Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Среда, 11:10

Десять минут — не такая уж большая задержка. Но когда наступают одиннадцать часов, а потом проходят без единого признака Уилла, Ганнибал начинает ощущать первые тревожные нотки беспокойства. Отчасти потому, что у Уилла может быть множество недостатков, но непунктуальность к ним обычно не относится, и по опыту Ганнибала, если Уилл опаздывает, он, как правило, старается об этом предупреждать. Кроме того — и это гораздо сложнее признать — беспокойство смешивается с личным чувством пренебрежения, потому что, если Уилл и заставляет ждать других — это одно дело, но вот Ганнибалу крайне пренеприятна мысль, что подобная бесцеремонная небрежность может быть применена к нему. В конце концов он встает и начинает время от времени проверять приемную, все больше испытывая чувство разочарования всякий раз, когда обнаруживает, что она пуста, прежде чем беспокойно вернуться в кабинет и обдумать наилучший план действий. Самый очевидный вариант — звонок, но, зная, как Уилл ценит личное пространство, Ганнибал не хочет давить на него, начиная разыскивать уже через несколько минут опоздания, и уж тем паче он не хочет демонстрировать свою собственническую натуру, выставляя напоказ то, что кажется слабостью. Тем более каких-то реальных или особых причин для тревоги нет: угроза со стороны Эндрю нейтрализована юридически благодаря официальному письму, а в безопасности здания ФБР Уиллу ничего не угрожает. Но когда проходит еще пять минут, а Уилла все нет, Ганнибал сдается перед неизбежным и берет телефон. Гудки все идут и идут, но никакого ответа не следует, и в конце концов раздается лаконичное «оставьте сообщение» автоответчика, записанное голосом Уилла. И именно голос Уилла становится последней каплей. Оставив секретарше указания на случай, если Уилл все же появится, Ганнибал садится в машину и направляется к ФБР.

* * *

             

