глава 31.
7 декабря 2025 г., 12:00
Несмотря на вполне реальную угрозу затянуться на весь вечер, выступление Джека наконец-то — хоть и с трудом — подходит к концу. И подходит аж через семьдесят минут после начала — Уилл с недоверием смотрит на часы, потому что по ощущениям прошло как минимум все сто семьдесят, — и тот факт, что его речь явно продлилась дольше положенного, нисколько не убедил ее незаметно ускользнуть да подохнуть себе где-нибудь тихонько: вместо этого эту самую речь провожают бурей восторженных аплодисментов, сопровождаемых топотом ног и даже парочкой свистов от группы стажеров с задних рядов, которые, судя по всему, с самого прихода налегали на бесплатное вино и теперь слегка разошлись.
Уилл покорно присоединяется ко всеобщим аплодисментам, а потом зевает, прикрывая ладонью рот, и наконец завершает все это тихим вздохом облегчения. Хотя, надо признать, что зевок, что вздох у него вышли несомненно куда более энергичными, чем хлопки — отчасти от мысли, что данное идиотское мероприятие стало на шаг ближе к завершению, но в основном потому, что к этому моменту ему уже почти до боли скучно (Джек, в конце концов, обладает дивной способностью читать лекцию по одной конкретной теме до тех пор, пока его нотации совершенно серьезно не ставят под сомнение человеческую способность не забивать хер и слушать дальше). На сцене Джек величественно кивает подчиненным, невозмутимо благородный и весь такой внушительный, будто думает, что он — Джордж Вашингтон, готовящийся отправить войска в бой. Даже свет софитов у кафедры выдает несколько мерцающих вспышек, словно тоже желает поздравить его с хорошо выполненной работой.
— Да ты только глянь на него, смакует момент, — шепчет Прайс Зеллеру. — Престарелая драма квин. Надо было назвать его Джоан Кроуфорд.
— Это кто?
— Джоан Кроуфорд, — повторяет Прайс, преувеличенно растягивая каждый слог, словно диктуя полоумной секретарше. — Легендарная голливудская grande dame. Как ты мог не слышать о Джоан Кроуфорд? — Зеллер дружелюбно пожимает плечами, и Прайс закатывает глаза. — Ну ты и деревенщина, Брайан, вообще в культуре не понимаешь.
— Нет, — возражает Зеллер. — Просто отсылка слишком непонятная.
— Вовсе она не непонятная, — с достоинством говорит Прайс. — Это была идеальная отсылка: остроумная и точная. — Зеллер насмешливо приподнимает брови. — Она была идеальна! — взвизгивает Прайс.
— Ага, ну тогда я уверен, что Уилл тоже о ней не слышал, — отвечает Зеллер. Поворачиваясь, он повышает голос и слегка истерично машет рукой в сторону Уилла. — Эй! Уилл!
— Что? — отзывается Уилл, которому совсем не до этого.
— Ты когда-нибудь слышал о Джоан Кроуфорд?
— Джон Кроуфорд?
— Да, какой именно Кроуфорд? — говорит Джек, который прятался за кулисами и только сейчас выбрал момент материализоваться из одной из боковых дверей, словно Призрак Банко. — О ком вы говорите?
Прайс и Зеллер немедленно проявляют неслыханный интерес к своим ботинкам, а Джек благодушно улыбается, все еще пребывая в образе Великого Вождя.
— Речь была очень хороша, Джек, — вежливо говорит Зеллер.
— Спасибо, — отвечает Джек с налетом самодовольства. — Полагаю, кто-то мог бы принести мне выпить? Умираю от жажды. Публичные выступления — работенка непростая.
Уилл покорно присоединяется к очереди желающих поздравить — отчасти потому, что похвала в самом деле заслужена, но также и потому, что Джек будет этого ожидать — потом беспокойно смотрит в сторону фойе, где с облегчением замечает, что команде техников наконец удалось вернуть свет. Джек следует за его взглядом и вопросительно приподнимает бровь.
— Ничего, — говорит Уилл; ведь правда же ничего такого? — Просто свет вырубало, но уже починили.
— Я отправил всех в главную аудиторию, — отвечает Джек, уже привыкший к капризам здешних коммуникаций и явно не особо интересующийся их случайными сбоями или наоборот исправной работой. — Там просторнее, и аппаратура неплохая. Гораздо лучше, чем у нас было в том году.
Уилл (который даже вспомнить не может, присутствовал ли он в прошлом году, не говоря уже о том, что там было по аппаратуре) неопределенно смотрит в ответ и открывает рот, чтобы ответить, но на полпути понимает, что ничего умного сказать не может, и медленно закрывает его снова. Джек, ошибочно принимая молчание за внимательность, протягивает руку и хлопает его по плечу; что должен был выйти ободряющим, но получается настолько тяжелым и неудачно рассчитанным, что едва не сбивает его с ног.
— Ну же, пойдем! — говорит Джек сердечно. — Все хотят с тобой познакомиться.
— Не таскай его туда-сюда, словно он экспонат, Джек, — говорит Прайс с резкой ноткой в тоне. — У стажеров впереди целый семестр, чтобы с ним познакомиться.
— Нет, все в порядке, — отвечает Уилл, стараясь не звучать слишком мученически. — Только дайте мне минутку. Я сначала хочу перекинуться парой слов с кое-кем.
(Ну… с одним человеком).
Джек кивает и улыбается, словно это не проблема, хотя это все равно не мешает ему загнать Уилла в аудиторию, будто он боится, что тот попытается сбежать в последний момент. Упомянутая аудитория представляет собой огромное помещение, раскинувшееся на первом этаже, в данный момент замаскированное под некое подобие банкетного зала, едва узнаваемая в сравнении со своим обычным состоянием из-за рядов скрипучих складных столов, древнего приветственного баннера, который с каждым годом кажется все более изъеденным молью, и попытке организовать буфет, на данный момент уныленько тухнущий под ярким светом софитов. В углу даже притулился какой-то убогий на вид струнный квартет, кое-как ковыряющийся в нотах «Клер де Лун». Уилл узнает виолончелиста — это один из поведенческих аналитиков из Отдела по борьбе с терроризмом, который сейчас поднимает взгляд от пюпитра и подмигивает ему едва заметно.
— Ну очень мило, правда? — говорит Джек, потирая руки, словно безумный Санта-Клаус.
— Ага, здорово, — отвечает Уилл, надеясь, что звучит искренне. Он нигде не видит Ганнибала и уже начинает тревожиться, прежде чем наконец замечает его в дальнем углу, беседующего с одним из патологоанатомов; поразительно величественный и статный по сравнению со всеми вокруг, он все еще потягивает воду из стакана, стараясь не морщиться слишком явно, пока струнный квартет абы как начинает «Канон ре мажор», звучащий скорее как массовая резня, чем музыка.
— Эй, Уилл! — окликает Беверли, пробивающаяся сквозь толпу стажеров, одной рукой держа Аннеке и размахивая другой в его сторону. Уилл с благодарностью поворачивается к ней, радуясь предлогу еще хоть ненадолго избежать угрозы Джека устроить ему знакомство со всем подряд, и здоровается с Аннеке, которая источает свое обычное непринужденное обаяние в мерцающем дашики из шелка медного цвета, так изящно облегающем ее стройную фигуру, словно на нее вылили патоку и дали застыть. Как всегда, она полна тепла и дружелюбия, и Уилл не может не наслаждаться и не греться в этом свете, втайне думая, как очаровательно и слегка озорно она выглядит из-за того, что ее помаду явно съели, пока целовали. Зеллер, вот уже больше года лелеющий колоссальную и плохо скрываемую влюбленность в нее, тут же подкрадывается и немедленно подскакивает и довольно застенчиво спрашивает, не хочет ли кто-нибудь выпить.
