ганнибалом. Обычно другому человеку было бы трудно удерживать его внимание так долго — особенно если он не делает ничего более интересного, чем смотрит в пустое пространство, время от времени поправляя очки указательным пальцем, — но в Уилле есть нечто невероятно пленительное. Нечто вдохновляющее. В нем есть редкое качество, заставляющее бороться ради него, добиваться, пытаясь заслужить его внимание и признание: совершать доблестные подвиги или сумасбродные демонстрации преданности — причем чем грандиознее, тем лучше. Словно mise-en-scène, — ленно размышляет Ганнибал; нечто, бросающее вызов условным правилам и канонам, переворачивающее привычный порядок вещей. Осквернение церкви стало бы одним из примеров: искаженная смерть среди священной жизни, подобно архетипическому «Кровоточащему Сердцу». Или запутанная энигма морали и смертности, чьи фрагменты сложены из безжизненных тел и над которой Уилл может склонить свой прекрасный, темный ум. Желание снискать его расположение… оно не так уж отличается от средневековых баллад о рыцарях, убивающих мифических чудовищ, чтобы возложить окровавленную голову к ногам возлюбленной, подобно Тристану, убивающему дракона ради Изольды. Хотя, возможно, на этом аналогия и заканчивается, ведь Уилл совершенно не подходит для столь пассивной роли. И насколько же прекраснее, в конце концов, двигаться вместе, в равном партнерстве, совершая такое предприятие, как убийство дракона. Как две половины единого целого — осмысленный хаос и темное зеркальное отражение. Уилл, не обращая внимания, что за ним наблюдают, начинает ловко переставлять ножи в деревянной подставке, и Ганнибал снова улыбается, вспомнив сказку из детства о мальчике-принце, которого фея-крестная одарила определенными талантами, благодаря чему он вырос настолько пленительно совершенным и уникальным, что казался почти нереальным. Очень легко представить подобное видение, склонившееся над колыбелью Уилла, и теперь Ганнибал на несколько мгновений развлекает себя, пытаясь определить, кто бы это мог быть. Сет, возможно — египетский бог хаоса, бурь и насилия, владыка красных земель, несомненно, склонный преподнести такие редкие дары лишь разуму, лику и стану возлюбленного сына вроде Уилла. Если бы это было возможно, решает Ганнибал, он бы бережно приколол Уилла к картону, подобно викторианскому ученому, изучающему бабочек, ведь без сомнения его мальчик — идеальный образец: настолько редкий, экзотичный и завораживающий, что буквально умоляет быть поднятым к свету и изученным с жадной ненасытностью. В самом деле, восхитительная шкатулка-головоломка, жаждущая, чтобы ее разобрали на части и постигли. Это не было бы актом насилия, ведь уделять чему-то столь страстное внимание — чистейшее проявление преданности и любви; точно так же, как поступали викторианские энтомологи со своими приколотыми бабочками. В этот момент Ганнибал не может сдержать вздох, потому что все это безмолвное наблюдение напоминает ему о конфликте, ставшем раздражающе привычным за последние недели: а именно о том, как его желание публично демонстрировать Уилла как свою собственность сталкивается с не менее сильным порывом запрятать его куда-нибудь в тайное местечко, куда никто, кроме него самого, не будет иметь доступа. В этом плане он не был полностью готов к тому, насколько захватывающим и вызывающим привыкание окажется присутствие Уилла в доме, и хотя он находится здесь всего несколько часов, его присутствие уже кажется необходимым. Собственное взрывное чувство ярости Ганнибала по отношению к Скульптору ничуть не остыло; но хотя он возмущен тем, что на Уилла посягает кто-то, кроме него самого, нельзя отрицать, что результат все же оказался весьма удачным. Уилл прибыл поздно прошлой ночью, бледный и изможденный от пережитого, но все равно отчаянно хрупкий, неистово очаровательный, окруженный тем сиянием, что никогда не меркнет полностью. Сначала он утверждал, что слишком зол и напряжен, чтобы спать, но в конце концов позволил уложить себя в постель Ганнибала, где заснул в его объятиях, пока Ганнибал предпочел провести ночь, бодрствуя и приглядывая за ним. Тогда он с некоторой иронией размышлял о нелепости этого порыва, учитывая, что рядом не было ничего, что могло бы угрожать Уиллу, — но, несомненно, желание сделать это было непреодолимым. Желание охранять возлюбленного. Территориальный инстинкт: что-то первобытное и собственническое. Ганнибал вздохнул над собственной предсказуемостью, но все же отказался от сна, чтобы сохранить свое безмолвное бдение, опасаясь всего, что могло бы потревожить или обеспокоить это драгоценное бремя, и двигаясь лишь для того, чтобы успокоить Уилла при малейших признаках кошмаров, со всей нежностью и терпением настоящего партнера. Посмотри, что же ты сделал со мной, Уилл Грэм, — думает теперь Ганнибал, слегка позабавленно. — Ты сумел перевернуть все мои ожидания от самого себя — и я не могу заставить себя обижаться на твой успех. На самом деле его единственным разочарованием тогда была невозможность взять Уилла на руки и отнести в постель, как подобает поступать альфе со своим омегой. Без сомнения, Уилл никогда не позволил бы такого, так что пытаться было бессмысленно, хотя, возможно, после того, как они создадут узы… — Не возражаешь, если я возьму пару яблок? — неожиданно спрашивает Уилл, и Ганнибал быстро меняет свое умиленное выражение на более