Среда, 10:50

В фантазиях Уилл всегда представлял, что в подобной ситуации на конфронтацию он отреагирует яростью или даже тщательно контролируемой жестокостью, как Ганнибал; но, как оказывается, в первые кошмарные секунды он не делает совершенно ничего — шок от внезапного появления Эндрю парализует его, и он просто не понимает, как поступить. Эндрю, приняв шок за покорность, собственнически сжимает его шею влажной ладонью, и мерзкого ощущения его липкой кожи оказывается достаточно, чтобы помочь Уиллу снова прийти в себя и открыть рот — рявкнуть, какого хера тот вообще хочет. Но потом он вспоминает, что это совершенно бессмысленный вопрос — потому что, конечно же, и так очевидно, чего Эндрю хочет — так что вместо слов он резко вырывается. Эндрю раздраженно шипит и хватает его за плечи, чтобы удержать на месте, но Уилл отталкивает его с гораздо большей силой, чем необходимо, и пытается броситься к своей машине. — Нет, — тем же ядовито-мягким тоном говорит Эндрю. — Я так не думаю. Он снова пытается схватить Уилла за плечи, и Уилл уже замахивается, готовый ударить его ровно в лицо, но вовремя вспоминает, что обычно случается с омегами, которые нападают на альф, а учитывая, что вокруг полно свидетелей, идея и вовсе крайне неудачная. Неохотно опуская кулак, он снова пытается прорваться мимо Эндрю с силой, почти граничащей с насилием. — Уйди с дороги, — говорит он, и в его голосе слышится нечто похожее на рычание. — Мне нечего тебе сказать. — Жалость-то какая, — отвечает Эндрю, ловко разворачиваясь под таким углом, чтобы болезненно выкрутить Уиллу плечо. — Потому что у меня накопилось пиздецки много что сказать тебе. — Ну тоже жалость, — огрызается Уилл. — Потому что мне абсолютно неинтересно это слушать, — повернувшись, он поднимает обе руки и сильно, но в то же время ловко выкручивает локоть Эндрю, пока он не ахает от боли и не отпускает его. Эндрю глубоко вздыхает, явно пытаясь взять себя в руки, затем делает шаг назад и несколько секунд разглядывает Уилла с задумчивым видом, прежде чем его лицо медленно расплывается в жестокой ухмылке. — Ну ты посмотри, — насмешливо говорит он, указывая рукой на группу студентов, которые собрались неподалеку и начали пялиться. — Кажется, мы привлекаем к себе внимание. Я никуда не уйду, пока не поговорю с тобой, так что если хочешь избежать сцены, советую выслушать меня. Уилл оглядывается по сторонам, и его пронзает тошнотворный, жгучий стыд при мысли, что именно то, чего он так старался избежать с тех самых пор, как начал здесь работать, вот-вот произойдет. Эндрю, почувствовав победу, ухмыляется еще шире, а затем указывает на небольшой отсек в конце парковки, давая понять, что Уилл должен последовать за ним. — Всего пару минут, — добавляет он. — Больше мне не нужно. Или, может, ты предпочитаешь, чтобы я при всех прижал тебя и сказал то, что хочу? Несмотря на неподдельный страх перед таким развитием событий, Уилл все еще не реагирует сразу, оставаясь напряженным и неподвижным, пока сильное желание не превращать свою личную жизнь в публичное зрелище борется с укоренившимся нежеланием идти куда-либо с Эндрю. Хотя, если так подумать, Эндрю вряд ли сможет что-то сделать с ним на виду у ФБР; более того, если уж конфликт неизбежен, то пусть лучше все произойдет здесь, а не в каком-нибудь закоулке, где не будет свидетелей и Эндрю спокойно сможет попытаться взять его силой. Затем с другой стороны парковки один из студентов что-то шепчет другому, и тот тут же хихикает; новой волны мучительного стыда наконец оказывается достаточно, чтобы убедить Уилла. — Ладно, — лаконично говорит Уилл. — Хорошо. У тебя есть пять минут. И ради всего святого, говори тише. Эндрю отвечает кривоватой ухмылкой, а потом резко разворачивается на каблуках и широкими шагами направляется к отсеку; длинное черное пальто развевается за ним, словно полоса тени. Уилл осторожно идет следом, затем намеренно располагается так, чтобы Эндрю стоял у стены, не имея возможности перекрыть выход и не дать ему уйти. — Ну, давай, — резко говорит он, когда кажется, что Эндрю не собирается начинать говорить. — И побыстрее. Эндрю откидывается назад, скрестив руки на груди, и пристально смотрит на Уилла — с такой интенсивностью, что это даже нервирует, тем более что низкое зимнее солнце заставляет его глаза буквально сверкать. — Так… — тихо говорит он. — Где, сученыш, ты был в прошлую пятницу? — Не здесь, — резко отвечает Уилл. — Очевидно же. — Очень мило, Уилл. Думаешь, можно просто не прийти на встречу и избежать последствий? Ты даже не удосужился оставить мне записку. — Блять, о чем ты вообще? Я оставил тебе письмо на ресепшене. Эндрю делает шаг ближе, растягивая губы в оскале и обнажая зубы, словно зверь, обнажающий клыки. — Ты неблагодарная дрянь, а не омега, кусок мусора, — шипит он. — Не смей мне врать. Его ярость кажется искренней, и несколько секунд Уилл смотрит на него с мучительным чувством растерянности, пытаясь понять, что вообще, нахуй, происходит. Потом в его сознании мелькает образ ухмыляющейся морды Скиннера, хотя даже сейчас не до конца верится, что тот мог поступить настолько бессмысленно и убийственно мстительно и перехватить письмо сам — не в последнюю очередь потому, что мысль, будто кто-то ненавидит его настолько лишь за его существование и за природу омеги, слишком тревожна, чтобы полностью в нее поверить. Но сейчас факт, что Эндрю не получил письмо, гораздо важнее любой обиды Скиннера, поэтому Уилл заставляет себя отбросить эти мысли и выпрямляется, пытаясь сосредоточиться на текущем кризисе. — Я оставил, — повторяет он голосом таким же низким и стальным, каким голос Эндрю бывает визгливо-мстительным. — Если не веришь, пойдем прямо сейчас — я поговорю с администратором у тебя на глазах. Вместо ответа Эндрю откидывается на каблуках и смеряет Уилла холодным оценивающим взглядом, будто он просто какая-то вещица, собственность, которую нужно оценить. — Господи, — наконец произносит он. — Ты только посмотри на себя: ты выглядишь так говено. Раньше ты был таким стильным, а теперь сойдешь за нищего. Большинство сказали бы, что я сумасшедший, раз трачу на тебя столько сил. Я бы их не винил — да на их месте я бы сам, наверное, так сказал. Тем не менее, сделка отменена — у тебя был шанс, и ты его упустил. Ты возвращаешься со мной на юг. — В эту дыру? Да хуй ты угадал. — Мы уже проходили это, детка. У тебя нет выбора. — А когда ты прочитаешь письмо, которое я тебе оставил, то поймешь, что это все херня, — рычит Уилл. — Попробуй предъявить иск о праве собственности, и я подам на тебя в суд за жестокое обращение — Элизабет Льюис размажет тебя по стенке. При звуке этого имени лицо Эндрю заметно дергается. — Ты врешь. Схера ли у тебя появились бабки, чтобы позволить себе ее услуги? — Размажет. Тебя. По. Стенке, — повторяет Уилл, делая четкий акцент на каждом слове. Эндрю снова вздрагивает и отступает на шаг, как раз когда Уилл угрожающе приближается на шаг к нему; и на несколько захватывающих секунд кажется, что победа уже совсем близка, и Эндрю вот-вот отступит. Но это ощущение оказывается крайне недолгим, и Уилл вскоре чувствует, как его первоначальный прилив надежды угасает, когда в Эндрю внезапно происходит резкая перемена, и прежняя ярость сменяется чем-то гораздо более мрачным и угрожающим. Все начинается