— Пиво, — немедленно говорит Беверли. Один из стажеров кривляется в углу в попытке привлечь ее внимание, и она ловко поворачивается к нему спиной и делает вид, что не замечает. — Сколько есть.
— Пиво, — соглашается Уилл.
— Мне просто апельсиновый сок, — добавляет Аннеке. — Спасибо, Брайан.
Зеллер поникает и краснеет, словно викторианская дева, а затем будто набирается храбрости и устремляется к столу с напитками с видом человека, отправившегося на поиски Святого Грааля, нежели простого стакана апельсинового сока.
— Тебе понадобится что-то покрепче, чтобы пережить этот вечер, — сочувственно добавляет Уилл. — Полагаю, ты за рулем?
Беверли открывает рот, но колеблется, как раз когда Аннеке улыбается и сжимает ее руку.
— Все в порядке, родная, — говорит она. — Я знаю, ты хочешь ему рассказать.
— Рассказать мне что?
— Что Аннеке беременна! — взволнованно шепчет Беверли. — Разве не чудесно!
— О, ого, — отвечает Уилл. — Это… вау. Ага. Поздравляю.
Он не может не бросить украдкой взгляд на Аннеке, наполовину ожидая увидеть в ней намек на то же смятение, которое сам испытывал бы в ее положении, но, разумеется, ничего подобного не обнаруживает. Совсем наоборот, на самом деле: она вся сияет искренней радостью, добавляющей блеска ее темным глазам и заставляющей ее губы игриво изгибаться на грани постоянной улыбки. Я же должен испытывать ее эмоции как эмпат, — оцепенело думает Уилл. — Я должен понять… Почему я даже не могу начать представлять, что чувствую себя подобным образом?
— Мы пока не говорим многим, — добавляет Аннеке, проводя рукой по животу в защитническом жесте. — Но да, срок у меня на осень.
— И как ты себя чувствуешь? — спрашивает Уилл, пытаясь звучать непринужденно.
— Я чувствую себя прекрасно, спасибо, Уилл. Это у Бев токсикоз — мучилась от похмелья, когда мы праздновали.
— Я просто без ума от этой новости, — говорит Беверли, наклоняясь, чтобы поцеловать Аннеке в щеку. — Ана просто святая, что терпит меня. Всем известно, что альфы ужасны в такие моменты.
Аннеке ловит взгляд Уилла с маленькой заговорщической улыбкой, потом наклоняется сама, чтобы ответить Беверли поцелуем.
— Все хорошо, родная, — говорит она. — Всем известно, что омеги умеют справляться с альфами в такие моменты.
— Но ты в порядке, да? — тревожно добавляет Беверли. — Ты стоишь уже целую вечность. Твои бедные ножки так устали, наверное. Хочешь, я принесу тебе стул… я могу принести, хочешь?
Аннеке заливается звонким смехом и поднимает руку Беверли к своим губам, целуя тыльную сторону ладони.
— Как ты сам, Уилл? — говорит она. — Кажется, целую вечность тебя не видела. Ты выглядишь очень хорошо.
— Разве? — сомневаясь, спрашивает Уилл.
— Абсолютно: ты выглядишь прекрасно, — она делает паузу и улыбается, и Уилл понимает: она слишком тактична, чтобы сказать: «в прошлый раз, когда я тебя видела, ты выглядел как говно», но почти наверняка думает об этом. Впрочем, а почему бы ей так не думать? Это ведь правда.
— Видишь? — говорит Беверли. — Я все время говорила, что ты стал выглядеть лучше.
Уилл довольно застенчиво кивает и автоматически переводит взгляд на Ганнибала, который немедленно ловит его и отвечает легкой улыбкой. Очевидно, он сдерживает свое обещание не давить на Уилла, оставаясь при этом достаточно близко, чтобы быть под рукой, если понадобится ему; и не в первый раз Уилл чувствует прилив благодарности за то, как Ганнибал, кажется, всегда способен так точно предугадывать его потребности безо всяких слов. Улыбка Ганнибала становится чуть шире, и Уилл отвечает тем же, ни на мгновение не прерывая зрительного контакта, прежде чем неохотно заставляет себя отвернуться и снова сосредоточиться на остальных.
— Загляни к нам на ужин, — говорит теперь Аннеке. — Мы будем рады тебя видеть.
— О да, обязательно заскакивай, — добавляет Беверли. — Приводи с собой кого-нибудь, если захочешь? — она невзначай машет рукой за спину — возможно, в сторону Ганнибала, а может, и нет — и Уилл откашливается, неловко переступая с ноги на ногу. — Или приходи один, — добавляет Беверли, немного смягчаясь. — Как тебе удобнее.
Уилл расплывается в неопределенной улыбке, а потом снова переминается, в основном потому, что не знает, что еще делать. Беверли тоже улыбается, словно наслаждаясь приватной шуткой, и Уилл размышляет, осмелится ли переступить с ноги на ногу в третий раз, как появляется Зеллер, размахивающий подносом с напитками, и спасает его от необходимости решать. За Зеллером следует Прайс (совершивший набег на буфет и теперь уничтожающий тарелку с пти-фур, словно умирающий с голоду), и это означает, что впятером они в итоге перекрывают проход и им приходится отступить в угол, чтобы найти стулья. Едва успев усесться, они тут же попадают в засаду Скиннера, который мелкими шажками словно выскальзывает прямо из тени, как большой зловредный паук в помятом черном костюме, явно выкопанном со дна какого-то чемодана.
А этому только тайной лазейки не хватает, — насмешливо думает Уилл, на миг представляя Скиннера, появляющегося в облаке серы, как какой-то злодей из пантомимы или Злая Ведьма Запада. Потом он автоматически хмурится, как раз когда Прайс закатывает глаза; Скиннер в ответ издает зловещий гулкий звук и принимается нависать над ними, с обвиняющим видом сверля взглядом каждого человека по очереди, словно само их существование является причиной глубокого личного оскорбления.
— Джек ищет вас, — говорит он многозначительно, когда доходит до Беверли. — Он хочет, чтобы вы познакомились с новым лаборантом.
Беверли колеблется и неуверенно смотрит на Аннеке.
— Иди, милая, — отвечает Аннеке, еще сильнее поджимая длинные ноги под стулом. — Я останусь здесь с остальными.
— Я думаю, Джек имел в виду прямо сейчас, доктор Катц, — говорит Скиннер тем же сверхформальным тоном.
— Я всего на пять минуточек, — говорит Беверли, игнорируя Скиннера. Она отпускает руку Аннеке и поднимается на ноги, и, когда она отходит, Скиннер поворачивает свои бледные глазенки на Аннеке и принимается пялиться.
— Поразительный наряд, мэм, — говорит он с легким намеком на усмешку. — Очень… этнический.
— Да, не правда ли? — весело отвечает Аннеке. — Но я не должна оставлять все комплименты себе. Ваш костюм, например: он очень… бюрократический.
Уилл громко фыркает от смеха, и глаза Скиннера цвета крыжовника возвращаются к нему, словно шарики, перекатывающиеся в мешке.
— Вы вообще хотели что-то еще? — говорит Уилл скучающим голосом. — Я думал, вы просто пришли забрать Беверли?
— Пришел.
— Да-а, — растягивает Уилл. — Но вы все еще здесь.