нейтральное, чтобы Уилл не заметил и не смутился, догадавшись о причине. — Мне не помешают витамины, наверное. Кажется, я жил на пицце с доставкой почти месяц. Заметив, как Уилл начинает перекладывать фрукты в вазе, Ганнибал в последнем порыве скрывает нежное выражение лица за газетой. — Конечно, — спокойно отвечает он. — Бери что хочешь. Ты же знаешь, что можно не спрашивать. Уилл издает благодарный звук, за которым следует энергичный хруст, когда он принимается за первое яблоко. Ганнибал не совсем понимает, как можно сделать что-то настолько обыденное, как поедание яблока, привлекательным, но Уиллу каким-то образом удается. Хотя, возможно, дело скорее в его энтузиазме, чем в самом действии, потому что Уилл обычно так отстранен и замкнут, что любое проявление энергии и живости с его стороны бесконечно обаятельно. — Тебе стоит подстричься, — добавляет Уилл, возвращаясь к столу так решительно, что, видимо, теперь его настроение сменилось с осмотра дома на осмотр самого Ганнибала. — Волосы уже слишком длинные. — Правда? — Да. Еще немного — и сможешь собирать их в хвост. Ганнибал ненадолго появляется из-за газеты, сужает глаза и снова скрывается за ней. — Ну, это правда, — настаивает Уилл. — По крайней мере, тебе будет удобнее их тянуть, — невозмутимо парирует Ганнибал. Уилл, вспоминая, как дергал его за волосы прошлой ночью, слегка краснеет; Ганнибал тут же усмехается. — Ну да, — наконец говорит Уилл. — Но они становятся длинными. — Принято к сведению. — Во сколько ты уезжаешь? — добавляет Уилл, уже положив оставшиеся яблоки в портфель и возобновив блуждание туда-сюда по кухне. — Я так понимаю, ты тоже идешь на работу? — Да. Примерно через двадцать минут. — У тебя, наверное, не будет свободного времени днем? А то там Джек хотел, чтобы мы вместе просмотрели тюремные записи Ричарда Блэка. — Как бы неохотно я ни отдавал себя в распоряжение Джека, — отвечает Ганнибал, — меня можно уговорить оказаться в твоем. Как насчет одиннадцати часов? А после просмотра записей я приглашу тебя на ланч. — Окей, будет отлично. Жаль, что сейчас так холодно — было бы здорово снова сходить в парк. — О да, — говорит Ганнибал, слегка улыбаясь, когда Уилл берет пакет с кофейными зернами и перекладывает его в другой шкаф, не тот, где он обычно лежит. — Какое-то время это было нашей традицией, правда? Мы обязательно возобновим ее, когда потеплеет. А пока, надеюсь, ты согласишься на ресторан в качестве альтернативы. Уилл на несколько секунд задумывается, а после принимается переставлять баночки на полке со специями. — Конечно. — Я бы также хотел пригласить тебя куда-нибудь на ужин. Но не сегодня; сегодня я хочу приготовить для тебя сам. — Спасибо, — говорит Уилл, явно довольный. — Я с радостью. Только завтра я не смогу никуда поехать, но любой другой вечер на неделе можно. — А что завтра? — Мероприятие для группы новых стажеров, — отвечает Уилл, и его голос сразу звучит куда более несчастно и мученически, чем даже при мысли о работе. — Я пойду с тобой. — Нет, — твердо говорит Уилл. — Я не хочу, чтобы ты шел. — Почему? — Потому что ты будешь маячить на заднем плане, а как только кто-нибудь заговорит со мной, материализуешься из ниоткуда и будешь терроризировать этого человека одним из вот этих своих пристальных взглядов. — Ганнибал приподнимает бровь. — Как сталкер, — добавляет Уилл. — Так что нет. — Почему ты думаешь, что я буду так себя вести? — Потому что ты всегда так себя ведешь. А потом делаешь это выражение лица «что — я?», когда я пытаюсь тебя в этом уличить, — Уилл слегка улыбается. — Вот именно такое, как ты делаешь сейчас. Ганнибал встречается с ним взглядом и тоже начинает улыбаться. — Как ты строг. — Ты даже на последнем мероприятии ФБР так себя вел. Помнишь? Когда Сименс и Скиннер впервые пришли. — М-м-м, это был вечер, когда ты читал лекцию, верно? Когда я был очень груб и опоздал. Полгода назад — почему-то кажется, что прошло гораздо больше времени. — Да, тот самый. Ты будто пытался их отпугнуть. — И как ты думаешь, у меня получилось? — Возможно, — отвечает Уилл, и на этот раз в его голосе появляется жестокая нотка. — Скиннеру, пожалуй, не помешало бы освежить память. — Тогда тем более мне стоит пойти с тобой завтра. Уилл громко смеется, а потом подходит, чтобы встать за спиной Ганнибала и положить руки ему на плечи. — Ладно, хорошо, — говорит он. — Договорились, ты выбил себе свидание. — Отлично, — отвечает Ганнибал со всей невозмутимостью человека, который получил желаемое с минимальными усилиями. — Я жду этого с огромным нетерпением. — Не стоит. Будет ужасно. — Тогда мне придется развлекать себя, сталкеря тебя, верно? Уилл издает раздраженный звук — нечто среднее между вздохом и ворчанием, а Ганнибал улыбается про себя и протягивает руку, чтобы переплести их пальцы. — Ты ведешь себя так, будто шутишь, — замечает Уилл многозначительно. — Но я знаю, что ты серьезно. — По крайней мере, ты будешь в безопасности, — говорит Ганнибал более серьезным тоном. — Я хочу, чтобы ты был осторожен, пока Скульптор не пойман. Тебе нужно быть начеку все время. — Я знаю. И я буду начеку. — Помни, что я говорил тебе о высших хищниках, — добавляет Ганнибал тихо. — Да, — говорит Уилл, слегка сжимая пальцы на его плечах. — Да, — повторяет Ганнибал с явным одобрением. — Ты безжалостный мальчик, правда, Уилл? И при этом такой терпеливый… как с твоей рыболовной леской. Рыбалка — это ведь тоже форма охоты: требующая планирования, настойчивости и терпения. Бесконечного терпения. Насаживаешь наживку, забрасываешь приманку и ждешь, пока добыча сама не заглотит крючок, — он поднимает руку, вплетает пальцы в волосы Уилла и нежно-нежно тянет. — Интересно, как твоя техника проявит себя в других областях? Возможно, однажды ты мне покажешь. Я хотел бы научить тебя охотиться, Уилл… безмерно хотел бы. Уилл снова не отвечает сразу, вместо этого наклоняясь вперед, пока почти не ложится на Ганнибала всем весом, и Ганнибал чувствует, как его тело напрягается, будто готовясь к действию. — И все же источник вдохновения Скульптора неожиданный, — задумчиво добавляет Ганнибал, отпуская волосы Уилла, чтобы погладить его по его бедру. — Ричард Блэк, также известный как Немезида. Заурядный убийца, ничем не примечательный, кроме того, что именно он привлек к тебе внимание ФБР. — Я знаю. В этом нет никакого смысла. — Но у тебя все же есть теории, правда? — Несколько. Возможно, есть подражатель, но маловероятно. Трудно представить, чтобы такой жалкий тип, как Ричард Блэк, вдохновил кого-то. — Тогда, если не подражание, возможно… воздаяние. Были у него друзья или родственники, которые могли бы затаить на него злобу? — Если и были, это не всплывало. Помню, что у него, кажется, была жена, возможно, дети — надо проверить. Но они не пришли на суд — вряд ли уж это признак особой преданности. — Тогда, возможно, это несущественно. А сообщник? — Не думаю. Никогда не было признаков, что он действовал не в одиночку. — И каковы же твои выводы? — Ну, есть вариант с подражателем, который предполагает кого-то с патологической ненавистью к омегам. Или, если верить версии Блэка, желанием мести альфам. — Или… — Или, — резко говорит Уилл, — мы отбрасываем сложные мотивы и возвращаемся к основам. — Именно так. Самое простое решение всегда самое элегантное. — Верно. А значит, дело в мести: Скульптор начал эту кампанию убийств, чтобы наказать тех, кто ответственен за отправку Ричарда Блэка в тюрьму. — И причина, почему последние жертвы не связаны с Ричардом Блэком? — Потому что он понял, что ему нравится, — мрачно говорит Уилл. — Он наслаждается своей работой. А значит, даже расправившись со своим списком обидчиков Ричарда Блэка, он не остановится. — Да, очень хорошо — я согласен. Прежде Скульптор был подмастерьем, подражавшим Немезиде. Теперь же он стремится сам стать мастером. — Ты явно обдумывал это — почему не сказал раньше? — Потому что раньше он не угрожал тебе напрямую, — отвечает Ганнибал. — Следовательно, я был менее заинтересован. В любом случае, мне не нужно было об этом говорить — и так было очевидно, что ты сам дойдешь до нужного вывода. — М-м-м, да вот что толку-то, — Уилл замолкает, хмурится, а потом начинает беспокойно постукивать пальцами по плечу Ганнибала. — Думаю, я мог бы слетать на юг на пару дней, посмотреть, найду ли родственников Блэка, которые согласятся со мной поговорить. — Интересно, — говорит Ганнибал. — Место, где началась история Немезиды, Скульптора… и твоя. Вас троих ковали в одном тигле. Уилл кривится. — Если хочешь так это назвать. — Дело не в том, как я хочу это назвать — дело в том, что так все и есть. — Уилл снова хмурится и не отвечает. — И я настаиваю на поездке с тобой, — твердо добавляет Ганнибал. — Эндрю ведь тоже живет там. — Да… знаю. — А что насчет твоей семьи? Из тех, кто остался. — Нет. Некоторые коллеги там еще помнят меня, но это все. А у тебя? — вдруг спрашивает Уилл, охваченный любопытством. — Кто-нибудь из твоих родных живет здесь? — Нет, совсем нет. — А в Штатах? — Нет. — Так откуда ты родом? По-моему, ты никогда не говорил. Ганнибал на мгновение становится непроницаемым, а затем снова протягивает руку и проводит пальцем по запястью Уилла. — Это довольно долгая история, — наконец говорит он, — и, пожалуй, лучше оставить ее для другого раза. — Прям настолько долгая? — Возможно, даже дольше. — Но вопрос-то простой. — Да, но ответ сложный. Или, по крайней мере, полный его вариант — а если уж я буду рассказывать тебе, то предпочел бы сделать это как следует. И однажды я расскажу, но не сегодня. Этот образ такой яркий, что Уилл невольно замолкает на несколько мгновений, пытаясь представить Ганнибала — серьезного темноглазого мальчика с резкими чертами лица и темными порывами, растущего в каком-то далеком уголке Европы, оставаясь непостижимым и загадочным для всех окружающих взрослых. Затем он на секунду противопоставляет этому образу свое собственное детство в Америке: бесцельные скитания, постоянные переезды — все эти нескончаемые сборы и распаковки вещей — пока его отец перебирался с одной верфи на другую в погоне за зарплатой. Пустота, беспокойство, тоска по тому, кто действительно смог бы его понять — все эти пустые места, жаждущие заполнения. Его овдовевший отец, оставшийся с сыном без матери, работающий круглыми сутками, то молчаливый, то кричащий: измученный, погруженный в себя, охваченный усталой, изношенной печалью, вечер за вечером тонущий в облаке солярки, смолы и смирения. — А ты был счастлив? — вдруг спрашивает он. Если Ганнибал и удивлен этой внезапной переменой тона, то никак этого не показывает. — В некотором роде, — отвечает он после небольшой паузы. — По крайней мере, временами. Хотя это не всегда вопрос счастья или несчастья; все просто так, как оно есть, и нужно приспосабливаться