с напряжения мышц челюсти, затем распространяется на глаза и губы, словно пламя, лижущее бумагу; Уилл несколько раз моргает, невольно напрягаясь, когда лицо Эндрю перед ним искажается в гротескную маску чистой ярости. — Что? — спрашивает Уилл, прилагая огромные усилия, чтобы в его голосе не проскочило ни капли тревоги. — На что уставился, мать твою? Глаза Эндрю теперь выглядят по-настоящему жутко, потемневшие и сверкающие, совсем как иногда у Ганнибала. — Ты, мелкая шлюха, — тихо говорит он. — От тебя воняет альфой. При этих словах Уилл чувствует, как у него внутри все медленно переворачивается. Ему хочется отрицать, но он знает: в этом нет смысла, поэтому в итоге просто полностью замирает и отказывается что-либо говорить. — Ты дал кому-то трахнуть себя, да? — добавляет Эндрю, и тихая ярость в его голосе пугает куда больше, чем когда он кричал. — Дал, а? Кто это был? — Уилл по-прежнему отказывается отвечать, и Эндрю оскаливается в классическом альфа-рычании, прежде чем отводит руку и отвешивает Уиллу жестокую, сильную пощечину, от которой он отшатывается назад. — Ты будешь отвечать, когда я задаю тебе вопрос! Уилл внутренне морщится, но вообще никак не подает виду, что ему больно; вместо этого он глубоко вдыхает, тут же выпрямляется и делает еще один угрожающий шаг вперед. — Хочешь ответ? — говорит он тоном столь же низким и опасным, как у Эндрю. — Вот он. Попробуй ударить меня еще раз — и я убью тебя. Эндрю издает вздох, настолько низкий, что почти похож на шипение, и когда он снова говорит, в его голосе сквозит гнев, от которого воздух по-настоящему стынет. — Это был тот врач, да? — ядовито произносит он. — Тот заезжий альфа с акцентом. — Уилл пожимает плечами с явным презрением, и Эндрю снова шипит, издавая низкий рычащий звук. — Я, блять, так и знал. Было очевидно, что он положил на тебя глаз, еще когда я увидел его в первый раз. — Да хватит, — резко говорит Уилл. — Я ничего не должен тебе объяснять. — Ты знаешь, я ведь даже был готов дать тебе шанс, — добавляет Эндрю, лицо которого теперь побелело и исказилось от ярости. — Я слышал, что ты исчез с места преступления Скульптора с каким-то альфой, но даже тогда я все еще верил в тебя больше, чем ты заслуживаешь. Но первое впечатление было верным, да? Ты всего лишь отчаянная маленькая шлюшка. Как будто по сигналу телефон Уилла начинает звонить, пронзительно и настойчиво, словно третий человек пытается вклиниться в разговор, и Эндрю тут же опускает взгляд на карман его пальто. — Это он, да? — тихо говорит он. Резко наклонившись, он грубо выхватывает телефон Уилла и резко выдыхает, увидев имя на экране. — Сукин сын, — выдыхает он себе под нос. Несмотря на кошмарность ситуации, Уилл не может подавить истерический прилив удовлетворения при виде того, как Эндрю явно все еще слишком боится Ганнибала, чтобы ответить на звонок и наорать на него через трубку. Эндрю, очевидно осознавая это сам, снова тихо шипит, прежде чем швырнуть телефон на пол и раздавить его ногой. — Отлично, просто замечательно, — саркастически говорит Уилл. — Теперь полегчало? — Как ты мог так поступить? — отвечает Эндрю, и на несколько секунд его гнев, кажется, сменяется чем-то вроде искреннего недоумения. — Нет, серьезно… как у тебя вышло? Ты же даже не любишь секс. Ты сам это знаешь — вечно ныл, что не хочешь течки, — он поднимает взгляд с мольбой, и Уилл с внезапным презрением осознает, что, похоже, Эндрю реально ждет, что он станет уверять его, будто другой альфа не смог бы дать ему того, что не смог дать он сам. — Ты дал ему только ради статуса, — добавляет Эндрю, и на этот раз кажется, что он говорит скорее сам с собой, чем с Уиллом. — Чистокровный альфа вроде него — его внимание заставило тебя почувствовать себя особенным. Он, небось, покупал тебе шмотки — дорогое шмотье, которое ты сам не мог себе позволить. В этом все дело, да? Ты просто продался за деньги, как шлюшка. Тебе это не нравилось. Ты на самом деле не спал с ним. Уилла прямо-таки подмывает сказать правду, но в конечном итоге даже удовлетворение от мучений Эндрю не перевешивает его нежелание обсуждать время, проведенное с Ганнибалом, — оно все еще кажется ему слишком священным и личным, чтобы делиться с кем-либо. Но что-то в выражении лица, видимо, выдало его, потому что Эндрю резко делает шаг вперед и грубо хватает его за плечо. — Ты позволил ему сцепить тебя узлом, — шипит он голосом, низким и раскаленным от ярости. — Да? Ебаная шлюха. Покажи мне шею. — Он не кусал меня, — рычит Уилл, с трудом подавляя отвращение, когда понимает, что Эндрю его обнюхивает. Эндрю замирает на несколько секунд, затем окидывает его лицо взглядом и насмешливо смеется. — Нет, пожалуй, не кусал, — говорит он с явным презрением. — У него хватило ума, да? Он знает, что я могу подать на него иск. Богатенький, успешный мужик с репутацией, которую нельзя потерять — он не станет рисковать и таскаться по судам ради такой дешевки — ради такой маленькой сучки, как ты. Уилл слегка вздрагивает, болезненно понимая, что, возможно, в этих словах все-таки есть доля правды, и Эндрю издает рычащий звук ровно в тот момент, когда хватает его за горло. — Это он сделал, а? — говорит он, злобно вдавливая большой палец в засос, оставленный Ганнибалом несколько часов назад. — Сука, он тебя всего облизал. А ты позволил ему, — глубоко вдохнув, он рывком поднимает голову Уилла и смотрит ему прямо в глаза. — Знаешь, детка, — мягко говорит он, — я надеялся, что до этого не дойдет. Я пришел сегодня, желая мирного решения. Но в итоге все точно так же, как и раньше: ты сам во всем виноват. Очень медленно Уилл скользит взглядом по лицу Эндрю — отмечая стиснутые зубы, бешеный взгляд, то, как обычно уложенные и намасленные волосы теперь беспорядочно спадают на лоб, — и с трудом подавляет волну отвращения до того мощную, что внутренности скручивает. — Нет, я так не думаю, — говорит он с очевидным омерзением. — На этом все заканчивается. Ты проиграл — просто смирись с этим. А теперь исчезни из моей жизни. Эндрю издает второй рычащий звук, еще громче первого, и Уилл бросает на него последний презрительный взгляд, прежде чем резко развернуться, чтобы наконец сесть в машину и покинуть это убогое зрелище. И он действительно ждет, что сможет уехать, потому что Эндрю не может попытаться похитить его силой — он ни за что не сможет затащить его, сопротивляющегося и кричащего, на заднее сиденье Мерседеса на глазах у половины ФБР. В худшем случае он ожидает, что ему на плечо снова по-собственнически положат потную ручищу или отчитают вслух перед стажерами, что было бы унизительно, но в конечном счете безвредно. Вот и все, больше ничего — это самое худшее, что может произойти. С Ганнибалом и Элизабет Льюис на его стороне ему больше нечего бояться, потому что он больше не так беззащитен, как раньше. Так что, хотя Уилл знает, чего ожидать, он совершенно не подозревает о том, чего не ожидает. Потому что он не ожидает, что Эндрю проведет несколько секунд, безмолвно клянясь отомстить, прежде чем издаст рык чистой ярости; он не ожидает, что Эндрю незаметно сунет руку в карман пальто как раз в тот момент, когда Уилл отвернется. Но больше всего он не ожидает заряженного шприца, который появится оттуда и грубо вонзится ему в шею, прежде чем все вокруг стихнет и медленно погрузится во тьму.