Скиннер поджимает губы и скалится, весь подбираясь от неудовольствия тем, что он явно расценивает неподчинением со стороны омеги.
— Следи за тоном, Уилл, — резко говорит он. — Это свободная страна. Я могу стоять здесь, если хочу.
— Безусловно, можете, — отвечает Прайс, который уже доел все пти-фур и теперь приступил к большущему куску чизкейка. — Не могу сказать, что виню вас — мы, очевидно, самый обворожительные из всех, кто сидит по четырем углам комнаты. — Скиннер грозно смотрит на него в ответ и шаркает ногами с плохо скрываемым раздражением. — Должен сказать, я удивлен видеть вас здесь, вообще-то, — добавляет Прайс, начиная слизывать крошки чизкейка с пальцев. — Разве я не застал вас, крадущимся с опозданием?
Скиннер тут же приобретает уродливый оттенок красного, и его обычно бледные черты лица наливаются кровью и идут пятнами, словно говяжий фарш.
— Вы ставите под вопрос мою профессиональную пригодность, доктор Прайс?
— О, не надо так кипеть, — раздраженно бросает Прайс. — Узбагойдезь. Или как там говорит молодежь. Брайан, молодежь говорит «узбагойзя»?
— Никто не говорит так с девяностых, — отвечает Зеллер. — И даже тогда это звучало глупо.
— Пробки были ужасные, — рычит Скиннер. — Я большую часть дня пробыл в городе. Приятель из моего прошлого полевого офиса только что обрюхатил своего омежку, и мне пришлось отправить подарок на бейби-шауэр.
— Милота, — сухо говорит Прайс. — Что купили?
— Книги, — с оттенком торжества отвечает Скиннер. — Лучший из возможных подарков, если вы спросите меня. Никогда не рано поощрять ребенка к грамотности.
— О да, несомненно, — говорит Прайс. — Младенцы — ненасытные читатели.
— Одна из тех книг про говорящих животных, — добавляет Скиннер, не замечая сарказма. — Очень популярная; по ней недавно сняли мультфильм. «Ричард-Петушок».
Уилл, который только что понял, что Ричард-Петушок, по сути, звучит как «Петушок-хуец», борется с детским позывом захихикать и пристально смотрит вниз в стакан, пытаясь сохранить серьезное выражение лица.
— Люди тратят кучу денег на всякую хрень для своих детей, — с явным презрением продолжает Скиннер. — Особенно когда родители пара альфа-омега; они ведут себя так, словно только что породили королевскую особу. Это смешно. По крайней мере беты не поднимают столько херни.
В его голосе безошибочно угадывается яд, и внезапно Уиллу больше не хочется смеяться; не в последнюю очередь потому, что Аннеке сидит прямо рядом с ним, и тон комментария Скиннера служит уродливым напоминанием о том, что причина, по которой он не уходит, — это реальная возможность, что он попросту не может заставить себя уйти от двух омег. На самом деле, под маской абсурда, весь разговор имеет явно тревожный оттенок. В основном оттого, как явно прослеживается презрение к омегам, но Уилл решает, что еще ему не шибко нравится этот неуместный уровень деталей в рассказе о том, почему Скиннер так опоздал. Почему-то все его слова звучат как-то чересчур оборонительно, словно он оправдывается… а такое поведение свойственно лгунам.
Как и в случае со многим другим, что касается Скиннера, подозрение слишком хрупкое и несущественное, чтобы основывать на нем выводы, но Уилл все равно сохраняет это в уме на случай, если оно может оказаться полезным в будущем. Затем он понимает, что, какими бы беспочвенными ни были его собственные подозрения, он явно не единственный, кто недоволен присутствием Скиннера рядом с омегами; и когда он снова поднимает взгляд, то видит, что Беверли готовится спикировать на них с одной стороны, словно ангел-мститель, — а следом за ней, с другой стороны, уже вырисовывается Ганнибал.
— Альфы здесь как автобусы, — весело говорит Прайс, с удовольствием откусывая кусок чизкейка. — Долго ни одного, а потом появляются сразу три.
Беверли с необычайной грубостью полностью игнорирует его и защищающе пододвигает стул к Аннеке, как раз в тот момент, когда Ганнибал делает то же самое с Уиллом.
— Доктор Катц, — говорит Скиннер напряженно, начиная приглаживать лацканы пиджака. Жест выглядит неловко и чрезмерно формально, но вызван ли он нервами или просто искренней попыткой прихорашиваться, невозможно сказать. — Так быстро вернулись. И доктор Лектер тоже. Надеюсь, вы приятно проводите вечер.
— Прекрасно, спасибо, — отвечает Беверли без улыбки. — А вы?
— Прекрасно, — таким же скованным тоном говорит Скиннер.
Ганнибал вообще не утруждает себя ответом, вместо этого просто разглядывая Скиннера с выражением откровенного любопытства, напоминающим Уиллу, как кошка следит за мышью перед тем, как неторопливо ударить лапой.
— Ну а мне, если кто-то интересуется, не «прекрасно», — объявляет Прайс в возникшей неловкой тишине. — Мне крайне некомфортно, вообще-то. Здесь жарче, чем в Адском Пламени. Кто-то должен открыть окно.
Уилл, уже некоторое время чувствующий, как у него на лбу выступает испарина, кивает в знак согласия.
— Я никогда не чувствую жару, — самодовольно говорит Скиннер.
— Ну браво, рад за вас, — отвечает Прайс тоном, источающим сарказм. — Отдаю честь вашей устойчивости к Адскому Пламени.
Ганнибал, который, похоже, тоже всегда кажется способным переносить высокие температуры без единой капли пота, откидывается на спинку стула с присущей ему кошачьей грацией и кладет руку на подоконник, пальцами почти касаясь волос Уилла. В отличие от большинства мужчин, на нем рубашка с расстегнутым воротом и легкий хлопковый пиджак, что, учитывая унылое окружение аудитории, заставляет всех остальных в их галстуках и душных официозных рубашках выглядеть невероятно скованными и чрезмерно разодетыми в сравнении с ним.
— Признаюсь, мне тоже вполне комфортно, — говорит Ганнибал с едва уловимой зловещей улыбкой. — Полагаю, я также обладаю иммунитетом к Адскому Пламени. Тем не менее, действительно, температура неприемлема, — медленно он поворачивает голову и пристально смотрит на Скиннера с блеском в глазах. — Возможно, вы будете так любезны поговорить с обслуживающим персоналом и попросить их убавить отопление?
Скиннер открывает рот, но снова закрывает его, поскольку желание сказать Ганнибалу пойти да самому поговорить с кем надо явно борется с глубоко укоренившимся страхом ослушаться его. В возникшей тишине он случайно делает шаг ближе к Уиллу, и хотя это, кажется, ненамеренно, глаза Ганнибала тут же зловеще вспыхивают, когда он наклоняется еще дальше вперед на стуле.
— Конечно, — быстро говорит Скиннер. — Конечно, пойду попрошу.
Ганнибал аккуратно снова откидывается на спинку стула и одаривает Скиннера особенно непостижимой улыбкой.
— Как заботливо с вашей стороны, — говорит он. — Уверен, все будут очень благодарны.
Скиннер теперь кивает неуклюжим дерганым движением, словно марионетка с оборванными нитями и бросает последний взгляд на Ганнибала, в котором умудряется смешаться нервозность с негодованием, прежде чем улизнуть по направлению к выходу.