к обстоятельствам. Жизнь — это постоянный процесс адаптации. Снова он не развивает тему, и после паузы, в которой явно не последует ответа, Уилл наконец говорит: — Я не согласен. Ганнибал слабо улыбается: — Нет? — Нет. Нельзя просто отмахнуться от целого периода жизни как от временной адаптации. Люди формируются своим прошлым. Их историей. История делает их теми, кто они есть. — Тогда, боюсь, я тоже должен не согласиться. — Почему? — Потому что ничто не сделало меня, Уилл, — спокойно отвечает Ганнибал. — Я сделал себя сам. Ты мог бы спросить: «что с тобой случилось?» — и мой ответ был бы тем же. Уилл едва заметно улыбается. — Ничего? — Именно так: ничего. Единственное, что случилось, — это я. Я случился. Уилл предполагает, что некоторые могли бы обидеться на такой загадочный ответ (который больше похож не на ответ, а на новый набор загадок), но он не чувствует себя отвергнутым — скорее заинтригованным, не говоря уже о том, что его вдохновляет, как словесные финты Ганнибала всегда подчеркивают, что он считает его интеллектуально равным себе. Наклоняясь ниже, он закрывает глаза, затем плотнее обхватывает руками грудную клетку Ганнибала и прижимается лицом к его волосам. Думает, но не решается добавить: «это неважно. Твое прошлое значит меньше, чем наше будущее». Ганнибал поворачивает голову и нежно касается губами его скулы. — Mylimasis, — тихо говорит он. — Знаешь что? — отвечает Уилл, сжимая объятия еще сильнее. — Думаю, после сегодняшнего дня я возьму выходные до конца недели. Давай разберем записи Ричарда Блэка и уедем сразу после. Уедем и вернемся… — он сжимает его еще крепче, — …вернемся домой. Ганнибал удовлетворенно вздыхает, медленно скользит губами по лицу Уилла к его челюсти, оставляя легкие, едва ощутимые поцелуи, пока не останавливается у его горла, чуть выше сонной артерии. У Уилла сразу же перехватывает дыхание, и Ганнибал слегка касается кончиком зубов, а потом ведет по коже теплым языком. — Можно? — шепчет он прямо Уиллу в кожу. Дыхание Уилла снова замирает, и Ганнибал шепчет его имя, а потом осторожно усиливает давление языком и зубами. — Твое сердце бьется так быстро, любовь моя, — тихо добавляет он. — Я чувствую его. Чувствую, как учащается твой пульс. Уилл колеблется еще несколько секунд, но наконец кивает, давая разрешение, и низко стонет, когда Ганнибал начинает оставлять на его шее яркий засос. В ответ Ганнибал издает успокаивающий звук, затем нежно целует кожу в знак извинения — и Уилл тут же снова стонет, хотя на самом деле ему не больно. — Все хорошо, Уилл, — мурлычет Ганнибал между каждым прикосновением зубов. — Все в порядке, еще совсем немного. Просто позволь мне. Позволь мне обладать тобой… Он берет ладони Уилла в свои, проводя большими пальцами по его костяшкам в том же ритме, в котором приговаривает успокаивающие слова, и со стороны может показаться, будто Уиллу больно или страшно и он нуждается в утешении. Вот только Уилл знает, что Ганнибал не пытается причинить ему боль, и что эти утешения не имеют ничего общего с физической болью; дело в том, что эта метка явно предназначена для демонстрации обладания — всего в нескольких шагах от настоящего укуса альфы — и потому что они оба знают: Уилла хоть и тревожат последствия, но он все равно отчаянно хочет и нуждается в этом. Ганнибал крепко держит его руки, пока не заканчивает — и хотя не сразу ясно, держит ли он его, чтобы утешить или чтобы не дать отстраниться, Уилл понимает, что стал настолько спокойным и покорным, что утешение уже и не нужно, а желание убежать совсем и не важно, так что мотивы такой крепкой хватки больше не имеют значения. Убедившись, что засос достаточно яркий, Ганнибал несколько раз зализывает его, а затем прижимается лицом к челюсти и щеке Уилла, чтобы его запах остался на коже еще хотя бы на несколько часов; в то время как Уилл, ожидавший чего-то подобного — и ожидавший, что возненавидит это, — автоматически наклоняет голову, давая Ганнибалу лучший доступ. На самом деле, ему все это нравится настолько, что вызывает реакцию, на которую он и представить себе не мог, что добровольно решится: он взбирается на колени Ганнибала и обвивает руками его шею в практически классическом — прямо как по учебнику — жесте омеги, пытающегося успокоить своего альфу. Ганнибал одобрительно вздыхает, а Уилл мягко-мягко дышит ему в кожу, гладит по волосам и нежно прижимается лбом к его лбу — хотя, честно, это достаточно нелепо, потому что обычно так делают после того, как альфа подрался или испытал стресс, а Ганнибалу такая попытка успокоить не нужна даже в подобные моменты. Но почему-то все это не мешает Уиллу хотеть, чтобы Ганнибал все равно получил от него этот жест. — Уилл, — шепчет Ганнибал. Прижимаясь губами к его виску, он поднимает руку, чтобы большим пальцем погладить только что оставленный синяк. — Возлюбленный. — Mylimasis, — отвечает Уилл с легкой улыбкой. И хотя он знает, что его акцент ужасен, а весь этот жест, честно говоря, пиздецки банален, то, как обычно сдержанное выражение Ганнибала озаряется при звуках этого слова, делает попытку более чем оправданной.* * *
Среда, 10:20