* * *

             

Среда, 11:20

Джек Кроуфорд отодвигает стопку отчетов о последней жертве Скульптора и швыряет их на другую стопку, которая уже ненадежно громоздится у края его стола, готовая вот-вот рассыпаться. Джек уже довольно давно ведет внутреннюю войну с этой стопкой: отчасти потому, что она кажется почти разумной (а значит, и зловредной) в своей способности увеличиваться в самые неподходящие моменты, но также и из-за ее упрямого нежелания хоть сколько-нибудь заметно уменьшаться. По правде говоря, она напоминает Гидру или какое-то другое мифическое чудовище: отрубишь одну голову — и на ее месте вырастают две новые. Джек хмуро смотрит на стопку, затем опускается в кресло и размышляет, за какую из сегодняшних многочисленных задач взяться в первую очередь, когда мирную тишину его кабинета нарушает чей-то яростный стук в дверь. Стук звучит с такой интенсивностью, что граничит с неистовством, и Джек напрягается от неожиданности, уже открывая рот, чтобы рявкнуть свое привычное повелительное «да!», но избавляется от необходимости что-то говорить, потому что дверь и так распахивается, и в кабинет вваливается перепуганный стажер. Джек, не привыкший к тому, чтобы стажеры врывались к нему без спроса — подобное поведение обычно было прерогативой Уилла — позволяет своему удивленному выражению лица смениться на выражение оскорбленного раздражения. Стажер несколько раз моргает, словно сам удивляясь собственной дерзости, с которой так бесцеремонно ворвался в святая святых великого Джека Кроуфорда, затем открывает рот и издает серию прерывистых звуков. Сначала кажется, что он онемел от зрелища Джека, таращегося на него из-за стола, но вскоре становится ясно, что он просто запыхался — и именно этот вид спешки и паники в сочетании с излишне драматичным появлением начинает пробуждать в Джеке первые тревожные звоночки. — Сэр! — наконец выдыхает стажер. — Сэр! Вы нужны — на парковке происшествие. — О чем ты? — рявкает Джек, мрачно представляя себе какую-нибудь сцену с толпой журналистов, которая неизбежно окажется на первых полосах кабельных каналов. Стажер собирает последние силы и выдавливает: — Кто-то пытается увезти мистера Грэма. — Что? — Джек вскакивает на ноги, и стопка отчетов, признавая неизбежное, медленно обрушивается впечатляющим дождем из страниц, но Джек полностью игнорирует ее, хватает пиджак и выбегает из кабинета, в то время как стажер, тяжело дыша, неуклюже семенит за ним. — Что происходит? — рычит Джек, яростно нажимая кнопки лифта. — Кто пытается его увезти? — Это мужчина, сэр. Он утверждает, что он альфа мистера Грэма. Джек издает звук, очень похожий на утробное рычание, и стажер, явно этим перепуганный, беспокойстве вжимается в стенку лифта. На самом деле первое подозрение Джека заключается в том, что это как-то связано с делом Скульптора, и, выбегая на парковку, он держит руку на кобуре, полностью ожидая увидеть какого-нибудь невменяемого обездоленного фанатика, пытающегося похитить Уилла, — возможно, даже самого Скульптора. Поэтому он совершенно не готов к тому, что, завернув за угол, увидит высокого привлекательного мужчину, стоящего перед Мерседесом с шофером и одетого в пальто, которое, вероятно, стоит дороже, чем машина самого Джека. Он обнимает Уилла за плечи, обмякшего в его руках, с безвольно повисшей набок головой, пугающе бледного и с остекленевшим взглядом. — Какого хера здесь происходит? — ревет Джек. Мужчина медленно поворачивается и окидывает Джека оценивающим взглядом с ног до головы, а затем презрительно приподнимает бровь и, растягивая слова, произносит: — Смотри, Уилл, кавалерия прибыла, — невероятно снисходительным тоном. Джеку кажется, что это голос благовоспитанного человека, купающегося в деньгах и привилегиях с самого рождения и, надо полагать, привыкшего добиваться своего. Затем он отворачивается от этого странного незнакомца и с тревогой смотрит на Уилла, который с трудом поднимает голову в ответ и, кажется, пытается сфокусироваться на нем, но не слишком в этом преуспевает. Когда Джек вновь обращается к странному альфе — потому что, конечно же, это несомненно альфа — тот отвечает тонкой ухмылкой и крепче сжимает Уилла за плечи. — Меня зовут Эндрю Олдертон, — говорит он Джеку. — И я здесь, чтобы вернуть свою собственность. На несколько секунд Джек замирает, явно пытаясь осмыслить лавину неожиданной информации, и Эндрю, наблюдая за этим, расплывается в улыбке еще сильнее. — О чем вы говорите? — наконец выпаливает Джек. — Вы не можете просто забрать его! — Напротив, — шипит Эндрю, роясь в кармане и затем размахивая перед лицом Джека пачкой бумаг, — как раз могу. Он мой омега. Я владею им — я его законный опекун. Джек грубо выхватывает контракт и начинает его просматривать, и выражение его лица становится все мрачнее по мере того, как до него доходит вся серьезность ситуации. — Видите? — добавляет Эндрю с заметным торжеством. — А теперь прочь с дороги. — Я названный альфа Уилла, — резко говорит Джек. Несмотря на свою, казалось бы, авторитетность, Джек отлично осознает, что с юридической точки зрения это ничего не меняет. Только отчаяние заставляет его попытаться на что-то давить — и нет сомнений, что его обычная способность запугивать, не говоря уже о его положении в ФБР, заставила бы многих альф отступить. Но Эндрю явно из более прочного теста и лишь отвечает Джеку насмешливой ухмылкой, прежде чем протяжно произнести: — Ты же сам прекрасно знаешь, что это ничего не значит. Названный альфа — это всего лишь название, пустой звук, не более. — Вы не можете просто забрать его без моего разрешения, — рычит Джек, все еще не желая признавать себе, что это не совсем так. — Чушь, — скучающим тоном отвечает Эндрю. — Я на сто процентов в своем праве забрать его — вмешаешься, и я велю тебя арестовать. В любом случае, Уилл ведь не возражает. Правда, сладкий? Ты же хочешь пойти со мной. Уилл смотрит на Джека с выражением, почти леденящим своей затравленностью и отчаянием, но так и не отвечает. Эндрю снова улыбается, затем властно сжимает хватку, и когда Уилл тихо вздыхает, Джек бросается вперед и хватает Эндрю за руку. — Отпусти, — яростно говорит он. — Ты что, не видишь, что делаешь ему больно? — Да схрена ли. У него просто один из этих его припадков — ему просто нужна ласка. — Чепуха. Никогда ему не нужна была ласка. — Может, просто не от тебя, — с явным презрением отвечает Эндрю. — Но раньше у него не было своего альфы рядом, правда? — Джек снова рычит, и Эндрю усмехается, добавляя: — Его просто нужно хорошенько наполнить узлом, — намеренно выделяя каждое слово, потому что знает, что это унизит Уилла. — Уилл, почему ты ничего не говоришь? — спрашивает Джек, игнорируя Эндрю и пытаясь взять Уилла за руку. — Поговори со мной. Ты боишься или что-то такое? — он на мгновение замолкает, очевидно, находя саму мысль о том, что Уилл может онеметь от страха, почти невероятной. — Он плохо с тобой обращался? — Это я-то плохо обращался с ним? — кричит Эндрю, указывая на синяк на своей челюсти от предыдущей драки в офисе Уилла. — Господи, да