— Отлично сработано, — говорит Прайс, поднимая стакан в сторону Ганнибала. — Хотя, на самом деле, мистер Скиннер заслуживает поздравлений: он возвел идиотизм на оркестровые и оперные высоты. Где вообще берут такой идиотизм? Он его купил? — Ганнибал снова усмехается, неспешно отпивая из своего стакана. — Я вообще думал, что ты на него зарычишь, — добавляет Прайс, поворачиваясь к Беверли. — По правде говоря, я даже надеялся.
— А омеги умеют рычать? — спрашивает Зеллер. Вопрос, кажется, обращен ко всем, хотя он мельком бросает взгляд на Аннеке, когда говорит это, и слегка краснеет, словно удивленный собственной смелостью, сумев заговорить с ней.
— Нет, — отвечает Аннеке, накрывая ладонью руку Беверли. — Рычать могут только альфы.
— Зато омеги могут издавать мурлыкающий звук, — добавляет Беверли. — Он звучит прекрасно. А вот альфы могут только рычать, и это ужасно. Примерно как собаки.
— Да? — говорит Зеллер, который, кажется, теперь направляет все свои комментарии на участок пола рядом с ногами Аннеке. — А почему так?
Беверли смеется и еще раз сжимает руку Аннеке.
— Я не совсем уверена; аж со времен аспирантуры этим не интересовалась. А вы знаете, Ганнибал?
Ганнибал слегка склоняет голову:
— В основном из-за подъязычной кости.
— Как так? — спрашивает Зеллер у ног Аннеке.
Ганнибал еще раз слабо улыбается, а затем поворачивается к Уиллу и жестом указывает в направлении его горла.
— Думаю, будет яснее на примере, — говорит он. — Можно?
Уилл с ужасом чувствует, что краснеет, но старается выглядеть непринужденно и покорно запрокидывает голову.
— Спасибо, Уилл, — спокойно добавляет Ганнибал. — Ты очень терпелив. Итак, у омег подъязычная кость оссифицированная. — Он мягко нажимает указательным пальцем на местечко чуть ниже подбородка Уилла. — Ее можно нащупать прямо… здесь. У альф она более гибкая, что позволяет связке растягиваться сильнее и издавать более низкий тембр.
Пока говорит, он медленно скользит пальцем вниз, а Уилл смотрит в потолок и изо всех сил старается не дрожать под прикосновением.
— Наши голосовые связки также более плоские, — добавляет Ганнибал. — У омег голосовой тракт расширяется и растягивается очень быстро, когда они довольны, что создает вибрации воздуха, которые мы называем мурлыканьем. — Он снова делает паузу, а затем, не убирая пальца, нежно проводит большим по краю шеи Уилла, после чего поворачивается к Беверли. — Я склонен с вами согласиться, — мягко произносит он. — Чрезвычайно красивый звук. В нем есть определенная гармония.
Зеллер сообщает ногам Аннеке, что он никогда этого не слышал, и тут же заливается краской.
— Если вас это утешит, большинство альф тоже, — отвечает Ганнибал. На прощание он ласково гладит шею Уилла так, что другие не видят, и наконец убирает руку, откидываясь на спинку стула. — Омеги относительно редки. И даже если вам посчастливится встретить одного, вовсе не факт, что он захочет мурлыкать для вас.
— Справедливость ради, я не так уж часто слышал, как рычат альфы, — добавляет Прайс. — У меня сложилось впечатление, что вы склонны приберегать это друг для друга.
Уилл предполагает, что Прайс на самом деле имеет в виду, что альфы считают рычание на бет пустой тратой времени; и эта мысль тут же заставляет его нахмуриться, потому что, пусть это и правда — худшие вспышки агрессии альфы оставляют для боев за доминирование — нет сомнений, что на омег рычать они тоже вполне способны. На Уилла и самого несколько раз злобно рычали, да вот даже совсем недавно — Скиннер и Эндрю (другими словами, альфы-мудаки), хотя, надо признать, не Беверли или Джек — и никогда Ганнибал.
Более того, стоит ему задуматься, он не может вспомнить ни одного случая, когда Ганнибал издавал подобный звук в гневе. Вероятно, это потому, что Ганнибал сверхъестественно спокоен большую часть времени, хотя верно и то, что иногда он воспроизводил нечто похожее на рык во время секса. Но это ведь не совсем одно и то же, да? Это страсть, а не агрессия. Мысли Уилла на мгновение затуманиваются в попытке уловить физиологические сходства, прежде чем он вновь ловит себя на том, что, возможно, краснеет, поэтому заставляет себя снова сосредоточиться на остальных и обнаруживает, что разговор снова ушел вперед без него, и все заняты обсуждением недавнего законодательства об увеличении размера штрафов для альф, не обеспечивших контроль над связанным узами омегой во время течки.
— Деньги здесь ни при чем, — горячо говорит Беверли. — Сама концепция варварская.
— Но это же ради защиты омеги, — протестует Зеллер. — Их могли бы… ну… вы понимаете, — он несколько секунд беспомощно размахивает руками, очевидно, озабоченный тем, чтобы не обидеть Беверли и Ганнибала, с одной стороны, или Уилла и Аннеке — с другой. — Ими могут… воспользоваться, если их найдет альфа.
— Я понимаю, — с оттенком нетерпения отвечает Беверли. — Но меня возмущает сам принцип возлагать ответственность на пару омеги.
— Да, но если бы они были ответственны…
— Но понимаете ли вы контекст? — спокойно добавляет Ганнибал. — Подразумевается, что омеги не несут ответственности за себя.
— Штраф тоже не касается благополучия омеги, — говорит Беверли. — Не забывай об этом. Все дело в драках и беспорядках, которые течка омеги вызывает среди альф.
— Твоя забота очень похвальна, Брайан, — более мягким тоном добавляет Аннеке. — Но помни, что альфы изначально и создают эти законы. Утверждается, что они для нашей защиты, но на самом деле это лишает нас всяческих прав.
— Во многих отношениях омеги имеют тот же правовой статус, что и дети, — добавляет Беверли. — Ты же понимаешь, почему это неправильно?
Пока Зеллер начинает сбивчиво лепетать извинения, Уилл отворачивается и задумчиво смотрит в свой стакан, ненадолго закрывая глаза, когда воспоминания о времени с Эндрю начинают накатывать на него ужасным, тошнотворным калейдоскопом беспомощности и одиночества. Впрочем, весь этот разговор вызывает глубокий дискомфорт, и у него возникает сильное желание просто встать и уйти. Не то чтобы Ганнибал был хоть сколько-нибудь сравним с Эндрю, конечно… но притом нет сомнений, что наличие уз заставляет людей вести себя не как обычно и творить странные вещи. Взять даже Беверли, которая большую часть времени является воплощением сговорчивости — теперь она раз за разом раздраженно ощетинивается на Ганнибала без иной причины, кроме как факта, что она не хочет видеть никаких альф рядом с Аннеке в данный момент. Подняв глаза, он замечает, как Аннеке кладет руку на запястье Беверли и успокаивающе поглаживает, приглашая успокоиться, и Уилл наблюдает за ней, а затем пытается представить, как делает то же самое с Ганнибалом на публике, и приходит к выводу, что это практически невозможно. Хотя стоит признаться, дело не только в том, что он альфа, а скорее в том, что он… Ганнибал (что, кажется, вообще не одно и то же).
Беверли теперь громко рассуждает о правах омег на образование, и при звуке ее голоса Уилл понимает: его разочарование и тревога достигли такой степени, что больше невозможно страдать от них молча. Даже не собираясь этого делать, он резко поворачивается к Ганнибалу, проверяет, не слышат ли остальные, наклоняется вперед и шепотом выпаливает:
— Ты бы когда-нибудь запер меня дома во время течки?