— Полагаю, мне не нужно объяснять, что у нас сложилась непростая ситуация, — объявляет Прайс низким громыхающим голосом, который, по идее, должен подражать тон Джека. — Наш верховный лидер неравнодушен к преуменьшениям, верно? — Ну, если честно, — отвечает Беверли, — а что он еще мог сказать? — она хмурится и замолкает на несколько секунд, вспомнив, что обычно не слишком озабочена справедливостью по отношению к Джеку. — Ситуация и правда исключительная. Он пытается предотвратить панику. — Да, вряд ли он скажет нам, что думает на самом деле, — добавляет Уилл, который прячется в лаборатории, пытаясь избежать раздражающего соседства журналистов, Сименса и Скиннера. — А, давайте начистоту, наверняка это что-то вроде: «с прошлой ночи Уиллу официально пришел полный пиздец». — Ты очень стойко все переносишь, — сочувственно замечает Прайс. — Восхищаюсь, как ты все воспринимаешь спокойно. Если бы со мной случилось то же самое… — он театрально вздрагивает, затем наклоняется, чтобы порыться в ящике стола и достать банку печенья, которую тут же протягивает Уиллу. — Почему бы тебе не взять печеньку, — оживленно говорит Прайс, очевидно решив, что печенье придется кстати в отсутствие более практичного утешения. — Очень вкусные. Нет, Брайан, тебе не достанется. Тебе только второсортные печеньки, пока тоже не получишь угрозу смерти от Скульптора. Уилл слабо улыбается, берет печенье и обкусывает его с краев. — Вкусное, правда? — настаивает Прайс. — Да, очень. — Из той корзины, что прислал Ганнибал, — с удовлетворением добавляет Прайс. — Что он сказал по поводу последнего «подарка» Скульптора? Уилл доедает печенье, потом аккуратно вытаскивает салфетку из ближайшей коробки, чтобы вытереть пальцы. — Не знаю, — говорит он, не поднимая глаз. — Я еще не говорил с ним. — Вряд ли он будет доволен, — продолжает Прайс. — Он ведь тебя так защищает, а? — Ну, типа, — неопределенно отвечает Уилл. — Наверное. — Так где ты сейчас остановился? — добавляет Беверли. Очевидно, она поняла, как ему неловко, и пытается сменить тему; Уилл бросает на нее благодарный взгляд в ответ. — В отеле, — отвечает он, заранее отрепетировав эту ложь по дороге. — Джек запретил мне возвращаться домой, пока Скульптор не пойман. — Вот-вот, и правильно, — говорит Прайс, снова содрогаясь. — А что с твоими собаками? — сочувственно спрашивает Беверли. — Как они? — Джек мне помог. Он, кстати, был великолепен — он знает одну фермершу, которая как раз живет неподалеку, и она согласилась их приютить, пока я не найду более постоянное жилье. — Надеюсь, никто из них не пострадал? — Нет, — с явным облегчением говорит Уилл. — Все в порядке. На самом деле, он ужасно скучает по собакам и хотел бы, чтобы они сразу же переехали к Ганнибалу, но отказаться от предложения Джека было бы попросту невозможно, не объяснив при этом, что он на самом деле не останавливался в отеле. Беверли, Прайс и Зеллер хором выражают сочувствие, и Уилл снова неопределенно улыбается, втайне пытаясь вообразить, какова была бы их реакция, признайся он вдруг, что планирует остаться дома у Ганнибала (вместе с собаками) на долгий срок. Нежелание открыто говорить об их договоренности тревожит его — хотя, с другой стороны, он ничего не желает так же сильно, как с гордостью всем этим поделиться, — но он знает, что интерес окружающих создаст напряжение и, возможно, окажет давление на новые отношения. По сути, он настолько их оберегает, что хочет оградить от любого внимания. — О боже, — внезапно прерывает его мысли Зеллер. — Тревога! Код красный! Поскольку это сигнал о приближении Сименса или Скиннера к лаборатории, все хором стонут — но тут же замолкают, когда дверь открывается раньше ожидаемого, и Скиннер прокрадывается внутрь, словно длинная полоса тени. Как обычно, он несколько секунд задерживается в дверях — из каждой его поры прямо-таки сочатся напыщенность и самодовольство — прежде чем объявляет: — Доброе утро всем, — таким невероятно высокомерным тоном, что слова звучат так, будто это учитель обращается к классу учеников (даже делает паузу после фразы, словно ожидая в ответ послушного хора: «доброе утро, сэр!»). Все упорно смотрят в свои столы в безмолвном бунте, а Скиннер по очереди бросает на них неприязненные взгляды, прежде чем добавить: — Я здесь для проведения аудита. — В самом деле? — говорит Прайс, начиная рисовать замысловатые узоры на обороте блокнота. — А я-то думал, вы пришли за пивом и чипсами. Скиннер смотрит на Прайса с легким удивлением, будто это стул внезапно заговорил. — Мисс Пернелл хочет убедиться, что на этот раз все проверено досконально, — говорит он, нарочито растягивая каждый слог, будто Прайс — особенно туповатый пятилетка. — Адвокат Скульптора будет изучать материалы дела под микроскопом, когда дело дойдет до суда. Нам нельзя оставлять лазеек. — Я передала вам все свои документы, — резко отвечает Беверли, плохо скрывая раздражение. — Как и я, — добавляет Прайс. — По крайней мере, я почти уверен, что передал… Брайан, я отдал мистеру Скиннеру свои бумаги? — Я передал за тебя, — отвечает Зеллер, выглядя так, словно едва сдерживает смех. — Ну вот, — говорит Прайс. — Разве не мило с его стороны? — Я в курсе, — раздраженно парирует Скиннер. — Но дело не только в документах по криминалистике. Нам нужно убедиться, что медицинские осмотры персонала проводятся в соответствии с современными требованиями. Я жду полный физический и психиатрический осмотр от каждого. Учитывая последние события, Уилла тут же охватывает тягостное предчувствие, что это замечание адресовано именно ему. — В досье отсутствуют некоторые данные, — продолжает Скиннер, тут же подтверждая его подозрения. — Не