ты посмотри на мое лицо. Это он тут кидается на альф. Если бы я захотел, я мог бы обвинить его в этом, и мы все знаем, что с ним тогда случилось бы. Омега, который нападает на альф… — Боже, Уилл, — тихо говорит Джек. — Но я не стану выдвигать ему обвинения, — добавляет Эндрю, грубо отворачивая Уилла, чтобы он оказался вне досягаемости руки Джека. — Потому что на самом деле виноват тут ты. О чем ты вообще думал, разрешая ему работать здесь без присмотра? То, что вы все тут альфы, только усугубляет ситуацию. Он же хрупкий, он всегда был хрупким. — Он не хрупкий. — Конечно хрупкий, — торжествующе заявляет Эндрю. — Даже для омеги он не способен как следует о себе позаботиться. Весь прошлый год он провел на грани нервного срыва, потому что его перегружали работой. Как ты думаешь, почему он вообще на меня напал? А ты… — Эндрю делает паузу, затем обвиняюще тычет пальцем в сторону Джека, — …ты оставил его в этой дыре, окруженного альфами, которые так и норовят на него запрыгнуть. — Это совершенно не имеет значения! — взрывается Джек, к этому моменту уже практически дрожа от ярости. — Ты не можешь просто появиться из ниоткуда и увезти его с собой. — Ты вообще слышишь, как глупо звучишь? — рычит в ответ Эндрю. — Ты хоть что-нибудь понимаешь? Ты знаешь, насколько опасно разлучать связанную узами пару? Господи, да ты только посмотри на него! Мне следовало бы привлечь тебя за халатность и за то, что ты вообще его нанял. Возможно, так я и сделаю. Когда я доставлю его домой, я отведу его к врачу, и если окажется, что с ним что-то не так — и я имею в виду что угодно, — то я сделаю так, что ты пожалеешь об этом сильнее, чем о чем-либо в своей жизни, — он смягчает голос и поднимает свободную руку, чтобы начать проводить пальцами по волосам Уилла. — Ты просто рад снова быть со своим альфой, да, милый? Поэтому ты так замолчал. Ты не справляешься со всем этим, ты просто хочешь вернуться домой, чтобы я мог о тебе позаботиться, — он поворачивается и бросает на Джека торжествующий взгляд. — Ты же знаешь, какой он своенравный — разве ты не думаешь, что он сопротивлялся бы, если бы не хотел ехать? Он полностью подавлен, и чем дольше ты мне мешаешь, тем хуже ему становится. Ты что, даже не узнаешь синдром омега-стресса? Мне нужно увезти его отсюда прямо сейчас. — Уилл? — произносит Джек, и в его голосе звучит почти мольба. — Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал. Но Уилл лишь молча смотрит в ответ, такой же немой и бессильный, как прежде, и настолько дезориентированный, что кажется, будто он тонет в тумане. Тумане цвета огня, пахнущего паникой и страхом; густой и вязкий дым, словно заполняющий его голову цементом, твердеющим, опускаясь вниз по телу, бетонируя ноги и руки. Но даже этот туман не может заглушить осознание того, как важно сказать Джеку, что Эндрю лжет и они не связаны узами, но когда он открывает рот, из него вырывается лишь беспомощный прерывистый звук. — Тс-с, все хорошо, малыш, — тем же нежным голосом говорит Эндрю. — Теперь я рядом, — он прижимает губы ко лбу Уилла и бросает еще один торжествующий взгляд на Джека. — Видишь? Ему нужен его альфа. А теперь уйди, нахрен, с дороги. По выражению лица Джека видно, что он осознает: ничего поделать он не может. Тем не менее, он все еще не желает отпускать Уилла без борьбы. — Мы находимся в разгаре важного уголовного расследования, — в последней попытке говорит он. — Он нам нужен здесь. — А меня не ебет, в разгаре чего вы находитесь — это ваши проблемы, а не мои. И уж точно не проблемы Уилла. Просто оставь его в покое. — Как минимум, с ним должен быть возможен контакт, — рычит Джек. — Мне нужен адрес. — Ладно, — с видом мученика говорит Эндрю, будто Джек требует чего-то совершенно неразумного. — Поговори с моим шофером. Он даст тебе название отеля, но надолго мы там не задержимся. Ради бога, хватит тратить мое время. Я хочу отвести Уилла в тихое место. Уилл снова погружается в туман, хотя ему все же удается ненадолго вынырнуть на поверхность, чтобы издать еще один тихий судорожный звук. Джек смотрит на него с явным беспокойством, а Уилл молча смотрит в ответ, полностью раздавленный тем, что два альфы рычат друг на друга из-за него, в то время как тот, кто действительно важен — и кто мог бы разогнать этих двоих — даже не появляется. Будто читая его мысли, Эндрю притягивает его еще ближе и добавляет шепотом, так, чтобы Джек не услышал: — Ну что, гляди, шлюшка, похоже, твой дружок-докторишка на этот раз не придет тебе на помощь. — Звони мне, — настойчиво говорит Джек, снова пытаясь взять Уилла за руку. — В любое время, днем или ночью. Если тебе что-то понадобится — что угодно. Срочность и искренность этого предложения очевидны, и Уилл слегка пошатывается, испытывая то же безмолвное отчаяние, когда вспоминает, что из-за разбитого телефона не сможет никому позвонить — ни Джеку, ни полиции, ни тому, кто для него важнее всех. Теперь он смутно вспоминает тот вечер, когда лежал на диване в объятиях Ганнибала и рассказывал, как его накачали наркотиками, похитили и заставили пережить течку в одиночестве. Только тогда это сделал шофер, а то, что теперь Эндрю отчаялся настолько, чтобы выполнять грязную работу самому, — ужасающий знак, насколько серьезной стала ситуация. Кажется почти невероятным, что все это происходит снова, хотя, очевидно, так все и есть, и на несколько секунд единственное, что удерживает Уилла от полного отчаяния, — мысль о том, что когда-нибудь в будущем он снова окажется в объятиях Ганнибала и расскажет ему об этой второй попытке, когда это будет уже просто историей, а не реальным событием его жизни. Однако нельзя отрицать, что похитить его так открыто — на глазах у коллег под маской праведности, объясняя его подавленное состояние гормональным перевозбуждением от воссоединения со своим альфой, — это такой изощренный расчет, что Уиллу хочется закричать. Только он не может кричать. Он не может говорить; едва ли может даже думать. И это означает, что он бессилен что-либо сделать, когда костлявые пальцы Эндрю впиваются в его руку и направляют его к двери Мерседеса, зияющей перед ним, как огромная, истекающая слюной пасть, готовая проглотить его целиком. Оказавшись внутри, он опускает ноющую голову на стекло и беспомощно смотрит на потрясенные лица Джека и стажеров, когда прямо впереди внезапно возникает размытое движение, и Бентли Ганнибала выезжает на подъездную дорожку парковки. Уилл сдавленно ахает, а Эндрю сам выглядывает в окно и затем в панике кричит шоферу: — Быстрее! Двигатель Мерседеса с ревом разгоняется, машина набирает скорость, и на несколько мгновений глаза Ганнибала встречаются с глазами Уилла, когда машины проезжают мимо друг друга. Все происходит слишком быстро, чтобы успеть что-то сделать, кроме как посмотреть друг на друга; у Уилла даже нет времени прижать пальцы к стеклу, будь он физически способен на это. Есть только общая опустошенность в этом взгляде — и в эти несколько секунд Уиллу кажется, что этот украденный взгляд может быть самым болезненным моментом в его жизни.