Слова вырываются стремительным потоком, и, едва успев их произнести, он сожалеет о такой откровенности. Но, разумеется, теперь уже слишком поздно отыгрывать назад. На самом деле все это кажется довольно сюрреалистичным: словно сидеть в стороне и наблюдать за этой версией себя, у которой отключился фильтр.
— Возможно, — безо всяких колебаний отвечает Ганнибал. — Если бы я считал, что твое благополучие под угрозой, то да — я бы запер. Не то чтобы я представлял необходимость в этом. За исключением той ошибки с твоими подавителями, я уверен, твоего собственного суждения всегда будет достаточно.
Уилл недовольно хмурится в ответ и снова уставляется в свой стакан, горько разочарованный, хотя и не ожидавший иного ответа.
— Я так и думал, — говорит он напряженно. — По крайней мере, ты это признаешь.
— Почему я не должен это признавать? — отвечает Ганнибал тем же спокойным голосом. — В желании заботиться о тебе нет ничего бесчестного.
— Потому что это контролирование, — резко говорит Уилл. — Изоляция во время течки — это по сути домашний арест.
— Но разве установление границ нельзя считать проявление заботы? Позволь мне задать тебе ответный вопрос; если бы я узнал раньше тебя, что у тебя начнется течка, хотел бы ты, чтобы я предотвратил твой поход на место преступления в ту ночь?
— Да, — признает Уилл. — Думаю, да.
— Тогда, похоже, мы решили проблему, — безмятежно констатирует Ганнибал. — Разве мы не молодцы? Кажется, все, что требуется, — это четкое соглашение заранее о твоих предпочтениях. И к счастью, твои предпочтения совпадают с моими — а именно, что если ты в состоянии перед началом течки, ты хочешь находиться в каком-нибудь надежном и тихом месте без альф, кроме меня.
Уилл слабо улыбается и слегка подталкивает Ганнибала ногой.
— Кто сказал, что я хочу, чтобы ты был рядом?
Ганнибал тоже улыбается и подпихивает Уилла ногой.
— Для протокола, я согласен с Беверли, — добавляет он. — Нынешние законы направлены на подрыв автономии омег, в основном по той единственной причине, что альфы предпочитают контролировать омег, а не себя. Я также уверен, что ты сумеешь защитить себя так, как считаешь необходимым; на самом деле, твоя свирепость — одно из твоих качеств, которое мне особенно нравится. Но да. Если бы я считал, что твое суждение каким-то образом скомпрометировано, то конечно же, я бы вмешался, чтобы защитить тебя от твоего имени.
Уилл замолкает на несколько секунд, обдумывая это, и в конечном итоге решает, что ответ удовлетворителен.
— Так что насчет ограничений на поездки? — в конце концов добавляет он. — Ты позволил бы мне оставить собственный паспорт или заставил бы путешествовать по твоему?
— Твой собственный, конечно, — говорит Ганнибал, выглядя малость удивленным. — Зачем мне тратить силы на то, чтобы регистрировать тебя в своем паспорте? Ты не ребенок.
— А что насчет моего дома?
— Что с ним? — отвечает Ганнибал, изящно подернув плечом. — Твой дом — именно твой. Я, на самом деле, очень благодарен, что он не мой. Неужели ты действительно представляешь, как я каждый день пробираюсь через грязь и собачью шерсть в глуши сельской местности? — Лицо Уилла озаряется улыбкой, и Ганнибал вытягивает ногу, чтобы снова соприкоснуться их стопами. — Мне кажется, меня проверяют, — весело добавляет он. — Тебе требуется копия моего резюме?
— А?
— Почему ты внезапно начал устраивать мне собеседование на роль потенциального альфы?
Уилл тут же ерзает от смущения, остро осознавая, что это именно то, что он делает, хотя изначально не намеревался.
— Эм. Да. Извини, — говорит он, робко кивая в сторону, где остальные начали дебаты о реформах Законопроекта о создании уз с омегами. — Весь этот разговор — это отголоски Эндрю, полагаю. Даже мысль об этом вызывает у меня тревогу.
— Не тревожься рядом со мной, Уилл, — отвечает Ганнибал с необычной нежностью. — Хотя я рад, что ты чувствуешь, что можешь открыто говорить об этом; это дает мне возможность успокоить твои опасения. У альф довольно дурная репутация — и я признаю, что часто она заслужена — но не все мы одинаковы, — он делает паузу и слегка кивает в сторону Беверли и Аннеке, которые улыбаются и смеются вместе. — Помнишь, что я говорил о желании иметь интеллектуального равного? Я бы солгал, сказав, что не нахожу ваш пол привлекательным, но это не единственное, что привлекает меня в тебе. Мой главный источник увлечения — не то, что ты омега, а то, что ты — Уилл.
— «Тот Самый уилл», — говорит Уилл с еще одной легкой улыбкой.
— О да, — отвечает Ганнибал. — «Тот Самый уилл». Единственный и неповторимый; признаю свою ошибку, — он тоже улыбается и невзначай протягивает руку чуть дальше вдоль спинки стула, чтобы большим пальцем погладить шею Уилла. Уилл тут же вздрагивает и замирает. — Это допустимо? — ласково произносит Ганнибал. — Никто не смотрит — а даже если бы и смотрел, я искренне сомневаюсь, что это вызвало бы у них столь сильное беспокойство.
— Ага-а, — довольно застенчиво говорит Уилл. — Да, наверное, все окей.
— Уверен? — отвечает Ганнибал, указательным пальцем скользя под воротник Уилла. — Если хочешь, я могу оставить тебя в покое и позволить тебе дуться в одиночестве.
Уилл наконец смеется, а затем инстинктивно откидывается назад, чтобы руке Ганнибала было удобнее.
— Я не дуюсь. Никогда раньше не дулся и уж точно не дуюсь сейчас.
— Что ж, полагаю, не мне подвергать сомнению твои суждения, — беззаботно замечает Ганнибал. — Лучше усомниться во Всемогущем, чем в «Том Самом уилле». Но как бы ты это ни называл, у этого выражения лица есть определенный шарм. Оно в своем роде неотразимо. Вообще-то оно напоминает мне, какое же это досадное упущение, что я сегодня не пью: ведь это значит, что мне придется вести машину и проявлять совершенно неудобное количество терпения, — он вновь улыбается по-кошачьи и позволяет своей руке скользнуть чуть ниже по шее Уилла, нежно исследуя пространство под его воротником, прежде чем понизить голос так, что другие уже никак не могут подслушать. — Иначе мы могли бы взять такси, правда? Одно из тех представительских с просторным салоном. Так я мог бы взять тебя еще до того, как мы доберемся до дома. Я мог бы посадить тебя к себе на колени на заднем сиденье… держать тебя за бедра и целовать твою шею, а затем помочь тебе использовать движение машины, чтобы найти свой собственный ритм и позволить тебе оседлать меня.
Уилл моментально заливается ярким румянцем, и Ганнибал самодовольно ухмыляется, откидываясь на спинку стула, и с преувеличенно невинным выражением лица пристально смотрит вдаль.
— С тобой все хорошо, Уилл? — окликает его Прайс. — Выглядишь немного раскрасневшимся.