могу не заметить, что в твоем случае, Уи… — он замолкает, затем кривится в подобии улыбки, очевидно вспомнив, что в присутствии других должен обращаться к Уиллу с тем же уважением, что и ко всем. — В вашем случае, мистер Грэм, оба обследования давно просрочены. — Не волнуйся, Уилл, — шепчет Прайс вполголоса. — Психиатрический осмотр проведет Ганнибал. А физический я возьму на себя. — Спасибо, — беззвучно отвечает Уилл с искренним облегчением. — Тебе еще придется меня благодарить, — так же тихо парирует Прайс. — Разыграй карты правильно — и я опишу тебя как реинкарнацию Тора. И ожидаю несколько корзин с подарками в ответ. — Они должны быть у меня на столе к следующей неделе, — продолжает Скиннер. — В крайнем случае, к пятнице. И никаких оправданий, джентльмены, будьте добры, — он поворачивается к Беверли и резко кивает. — Никаких оправданий, доктор Кац. Помните, что это приказ с самого верха. Вы должны знать, что вышестоящие офицеры очень пристально следят за вами с самого верха. — Ой, да перестаньте уже драматизировать, — язвительно говорит Прайс, лихорадочно перекладывая бумаги. — Честное слово — «пристально следят за вами с самого верха». Вы говорите так, будто… — он замолкает, щелкает пальцами, явно пытаясь придумать что-то нелепое. — Как эта штуковина в виде глаза на Роковой Горе, — с удовлетворением заключает Прайс. — Как его звали, напомните? Брайан… как звали этого глазоподобного владыку кольца, который жил на Роковой Горе? — Саурон, — отвечает Зеллер. — Скорее, дебилон, — буркает Беверли Уиллу. — К пятнице, — злорадно повторяет Скиннер. — Ни днем позже. — Почему в этой лаборатории всегда полно титулованных мужчин среднего возраста? — продолжает Беверли вполголоса. — Их просто слишком много. Вы не думаете, что где-то рядом есть фабрика по их производству? — А что касается вас, мистер Грэм, — добавляет Скиннер, тыча пальцем в сторону Уилла как заряженным пистолетом, — мне нужен независимый психиатрический отчет. На вас как на ведущего следователя будет направлено пристальное внимание, так что мы должны быть неуязвимы. — Ганнибал может его провести, — резко говорит Прайс. — Ой, да неужели? — ехидно интересуется Скиннер, явно получая удовольствие. — Что думаете, а, мистер Грэм? Считаете, доктора Лектера можно считать полностью независимым? Подтекст более чем очевиден, и Уилл не может не почувствовать еще большее облегчение от того, что никто не знает, насколько далеко зашли его отношения с Ганнибалом. — Для целей ФБР — да, — спокойно отвечает он, решив не давать Скиннеру удовольствия видеть, как этот вопрос его смутил. — Но вы правы, что судье может потребоваться что-то более строгое. Без проблем — я попрошу Алану. — Так и сделайте, — отвечает Скиннер, не сумев скрыть мимолетное разочарование на лице. — Отлично, — говорит Прайс. — Теперь, когда с этим мы разобрались, предлагаю всем вернуться к тому, чем мы должны были заниматься до вашего визита — а именно, попытаться сначала поймать Скульптора. Вы так увлечены бумажной работой, мистер Скиннер, что, кажется, забыли: у нас до сих пор нет подозреваемого. И учитывая, через что пришлось пройти Уиллу за последние сутки, я не уверен, насколько профессионально приходить сюда и донимать его ерундой про медосмотры. Скиннер отвечает Прайсу язвительной ухмылкой, затем снова поворачивается к Уиллу. — Можно вас на пару слов наедине, мистер Грэм? — спрашивает он с фальшивой доброжелательностью, которая звучит откровенно жутко. — Не возражаете выйти со мной на минутку?* * *
Среда, 10:40 Уиллу отчаянно хочется отказаться, но он опасается, что отказ может быть воспринят как признак слабости, и что Скиннеру удалось его запугать, поэтому в итоге он кивает, хотя сама мысль об этом ему противна. Скиннер удовлетворенно хмыкает, затем кладет влажную ладонь ему на плечо, чтобы вывести за дверь; и хотя Уилл понимает, что это лишь показная дружелюбность для Беверли, Прайса и Зеллера, он отказывается играть по его правилам и тут же стряхивает руку. Оказавшись в коридоре, Скиннер закрывает за ними дверь, а потом медленно поворачивается, и его осунувшееся лицо мгновенно теряет прежнюю бесстрастность, оживляясь в откровенно тревожной манере, которая наталкивает Уилла на ассоциацию с восковой маской, начинающей таять и обнажать что-то колючее и уродливое под собой. — Я тут подумал, тебе будет приятно узнать, что меня заставили пройти эти курсы для альф по понижению чувствительности к омегам, — говорит Скиннер, уставившись тусклыми глазами прямо Уиллу в лицо. — Раз в неделю следующие три месяца — стоять в изоляторе и быть вынужденным вдыхать все эти феромоны, которые сочатся из вас в период течки. — Пока он говорит, с его бледных губ слетает брызг слюны и приземляется на лацкан пиджака, и он раздраженно вытирает рот тыльной стороной ладони. — Это одна из самых унизительных вещей, через которые мне довелось пройти в жизни. — Джек заставляет всех альф проходить эти курсы, — равнодушно отвечает Уилл. — Если вы принимаете это на свой счет — что ж, ваше право. — Это одна из самых унизительных вещей на свете, — повторяет Скиннер, будто Уилл ничего не сказал. — И, возможно, омега-тренинги — норма для… — он замолкает, и его лицо на мгновение искажается чистейшим презрением. — Для политкорректного отделения вроде этого, но уж точно, мать твою, не для офисов, где я работал раньше. Как, по-твоему, это отразится в