* * *

             

Среда, 11:30

По мере того как машина преодолевает мили, Уилл продолжает смотреть в окно с нарастающим чувством горя — настолько всепоглощающего, что в какой-то момент начинает пугаться. Он понимает, что поддаваться отчаянию — опасная роскошь, которую он не может себе позволить, но в эти мучительные мгновения в его сознании просто не остается места ни для чего другого: он может вынести унижение от того, что все стали свидетелями этой сцены, он даже может смириться с проблемами, которые его отсутствие создаст для расследования дела Скульптора, но мысль о разлуке с Ганнибалом просто напрочь выбивает его из колеи — особенно потому, что в голове у него звучит предупреждение доктора Холла о хаосе гормонов после течки, и он мучает себя мыслью, что Ганнибал, услышав от Джека о его отсутствии сопротивления, может решить, будто он добровольно уехал с Эндрю. Затем он внезапно чувствует влагу на ресницах и только тогда наконец осознает, насколько близок к тому, чтобы заплакать. — Мои поздравления, сэр, — говорит шофер Эндрю. — Все прошло на удивление хорошо. — И правда хорошо, ну скажи же? — удовлетворенно отвечает Эндрю. — Я знал, что так и будет. Тем не менее, я хочу как можно скорее уехать за границу — эти ублюдки из ФБР просто так его не отпустят. — Но разве у них есть законные основания? Они не могут заставить вас вернуть его. — Нет, но они могут создать мне проблемы. Это же сраное ФБР — они могут подкинуть кучу препятствий. Чем скорее мы уедем из Штатов, тем лучше. Шофер одобрительно хмыкает: — Хотите, чтобы я отвез вас прямо в аэропорт? — Нет, — с сожалением говорит Эндрю. — В таком состоянии его ни за что не пустят на борт, — он грубо тянет Уилла за руку, и Уилл теряет равновесие, падая набок, пока его голова не оказывается на коленях Эндрю. — Эта штучка еще день-два не будет годиться ни на что, да, детка? Уилл все еще слишком под воздействием седативных, чтобы возражать, но, несмотря на сильное отвращение, он понимает, что это, возможно, лучшее, что могло случиться, потому что это удивительным образом разбавляет отчаяние и заменяет его чем-то куда более полезным: обжигающим, раскаленным добела от ярости чувством гнева. — Ну что, Уилл? — добавляет Эндрю, поднимая одну из его рук и дергая ее вверх-вниз, будто марионетку. — Ты в полной отключке. Похоже, я вколол тебе слишком большую дозу. Это полностью твоя вина — если бы ты просто пошел со мной, как я просил, всего этого можно было бы избежать. — Ему нужна медицинская помощь? — спрашивает шофер, бросая взгляд на Уилла через зеркало заднего вида. — Эффект уже должен начать ослабевать. — С ним все будет в порядке, — говорит Эндрю, небрежно приподнимая веко Уилла, чтобы проверить зрачок. — Это все потому, что он обжирался подавителями. Они влияют на химический состав седативного — если бы он их не принимал, ему потребовалась бы двойная доза. Честно, наверное, стоило набрать в шприц чуть поменьше, но мне нужно было быть уверенным, что он не сможет сопротивляться. Уилл, втайне ликуя от знания, что как раз не принимал подавители, хватается за эту мысль как за первый проблеск надежды, что действие препарата скоро ослабнет. На самом деле он уже чувствует себя чуть сильнее и яснее, чем полчаса назад, но угроза оказаться в самолете означает, что крайне важно, чтобы Эндрю этого не заметил, поэтому, чтобы поддерживать видимость, он тихо стонет и извивается на сиденье, будто от боли. — Если начнешь блевать в машине, детка, — как бы между прочим говорит Эндрю, — ты об этом пожалеешь. Не думай, что я не заставлю тебя все убирать. — Тогда в отель, сэр? — спрашивает шофер. — Да. Придется уложить его в постель и влить в него жидкость. Господи, Уилл, с тобой никогда ничего не бывает просто, да? Вечно драма, сплошная драма. — Хотите, чтобы я забронировал вам билеты, сэр? Когда вы планируете улетать? — В пятницу — к тому времени он точно придет в норму. Ты достал наручники, как я просил? — Да, сэр, они в вашем номере. — Хорошо, — твердо говорит Эндрю. — Мне плевать, что он в отрубе, я все равно ему не доверяю, — наклонившись, он хватает Уилла за плечо и грубо трясет его. — Мы скоро уезжаем за границу, моя маленькая любовь: в тихое и спокойное местечко, где ни один из твоих приятелей из ФБР не сможет нам помешать. А потом, когда мы окажемся там, ты, сука, будешь вести себя как положено и дашь мне то, за что я заплатил, выложив за тебя столько бабла. И даже не думай дуть губки из-за этого. Отныне твоя единственная работа — выглядеть для меня хорошеньким и быть настолько очаровательным, насколько это вообще возможно для такого грубого маленького ублюдка, как ты. — Уверен, он научится, сэр, — говорит шофер с заметным весельем. — Кажется, я помню, что он был довольно умным для омеги. — Он научится, если понимает, что для него лучше, — твердо отвечает Эндрю. Снова наклонившись, он еще раз трясет Уилла за плечо, на этот раз еще грубее. — Я дал тебе слишком много свободы, да? Можешь быть уверен, я не повторю эту ошибку снова. Несмотря на ослабленное состояние, Уилл едва сдерживает порыв схватить Эндрю за руку и вывернуть ее. Но он понимает, что затевать драку, пока он еще так уязвим, — худшее, что он может сделать; гораздо лучше усыпить бдительность Эндрю, создав ложное ощущение безопасности, а затем напасть, когда тот будет меньше всего этого ожидать, а сам Уилл восстановит силы. В этом смысле лучшим вариантом было бы попробовать какое-нибудь типичное омежье поведение умиротворения, но сама мысль о том, чтобы проявить даже намек на симпатию, настолько отвратительна, что Уилл не может даже рассматривать этот вариант. Прикинуться расстроенным может сработать почти так же хорошо в качестве альтернативы — и, надо признать, это потребует куда меньше актерских способностей — потому что альфы, по идее, запрограммированы реагировать на несчастных омег. Хотя, конечно, не все альфы… невозможно, например, представить, чтобы Ганнибал купился на что-то настолько очевидное. Тем не менее, пока действие седативных не пройдет, Уилл фактически беспомощен; хотя, по крайней мере, если Эндрю решит, что он сдался, то, скорее всего, ослабит бдительность. — Вообще, можешь забыть о любой свободе, — продолжает Эндрю, болезненно стискивая пальцы в волосах Уилла. — Может, я отвезу тебя в страну, где права омег значат еще меньше, чем здесь; я мог бы надеть на тебя ошейник и держать в подвале, и всем было бы насрать. Знаешь, наверное, так и сделаю. Это меньшее, чего ты заслуживаешь после того, что натворил. Так что уясни раз и навсегда, мелкая шлюха: как только препараты перестанут