— Я в порядке, — ровным голосом отвечает Уилл. Ох, блядство ебучее, у него начинается одна из тех крайне неуместных спонтанных эрекций… тех, от которых полагается избавиться после шестнадцати лет. Очень осторожно он снимает пиджак и складывает его на коленях; легкая усмешка Ганнибала тут же становится шире. — Просто жарко тут.
— Я тебя прекрасно понимаю, — раздраженным тоном отвечает Прайс. — Чего Скиннер там так долго возится? Батареи все еще раскаленные.
— Ага, — говорит Уилл, отчаянно посылая мысленные приказы своему предательскому стояку съебаться до тех пор, пока его не пригласят обратно. Не то чтобы стояк собирался его слушать… словно эта сволочь сговорилась с Ганнибалом за его спиной, чтобы доставить максимум возможного раздражения. Ганнибал снова ухмыляется, и Уилл едва заметно закатывает глаза, мысленно отмечая необходимость попозже прочитать серьезную лекцию о недопустимости дрессировки чужих пенисов на голосовые команды без разрешения.
В другом конце зала струнный квартет теперь пытается исполнить «Великую Фугу», сопровождая это обилием фальшивых нот, дрожащим альтистом и виолончелистом, который елозит смычком вперед-назад так, словно колет дрова.
— Бедный Бетховен, — вздыхает Ганнибал тем же невинным голосом. — Можно лишь надеяться, что на небесах ему не вернули слух.
— Уилл, ты точно в порядке? — спрашивает Беверли. — Выглядишь немного не в своей тарелке. Может, выйдешь подышать воздухом?
— Нет, — отвечает Уилл, осторожно поправляя пиджак. — Нет, я просто… посижу тут.
— Не хочешь выпить, Уилл? — безмятежно спрашивает Ганнибал. — Что-нибудь со льдом? Я не против принести тебе; мне и самому пора пополнить бокал. — Он делает паузу, а затем снова слегка ухмыляется. — Я решил пренебречь осторожностью и выпить что-нибудь алкогольное. Кто-нибудь должен порекомендовать надежную такси-фирму.
Уилл снова поправляет пиджак и бросает на Ганнибала раздраженный взгляд.
— Кто-нибудь еще? — спрашивает Ганнибал. — Нет? Тогда скоро вернусь — и попрошу Джека открыть несколько окон.
Уилл смотрит, как он уходит, и сжимает пиджак с тем же отчаянием, с каким хватаются за спасательный круг, пока Беверли не занимает недавно освободившийся стул Ганнибала и ему не приходится снова повернуться к ней.
— Почему бы тебе не поехать домой? — говорит она, дружески похлопывая Уилла по плечу. — Ты выполнил свой долг, явившись сюда. Джек, может, и расстроится малость, но переживет.
— Ага, — говорит Уилл, стараясь не думать слишком усердно о поездке в такси. — Пожалуй, можно.
— Ты точно не хочешь знакомиться и общаться с этими ребятами. Лаборантка вообще спросила меня, что означают буквы «Ф», «Б» и «Р» в девизе Бюро.
Феноменально Беспонтовые Расследования, — едко думает Уилл, размышляя об ошеломляющем отсутствии успехов в охоте как на Скульптора, так и на Потрошителя. Затем он тут же чувствует себя виноватым за легкомыслие; в конце концов, ведь все и правда стараются, как могут.
— Уверен, среди стажеров есть и хорошие, — говорит он теперь, пытаясь быть великодушным. Беверли ловит его взгляд, и он тихо смеется, а потом пожимает плечами. — Но да, поначалу они определенно могут действовать на нервы.
— Было приятно пообщаться с Ганнибалом, — добавляет Беверли чересчур небрежным тоном. — Я его почти не вижу последнее время.
— Нет, — неопределенно говорит Уилл. — Наверное, нет.
— Он прекрасно выглядит. — Уилл неопределенно хмыкает, хотя особого ответа тут и не требуется (Ганнибал, в конце концов, из тех людей, кто всегда выглядит прекрасно). — Он был в отпуске? — не унимается Беверли. — Такое ощущение, что да.
— Не знаю. Думаю, нет.
— Мне захотелось поаплодировать ему, когда он спровадил Скиннера.
Уилл снова ловит ее взгляд и слегка улыбается.
— Да, в таких делах он мастер.
— Не стесняйся брать его с собой, когда придешь к нам. Я ни на что не намекаю, — быстро добавляет она, когда Уилл начинает хмуриться. — Я не хочу совать нос в твою личную жизнь. Просто ты выглядишь очень счастливым рядом с ним. Расслабленным, понимаешь? Приятно видеть. Ты недавно пережил просто адские времена и… не знаю. Полагаю, я просто рада, что ты нашел союзника.
Ее тон теплый — дружеский и искренний — и Уилл смотрит на ее доброе лицо и снова чувствует себя виноватым за свою прежнюю оборонительную позицию. В конце концов, возможно, он и правда мог бы взять Ганнибала с собой… вреда-то никакого. Осторожно он начинает прокручивать в голове эту возможную сцену, поворачивая ее так и эдак и примеряя на себя: Беверли и Аннеке развалятся на диване в своей квартире в дымке вина, музыки и хорошего настроения, а они с Ганнибалом будут напротив, как некая зеркальная пара альфа-омега. Возможно, Уилл мог бы сидеть на полу, прислонившись спиной к ногам Ганнибала; позже, когда вино и хорошее настроение достаточно перевесят застенчивость, он мог бы даже положить голову ему на колено, чтобы Ганнибал мог перебирать его волосы пальцами. И Ганнибал будет отстраненным и непостижимым весь вечер, но при этом совершенно очаровательным; и у него с Беверли будут маленькие альфа-перепалки, пока сам он с Аннеке будут закатывать глаза друг на друга и пытаться не смеяться…
В воображении Уилла этот будущий «он» выглядит довольным, расслабленным и беззаботным, с расстегнутыми верхними пуговицами рубашки и улыбкой, округлившей его губы в искреннее выражение, вместо хрупкой, приклеенной маски, к которой он так привык. Этот «он» выглядит счастливым. На самом деле его улыбка настолько настоящая, а счастье настолько искренне, что Уилл чувствует себя охваченным мощным порывом защитить его — этот хрупкий фантом счастья, который пока не существует, но так легко мог бы, — и уже готовится открыть рот, чтобы сказать да, он хотел бы прийти и да, он также хотел бы привести Ганнибала. Не то чтобы это сложный ответ: чуть больше, чем два «да», одно за другим. Но прежде чем слова успевают наполовину сформироваться, Уилл обнаруживает, что отказывается говорить, замирая вместо этого и коченея: каждая мышца напрягается, и каждый нерв вибрирует, пока волосок за волоском на его затылке не встают дыбом.
— Эм, ладно, прости, — говорит Беверли, видя это выражение. — Я тебя обидела. Я не хотела.
— Нет, — поспешно говорит Уилл. — Слушай. Ты не слышишь?
На лице Беверли проступает растерянность, и Уилл снова качает головой, напрягая слух, пытаясь пробиться сквозь шумную какофонию музыки и разговоров, чтобы выследить источник звука. Он такой слабый, едва уловимый… и при этом безошибочно узнаваемый.
— Кто-то кричит, — говорит Уилл.
И ровно в этот миг все без исключения огни в комнате гаснут: погружая все во тьму в тот самый момент, когда все летит прямиком в ад.