моем личном деле — я приехал сюда на стажировку, а со мной обращаются, как с каким-то сексуальным маньяком? — Представляю, да, очень плохо отразится на деле, — тем же безразличным тоном отвечает Уилл. — Охереть как плохо: и прежде всего это скажется на моих шансах на повышение. Наверное, ты этому очень рад. Получил, чего хотел, да? И все потому, что у тебя не хватило ума остаться дома, когда у тебя начиналась течка. Надеюсь, хотя бы следующий раз ты проявишь немного больше самоконтроля. — Я? — переспрашивает Уилл с искренним недоверием. — Это мне надо было проявить больше самоконтроля? — Да — тебе. А нахера еще ты выходил в таком состоянии, если не ради внимания? Господи, омеги… — Скиннер кривится, швыряя это слово в воздух, будто сам его вкус во рту отвратителен. — Знаешь, Уилл, мне постоянно о тебе рассказывали перед тем, как я сюда попал: все твердили восторженный бред про какого-то Уилла Грэма, якобы гения, который может составлять профили, как никто другой. Я ненавидел само твое имя еще до встречи с тобой. Будь ты альфой — никогда не получил бы такого внимания. Альфы пашут как проклятые, и это воспринимается как должное, но стоит омеге сделать то же самое — и к нему тут же начинают относиться по-особому. Он, очевидно, не понимает, что до недавнего времени, всего несколько недель назад, лишь трое знали, что он — омега, но Уилла настолько мало волнует мнение Скиннера, что он даже не находит сил возмутиться. Хотя, надо признать, это доказывает, что он был излишне скромен, и изначальной причиной неприязни Скиннера действительно была профессиональная зависть — как всегда и утверждал Ганнибал. — А потом я приезжаю сюда, и все лижут тебе задницу, — ядовито продолжает Скиннер. — Но под всей этой мишурой ты такой же обычный омега, как и все остальные: никогда не берешь ответственность за себя, а потом строишь из себя жертву, когда тебя в чем-то уличают. Тебе повезло, что мистер Кроуфорд помешан на всей этой прогрессивной либеральной херне. Такой, как ты, не продержался бы и пяти минут в моем прежнем полевом отделении. Уилл глубоко вдыхает носом, выдыхает ртом, а затем откидывается на каблуки и долго смотрит на Скиннера поверх очков. — Здорово, — говорит он с явным презрением. — Это все? Закончили? — Да, закончил, — Скиннер глубоко вдыхает и одновременно делает шаг ближе к Уиллу, его изможденное лицо снова начинает подергиваться, будто под той самой тающей восковой маской копошатся насекомые. — Дело в том, Уилл — раз уж речь зашла о концах — с тобой, возможно, тоже скоро будет покончено, когда твой альфа до тебя доберется. Он снова был здесь в пятницу, околачивался у ресепшена. Когда Уилл слегка вздрагивает, Скиннер подходит еще на шаг ближе, и его руки начинают судорожно сжиматься, а костлявые пальцы дрожать и скрючиваться. — Похоже, у него была небольшая стычка с секретарем, — тихо добавляет Скиннер. — Прямо как у тебя в последний раз, когда я тебя видел, — он снова делает паузу, и на его губах появляется едва заметная усмешка. Уилл не может избежать неприятного воспоминания о том, как Скиннер подглядывал из-за колонны, когда он передавал письмо для Эндрю. — Тебе стоит быть осторожнее, Уилл. Я перекинулся с ним парой слов перед тем, как он ушел. Как альфа альфе — сам понимаешь. Он очень недоволен тобой. Ценой титанических усилий Уиллу удается не выдать беспокойства и вместо этого заглянуть Скиннеру прямо в глаза. Скиннер отвечает ему таким же взглядом; брызги слюны на его лацкане поблескивают, как устрицы в свете флуоресцентных ламп, и Уилл легко пожимает плечами и нарочито легкомысленно добавляет: — Спасибо за беспокойство. Его сарказм очевиден, и лицо Скиннера тут же искажается уродливой гримасой недовольства — Уилл отказывается вести себя как положено омеге, демонстрируя уважительную покорность. — Смотри в оба, — наконец повторяет он. — Мелкий омега. Просто… смотри в оба. Он поднимает одну из своих тощих ручищ и нагло похлопывает Уилла по щеке — небрежно и снисходительно, как трогают животное или ребенка. У Уилла же реакция и рефлексы гораздо быстрее — он мгновенно хватает Скиннера за запястье и сжимает его до тех пор, пока не чувствует, как хрупкие кости трутся друг о друга, а Скиннер вздрагивает от боли. — Ладно, хватит, — говорит Уилл зловещим тоном. — Попробуй тронуть меня так еще раз — и ты. Об этом. Пожалеешь. Скиннер смотрит на руку, сжимающую его запястье, с чем-то вроде недоверия, затем искажает лицо в оскал. Его зубы — которых, кажется, больше обычных двух рядов — выглядят желтоватыми на фоне бледных губ. — Ты мне угрожаешь, Уилл? — Я тебя предупреждаю, — тихо говорит Уилл. — Не продолжай давить на меня. Потому что тебе не понравится, когда я дам сдачи. — Омега, угрожающий альфе, — шипит Скиннер, и мышца на его челюсти начинает подергиваться от того, как сильно он стискивает эти свои многочисленные ряды зубов. — Что ж… думаю, это мы еще посмотрим, да? Уилл во второй раз смотрит Скиннеру прямо в глаза, а потом делает еще один медленный шаг вперед, возвышаясь над ним, без тени страха или тревоги. — Да, — говорит он тем же зловещим тоном. — Посмотрим.* * *
Среда, 10:45