действовать, ты во всем сознаешься и подробно объяснишь, что этот ублюдок делал с моей собственностью. А потом ты будешь очень, очень стараться, чтобы загладить свою вину передо мной. Ты это понимаешь, или мне нужно объяснить еще понятнее? Потому что я владею тобой, Уилл. Твой старик передал тебя мне, когда подписал тот контракт, и отныне ты даже волосы, блять, не пострижешь, не спросив моего разрешения. — У вас есть какие-то предпочтения по поводу направления, сэр? — спокойно спрашивает шофер. — Куда-нибудь, где жарко, — отвечает Эндрю, начиная листать телефон одной рукой, а другой не отпуская Уилла. — Мне нужно немного солнца после всего этого ебаного снега. Хотя, признаю, Уиллу жара некстати — у него такая светлая кожа, что он сразу сгорает. — Полагаю, он не так уж часто будет выходить на улицу, — отвечает шофер, слегка покашляв. Эндрю смеется, затем снова вплетает пальцы в волосы Уилла и резко дергает. — Да, тут ты прав. Единственное, на что он будет смотреть там, — это на потолок моей спальни. — Он будет путешествовать по вашему паспорту, сэр? Или мне нужно оформить дополнительные документы? — Нет, он полетит как мой омега, — говорит Эндрю. — Кстати, это мне кое-что напомнило… — он откладывает телефон и резко хлопает Уилла по щеке. — Ты слушаешь, детка? Уверен, что слушаешь. Так вот, я считаю вежливым предупредить тебя, что при первой же возможности я отведу тебя в клинику, чтобы чипировать. Тебе же это понравится, правда, Уилл? Это значит, что ты больше никогда не потеряешься — я смогу отслеживать, где ты находишься, просто зайдя в свой ноутбук, будто ты собака с чипом. — Уилл, не в силах скрыть ужас, плотно зажмуривает глаза, и Эндрю насмешливо улыбается, прежде чем взять его за подбородок. — Кстати, о собаках, — тихо добавляет он, — уверен, клиника для омег с радостью заберет твоих. Клиникам всегда нужны животные для экспериментов, верно? Так что вбей в свою тупую головку: если до отъезда ты доставишь мне хоть малейшие проблемы, я продам твоих дворняг вивисекторам. Дыхание Уилла резко сбивается, и Эндрю хохочет, снова хлопая его по лицу. — Я так и думал, что это привлечет твое внимание, — радостно говорит он. — Ты же знаешь, я человек слова, так что тебе лучше вести себя хорошо, понял? Как ради них, так и ради себя. — Мы почти у отеля, сэр, — тем же спокойным голосом говорит шофер. — Я остановлюсь у входа? — Идеально, — отвечает Эндрю, резко отпуская лицо Уилла, так что его голова падает вниз. — Тебе придется помочь мне его затащить. С момента отъезда ему стало хуже — не уверен, что он сможет идти. Хотя погоди минуту… — порывшись в портфеле, он достает маленькую серебряную фляжку и начинает поливать содержимым одежду Уилла, пока от нее не начинает разить виски. — Вот, — с явным удовлетворением говорит Эндрю. — Если кто-то спросит, скажем, что он пьян. — Очень изобретательно, сэр, — отвечает шофер, который, как и Эндрю, начинает смеяться. — И очень правдоподобно. Пьяные омеги — это просто кошмар, я еще не встречал ни одного, который бы не напивался в сопли. — Я хочу, чтобы ты присматривал за ним, пока я записываюсь в клинику, — добавляет Эндрю, обхватывая Уилла за плечи, чтобы удержать его в вертикальном положении. — Я вернусь минут через двадцать. Не оставляй его одного. — Я могу сходить вместо вас, сэр. — Нет, это должен быть я лично — нужно подписать документы. Шофер кивает, затем обхватывает Уилла за талию. — Я уложу его в вашу кровать, сэр. Что-то еще? — Наручники, разумеется. И положи его набок, на случай, если его вырвет. — Конечно, — говорит шофер, обхватывая тазовую кость Уилла и сжимая ее чуть сильнее, чем нужно. — Хотите, чтобы я раздел его к вашему возвращению? — Ни в коем случае, — резко говорит Эндрю. — Не смей трогать его. И нет, я не сторонник некрофилии. Ты только посмотри в каком он состоянии — это будет как трахать труп. Я его еще как минимум несколько дней не смогу использовать. И не думай, что я не заметил, как ты на него пялишься. Я серьезно: прикоснешься к нему — я тебе руки поотрываю. — Да, признаю, я забыл, какой он красивый, — отвечает шофер, быстро убирая ладонь с талии Уилла и хватаясь вместо этого за его пальто. — Для вас здо́рово, что он снова рядом, сэр. Альфе нужен омега. — Не знаю, что тут будет «здорово», — раздраженно отвечает Эндрю. — Посмотрим, каким он окажется, когда пройдет действие препаратов. Хотя по крайней мере теперь у него не осталось выбора — и он это понимает. Возможно, он наконец осознает, что ему выгоднее играть по моим правилам. Отель, который выбрал Эндрю, находится в самом центре города, и, пока Уилла вытаскивают из машины, его не покидает ощущение нереальности происходящего — настолько совершенно обычными кажутся окружающие виды. Ведь такая ужасная сцена, вне сомнений, должна разворачиваться в соответствующей обстановке, разве нет? Среди пейзажа ночных кошмаров — среди руин, костей и выжженной пустоши, а не в окружении людей, машин и жизни, идущей своим чередом. Единственная подходяще мрачная деталь — баннер напротив, на котором городской музей рекламирует выставку скелетов доисторических существ. Слепые глазницы черепов печально смотрят в пустоту, и Уилл уставляется на них невидящим взглядом, фантазируя, будто они стали немыми свидетелями происходящего, когда внезапно раздается резкий визг тормозов и гудки — такси резко подрезает их, заставляя Эндрю выругаться в адрес водителя и дернуть Уилла в сторону, в то время как шофер крепче сжимает его за другую руку. Сам Уилл двигается заторможенно и медленно, из-за седативного чувствуя себя лунатиком, но краем глаза все же замечает темный Бентли, скользящий мимо, отчего у него перехватывает дыхание — его темный блеск и изящные очертания так резко напоминают Ганнибала. Жди меня, — думает Уилл с мучительным чувством срочности. — Я вернусь к тебе — я найду способ вернуться. При мысли о Ганнибале его решимость снова крепнет, и в сознании возникают темные глаза, пристально смотрящие в его собственные, в то время как низкий голос вкрадчиво шепчет: «Скульптор считает себя высшим хищником — потому что еще не знает правды о тебе». Затем Эндрю снова грубо дергает его в сторону, к тротуару, и Бентли исчезает вместе с костями, людьми и машинами, и все, что теперь видит Уилл — это большое зеркальное стекло входной двери отеля. Поднять голову требует огромных усилий, но он все же справляется, медленно впитывая образы в отражении растянутой поверхности стекла: Эндрю с одной стороны, шофер с другой, а между ними — нечто бледное, безвольное и побежденное… с собственным Темным Отражением, стоящим прямо за спиной.