* * *
На несколько кошмарных секунд единственное, что Уилл вообще способен слышать, — это настойчивый пульс собственного сердца в ушах, роковой и свободно падающий в пустоту, пока рациональность исчезает, а на его место приходят хаос и ужас. Страх становится таким густым, что ощущается словно удушье; словно тебя бьют по голове ржавым окровавленным металлом. Затем наступает краткий, дезориентирующий момент, когда он полностью переходит в режим просто обычного омеги и лихорадочно ищет глазами Ганнибала, чтобы тот защитил его, прежде чем резко одернуть себя и вскочить на ноги. Первые испуганные возгласы, раздавшиеся, когда погас свет, теперь сменяются чем-то ближе к подлинному ужасу: крики, сначала такие слабые, становятся все громче и громче, пока вдруг не обрываются хриплым булькающим воплем. Диким и испуганным, как у существа на скотобойне, когда из него уходит жизнь — это крик смертельного ужаса. Уилл вздрагивает от шока, услышав его, и именно в этот момент крики затихают, а вместо них начинаются возгласы. — Кто-то упал! — кричит мужской голос. — Она истекает кровью — кажется, ее пырнули! — голос полон лихорадочной паники, он обрывается и возобновляется, превращаясь в поток умоляющих рыданий нескольких стажеров вместе, словно в закручивающемся хоре ужаса: — О Боже, о Боже, обожеобожеобоже. — Кто-нибудь, звоните в 911, — резко бросает Уилл. — Прайс, нужна аптечка. Иди, найди, где она; используй свой телефон как фонарик. — Пока говорит, он быстро расстегивает свой ремень и перебрасывает его, пытаясь игнорировать то, как начали трястись руки. — Используй, если понадобится жгут. Прайс безмолвно кивает, затем нащупывает в темноте ремень и исчезает в направлении криков как раз в тот момент, когда Уилл протягивает руку и хватает Беверли за руку. — Послушай меня, — говорит он низко и напряженно. — Я думаю, это… — он колеблется, странно не желая озвучивать подозрение вслух, словно само слово способно сделать его реальностью. — Аннеке — омега, — говорит он вместо этого, переходя сразу к сути. — Уведи ее отсюда немедленно. — Но Уилл, ты же тоже… — Выводи ее! — кричит Уилл. Сквозь редкие струйки лунного света он едва различает отдельные лица, но в остальном вся комната превращается в бездонную черную яму мечущихся силуэтов и теней. Он судорожно прокручивает в памяти, сколько квалифицированных полевых агентов находится здесь сейчас: Беверли уже исчезла с Аннеке, а большинство основных сотрудников разошлись вскоре после речи Джека… о господи, их осталось всего шестеро — почти никого. Как, блять, они должны одновременно обезопасить место и защитить людей? Это похоже на какой-то адский учебный сценарий, только без обещания спасения в лице инструктора, который включит свет обратно и заверит, что в следующий раз получится лучше. Потому что следующего раза не будет, верно? Есть только сейчас; и только один шанс сделать все правильно. Думай, — шепчет Уилл про себя. — Думай, думай. О боже, конечно же — свет. Оглянувшись, он всматривается в окно в направлении аудитории и чувствует головокружительный прилив облегчения при виде слабого, но уверенного мерцания, которое доказывает, что тот, кто повредил электрощит, по крайней мере, не добрался и до тех ламп. Нет никакой возможности быть услышанным над безумием криков и воплей, поэтому он бросается к струнному квартету и грубо отпихивает несколько пюпитров, чтобы схватить микрофон. Из динамиков раздается резкий визг обратной связи, и звук настолько пронзительный и скрипучий, что ближайшие стажеры снова срываются в истошные крики. — Всем стажерам собраться в аудитории, — резко говорит Уилл в микрофон, изо всех сил стараясь сохранить властный тон без паники. — Быстро и спокойно: действуйте немедленно. Несколько ошеломленных секунд никто не двигается, потом в темноте начинают различаться силуэты, медленно двигающиеся в сторону, что указывает на то, что инструкции выполняются. Бросив микрофон, Уилл хватает Зеллера за рукав. — Иди туда же, — говорит он. — Присматривай за ними и убедись, что никто не выходит. Блять, где Джек? — Я здесь, — говорит Джек, появившийся справа от Уилла и использующий свой телефон в качестве фонарика. — Боже, это… — он издает тихий звук неверия, затем с видимым усилием пытается взять себя в руки. — Я связался с техниками — они пытаются восстановить питание. — Кто обыскивает здание? Этот тип не мог далеко уйти. — Охрана уже этим занимается, — резко бросает Джек, неверно истолковав срочный тон Уилла как обвинение в том, что ситуацией плохо управляют. — Одна из агенток спецназа все еще здесь, и она координирует их действия. Уилл с удовлетворением кивает и глубоко вздыхает, чтобы задать самый важный вопрос из всех. — А где Ганнибал? — Он был со мной, когда погас свет, поэтому я отправил его в аудиторию с остальными. Это, кстати, хороший план; очень быстро соображаешь. — Ради всего святого, — взрывается Уилл. — Он пригодился бы нам здесь. — Ни в коем случае. Ты в своем уме? Он гражданский, а не обученный агент. — Он врач! — А Прайс, по-твоему, кто? — рявкает Джек, чей стресс снова заставляет его говорить резче, чем он хотел бы. — Возьми себя в руки, Уилл. Это не просто место, где найден труп, это активное место преступления — а это значит, что мы эвакуируем его вместе со всеми остальными. Уилл кусает губу и отводит взгляд, уязвленный подтекстом, что он требует оставить Ганнибала лишь из эгоистичных личных побуждений, в то время как тому явно безопаснее было бы в аудитории. Конечно, Джек прав: подвергать Ганнибала лишней опасности не стоит…… и все же как тяжело не жаждать его присутствия здесь в качестве как союзника, так и соперника. Мельком Уилл теперь представляет это: искру интереса в темных глазах и смертельно сконцентрированную энергию, такую раскалено-белую, хладнокровную и безжалостную. Ганнибал был бы спокоен, собран и методичен, но при этом с хищным восторгом упивался бы тем, что игра началась. И он бы не боялся — ни разу, совсем… не так, как Уилл. Охваченный внезапной потребностью в контакте, Уилл проверяет телефон и, увидев четыре пропущенных звонка от Ганнибала, быстро одной рукой отправляет сообщение «я в порядке. С Джеком» и убирает его в карман. В этот момент раздается жужжащий звук над головой, и он с надеждой смотрит вверх как раз вовремя, чтобы увидеть, как свет судорожно мерцает и возвращается, громко стонущий от перегрузки генератора, словно от боли. — Наконец-то, — шипит Джек. — Схера так долго-то? — Хотя вопрос явно риторический, и он не ожидает и даже не особо хочет ответа; вместо этого разворачивается на каблуках, чтобы присоединиться к Уиллу и спешно броситься к задней части помещения, где Прайс стоит на коленях рядом с распростертой фигурой молодой женщины. Двое лаборантов, стоявших над ним и предлагавших свои телефоны в качестве фонариков, поднимают глаза в растерянности, щурясь, словно свет причиняет им боль. И вправду, в резком свете ламп все вокруг выглядит именно тем, чем и является: местом катастрофы. Множество стульев и столов опрокинуты в панике бегства, а пол усыпан битым стеклом, которое поблескивает и сверкает, словно слезы. Но хуже — гораздо хуже — это лужа крови, растекшаяся по паркету с той же яркой влажностью, что и краска на парковке. Ее меньше, чем ожидал Уилл, но, конечно, все равно более чем достаточно; и он знает: как бы часто он ни видел подобное, его никогда не перестанет шокировать, как одно хрупкое