Без сомнения, сцена со Скиннером была неприятной и тревожной, но, снова оставшись один, Уилл тут же с удивлением обнаруживает, что может отмахнуться от нее удивительно быстро. На самом деле, это ощущение похоже на естественный процесс избавления — как змея, сбрасывающая кожу, — и, идя по коридору, он почти ожидает, что, оглянувшись, увидит кучу тревог, оставшихся чахнуть на полу ровно там, где он только что стоял. Отчасти он понимает, что это из-за того, как сильно он сосредоточен на предстоящей встрече с Ганнибалом, но также и из-за необходимости сконцентрироваться на гораздо более насущной проблеме; именно поэтому он заставляет себя забыть о Скиннере и направляется в кабинет, где берет тюремные записи Ричарда Блэка, чтобы наконец сделать именно то, что откладывал сто лет — приступить к их изучению. Тот факт, что дело произошло так близко от места, где он жил с Эндрю, добавляет неприятные ассоциации, и, когда Уилл складывает страницы в портфель, ему трудно остановить поток образов, всплывающих в памяти. Они кружатся и смешиваются в калейдоскопе тревоги, и в итоге ему приходится на несколько секунд остановиться, когда его захлестывает бурлящей волной ярости и отвращения при воспоминании о том, через что ему пришлось пройти. Затем он снова смотрит на страницы и тут же чувствует стыд за свой эгоцентризм — ведь его страдания ни в коей мере не сравнимы с мучениями жертв, чьи имена навсегда запечатлены на листах, которые он сейчас держит в руках: все они уже мертвы, но жестоко связаны со своим убийцей, будто даже после смерти он не желает их отпускать. Тюремный магшот Ричарда Блэка лежит поверх папки, и Уилл не может подавить легкую дрожь, вспомнив, как эти холодные мертвые глаза скользнули по нему, когда он давал показания в зале суда. — Ублюдок, — демонстративно говорит Уилл. Затем он снова замирает, вглядываясь пристальнее, пытаясь понять, что же вдруг показалось ему знакомым в очертаниях этого лица. Хотя определить источник сложно — узнавание связано не столько с самими чертами, сколько с тем, как они выглядят по отдельности. Хмурясь, он медленно скользит по худощавым скулам и отвислым губам, отмечая пронзительный, ястребиный взгляд и пряди темно-каштановых волос, пытаясь вспомнить, где видел их раньше. Но впечатление настолько мимолетно, определить его с какой-либо степенью точности невозможно, и в итоге он вынужден признать: эти черты могли принадлежать кому угодно. Точно так же было и с визитками Скульптора, чьи двойники, как оказалось, были не только у Джека и Прайса, но и у доктора Рейнольдс, у частного детектива Эндрю — и даже у самого Эндрю. Даже имя Ричарда Блэка не полностью принадлежит ему, так похожее на ускользающего Мэттью Брауна, чье присутствие на двух местах преступления до сих пор не получило должного объяснения. Уилл снова вздыхает, представляя, сколько часов работы его ждет, затем прячет ухмыляющуюся физиономию Ричарда Блэка в портфель и готовится покинуть здание. Парковка все еще завалена сугробами, но по крайней мере мерзкая погода разогнала толпы журналистов. Он поправляет воротник, затягивает шарф потуже, проверяет часы, думая, успеет ли доехать до кабинета Ганнибала или нужно предупредить, что опоздает. Довольный тем, что успеет, он достает телефон, пишет «уже еду» и начинает пробираться через рыхлые снежные заносы. Парковка необычно пустынна для такого раннего времени дня, и он лениво размышляет, не воспользовался ли кто погодой как предлогом для внепланового выходного — и какого гнева Джека им за это ждать, — когда, завернув за угол, видит нечто, от чего у него мгновенно встают дыбом волосы. Нет, — в панике думает Уилл. — Нет, нет… Не может быть. Но может. И конечно же, все увиденное — правда. Большой черный Мерседес — с виду такой изящный и такой зловещий в своих намерениях, сейчас стоит, притаившись в углу парковки, словно паук, напившийся крови, в центре паутины. — О боже, — шепчет Уилл. Мерседес смотрит на него через парковку, сверкая в бледном зимнем солнце, странно нечитаемый с его пустым лобовым стеклом и тонированными окнами; и в этот момент Уилл понимает: несмотря на его постоянный пессимизм по поводу вероятности — вернее, определенности — того, что что-то подобное может произойти, он все равно не был к этому готов. Как будто в тот момент, когда началась его течка, был написан новый сценарий, а теперь Эндрю жульничает, отказываясь его принять, упрямо цепляясь за старый. Потому что уверенность Ганнибала, подкрепленная юридической мощью Элизабет Льюис, должна была быть достаточной… этого должно было хватить, чтобы предотвратить такое. Сам факт, что Уилл сейчас счастлив и окружен заботой, должен был быть достаточным — и он болезненно осознает беспомощный, детский порыв просто заплакать от обиды, потому что все это несправедливо. От имени того хрупкого, чувствительного мальчика, сжимающего в руках «Плюшевого кролика» и мечтающего о лучших днях, — несправедливо, что у него снова крадут шанс на счастье. Из здания доносится резкий звонок телефона. Он раз за разом пронзает тишину визжащим гулом, и хотя Уилл слышал его тысячу раз, есть что-то зловещее в том, как отзвук усиливается в безмолвии. Как сигнал тревоги или сирена: «готовься, прячься, атака уже началась». Глубоко встревоженный, Уилл резко ускоряет шаги к своей машине — она так близко, так близко, еще всего несколько шагов. А потом краем глаза он замечает короткую вспышку и не успевает даже среагировать, как сзади появляется рука и хватает его за шею с такой силой, что он ахает от боли. — Приветик, сладкий, — низким, угрожающим голосом произносит Эндрю. — Похоже, нам с тобой нужно кое-что наверстать.