* * *

             

Среда, 22:00

Студенты давно разошлись, но Джек еще долго остается в своем кабинете в компании лишь новой стопки отчетов и нескольких остывающих чашек кофе: раздраженный, погруженный в мысли и мрачно уставившийся в пространство, в пятидесятый раз прокручивая в голове события этого утра. Каждый раз, воспроизводя их, каким-то образом он мысленно вносит изменения, будто сценарист, недовольный неудачным сюжетом: добавляет новые реплики, вставляет дополнительные действия в попытке понять, мог ли исход быть иным, но все версии неизбежно заканчиваются одинаково: Уилла увозят, а на его лице застывает немое отчаяние. Джек вновь хмурится при этом воспоминании, затем нервно проводит рукой по лицу. Разумом он понимает, что ничего не мог сделать, не нарушив закон, но, несмотря на отсутствие словесных возражений со стороны Уилла, пока его забирали, вся эта ситуация оставила у него тяжелое предчувствие. С юридической точки зрения контракт о владении неоспорим, но все же это просто невероятно, что Уилл все это время мог быть связан узами, ни словом не обмолвившись об этом. Джек хмурится еще сильнее и громко вздыхает — он наконец придумал поправку к своему мысленному сценарию, которая, будь она озвучена вовремя, могла бы иметь значение: потребовать проверить шею Уилла на наличие следов укуса. Из-за двери кабинета внезапно раздаются шаги — сначала едва слышные, но постепенно приближающиеся, что явно означает второе за сегодня вторжение в его уединение. Джек поднимает голову и раздраженно вздыхает. Кажется, история намерена повториться почти один в один: снова звуки бега, лихорадочный стук, и вот дверь с грохотом распахивается, прежде чем Джек успевает пригласить посетителя войти. Правда, на этот раз нарушитель спокойствия не студент, а один из его агентов — высокий, жилистый мужчина с копной вьющихся волос, чей рыжеватый оттенок кудрей и любопытное выражение лица всегда напоминали Джеку лису. — Сэр! — задыхается мужчина, который, как и студент до него, явно запыхался. — Вас срочно требуют. У нас там ситуация. Джеку хочется огрызнуться, что увоз Уилла — уже более чем достаточная ситуация, но он понимает, что это было бы излишне драматично — да и бессмысленно — поэтому лишь устало приподнимает бровь. — Ну, давай, — сердито говорит он, когда объяснение не следует немедленно. — Сегодня все забыли о субординации? — но потом он бросает взгляд на выражение лица мужчины, и у него сразу же пересыхает во рту, не дав продолжить жаловаться, когда он чувствует внезапный прилив дурных предчувствий. — Трудно сказать, — отвечает агент тоном, в котором слышится почти благоговейный ужас. — Произошло убийство, сэр, чудовищное убийство. Доктор Катц велела не сообщать вам, пока мы не убедимся, но теперь… теперь мы уверены. — Уверены в чем? Агент сглатывает, затем проводит языком по губам. — В личности преступника. — Скульптор? — Нет, сэр. Не Скульптор. — Тогда кто? — нетерпеливо бросает Джек. — Не может все быть настолько плохо. — Все плохо, — говорит агент. — Это кажется почти невероятным, мы все надеялись ошибиться, но экспертиза не оставляет сомнений, — он глубоко вдыхает и наконец смотрит Джеку прямо в глаза. — Сэр… Чесапикский Потрошитель вернулся.