человеческое тело может вмещать так много крови. — Она умерла, — бесцветным тоном говорит Прайс, когда Уилл и Джек останавливаются рядом. — Ничего нельзя было сделать. Ей перерезали горло. Она бы потеряла сознание за десять секунд и умерла бы менее чем за тридцать. — Его голос переходит в отстраненный, бесстрастный тон судебного патологоанатома — это способ отгородиться, очистить сознание, будто клинический язык способен разбавить ужас. Уилл узнает его сразу, потому что они все так делают. И он сам не раз делал то же самое. Пока Джек издает тихий звук шока, Уилл теперь инстинктивно вздрагивает, прежде чем заставить себя уставиться на тело. Он смутно узнает ее с лекции несколько недель назад; она задавала вопрос о концепции модус операнди и задержалась потом, чтобы поблагодарить его за объяснение. Ее имя было связано с цветами (Роза? Маргарита?), и его беспокоит, что он не может его вспомнить, как будто это форма неуважения. Затем с огромным усилием он отбрасывает эти мысли, стискивает зубы и заставляет себя сосредоточиться. Сострадание диктовало бы хотя бы мгновенный траур о напрасно угасшей жизни — простая порядочность требовала бы того же — и все же Уилл знает: ни сострадание, ни порядочность уже не принесут этой женщине даже малейшей пользы. Ее убийца, в конце концов, плевал на подобные вещи; а это значит, что Уилл — не может. Игнорируя первоначальный приступ горя, он скользит взглядом по ране: осматривает, как она зияет и кровоточит, и подтверждая тем самым свою изначальную догадку, что с самого начала в происходящем было что-то глубоко неправильное. — Трахея перерезана? — наконец произносит он. — Разумеется. И обе сонные артерии. Уилл кивает, к настоящему моменту окончательно убежденный, что первое впечатление было верным. — Тогда как она кричала? Прайс бросает на него взгляд: — Очевидно, что никак. — Тогда почему я слышал крик до того, как погас свет? И еще один сразу после — как раз когда все погрузилось во тьму. — Да, я тоже это слышал, — говорит Джек. — Звучало так, будто кто-то захлебывается. Жуть адская, — на несколько секунд он замирает, а затем и сам вздрагивает, встретившись взглядом с Уиллом. — Боже мой. Ты имеешь в виду… — Что? — спрашивает младший из лаборантов; лицо у него вытянутое, бледное и словно заострившееся от страха. — Что это кричал убийца, — отвечает Уилл тем же бесцветным тоном. — Он имитировал жертву, чтобы создать впечатление, будто она все еще жива или хотя бы умирает, а не мертва. Эту женщину убили раньше, задолго до того, как погас свет. И убили не здесь: крови слишком мало. — Согласен, — говорит Прайс. — Тело переместили уже после смерти. Уилл хмурится, затем на несколько секунд окидывает помещение взглядом, прежде чем указать на пожарный выход. — Вот там. Он обесточил здание и протащил тело по полу. Все запаниковали, но главным стало найти жертву и попытаться ее спасти. А убийца просто вышел вместе со всеми. Он сбежал, но при этом получил не менее важное — удовлетворение от того, что сумел нас обмануть. — Это охеренно рискованно, — медленно говорит Джек. — Зачем идти на такие ухищрения? — Возможно, хотел обеспечить себе алиби? — предполагает один из лаборантов. — Возможно, он не разбирается в судебной медицине и не понимал, что мы сумеем определить, что она умерла не здесь? — Да во всем он разбирается, — говорит Уилл, внутренне вздрагивая от осознания того, с каким типом разума они столкнулись. — Он сделал это не ради алиби. Он сделал это потому, что играет. У этого нет никакой иной цели, кроме театральности: драмы, садизма и демонстрации его мнимого превосходства. Таков его замысел. Он показывает нам, что может убить сотрудницу ФБР прямо у нас под носом, и мы ничего не можем с этим поделать. Лаборант заметно вздрагивает и проводит рукой по лицу. — Возьми себя в руки, сынок, — резко говорит Джек, видя это. — Ты должен вести себя как профессионал. — Что это за человек способен на такое? — говорит Прайс, качая головой. В его тоне звучит почти изумление — столкновение логики и холодной рациональности с жестокостью и безумием — и вместо ответа Уилл просто опускается на колени, оборачивает руку в ближайшую салфетку и осторожно наклоняет женскую сумочку набок. Он уже знает, что найдет, но это все равно не мешает ему с шипением втянуть воздух сквозь зубы, когда его догадка оказывается столь решительно и ужасающе верной. Отстранившись, он выдыхает и указывает на маленький баллончик, покатившийся по полу: флакон с омега-феромонным спреем. — Кто же еще? — говорит он, и впервые в его голос действительно прорывается ужас происходящего. — Скульптор.* * *
В аудитории Ганнибал внутренне зевает и выгибается у стены, подобно большой пантере, греющейся на дереве. Со стороны он выглядит серьезным и невозмутимым, но на самом деле ему мучительно скучно: отчасти из-за необходимости изображать сочувствие к стажерам, но главным образом оттого, что его снедает беспокойное желание узнать, чем занимается Уилл. В этом отношении его отправка в безопасную зону, как обычного человека (он раздраженно поджимает уголок губ при одной только мысли об этом), с процедурной точки зрения может быть понятна, но с личной — глубоко оскорбительна, и Ганнибалу с трудом удается не поддаться возмущению. И, будто всего этого недостаточно, его бросили на произвол судьбы со стажерами в довесок к уже нанесенной обиде: все они сейчас толпятся вокруг маленькими стайками, как овечки: один или двое шумят и истерят, в то время как у остальных просто побелевшие губы и шокированные лица, и они обмениваются соболезнованиями друг с другом обрывистым шепотом. Ганнибал снова смотрит на них и позволяет своему внутреннему зевку стать настолько отчетливым, что почти вывихивает челюсть. И пусть расстроенные могут раздражать и утомлять, нет сомнений, что львиная доля его насмешливого презрения предназначена для тех, кто рвется помочь — все они без труда определяются как альфы, а потому выражают свое негодование громкими, высокомерными жалобами о том, что их навыки зря пропадают. — Это место преступления, — резко говорит Зеллер, на которого возложена неблагодарная задача пасти стадо и который выглядит почти так же близко к желанию избить их, как и Ганнибал. — Каждый лишний человек повышает риск загрязнения. Как вы можете этого не знать? Мы опросим свидетелей как только сможем, а после вы сможете уйти. — Преступник может все еще быть в здании, — настаивает стажер. — Мы могли бы помочь в обыске. — Обыск уже проводится, — отрезает Зеллер. — Нам не нужны для этого студенты. Этот самый стажер — светловолосый, с квадратной челюстью и множеством очень белых зубов — задирает голову, как сердитый павлин, обидевшись на то, что его так легко отшили; Ганнибал тем временем предается тихой фантазии о том, как бы выглядела эта самая голова, радостно подпрыгивающая на полу аудитории, прежде чем решить, что пора положить конец всей этой тягомотине, и отлипает от стены, чтобы подойти к самому Зеллеру — О, хей, — говорит Зеллер, вблизи выглядящий еще более раздраженным и взъерошенным. — Какая кошмарная ситуация. Вот верите? Ганнибал рассудительно соглашается, что да, ситуация и впрямь кошмарная (и нет, он не может в это поверить), а затем с предельной вежливостью сообщает Зеллеру, что собирается покинуть аудиторию и подышать свежим воздухом. В отличие от стажеров до него это звучит спокойно и ясно как сообщение о намерении, а не просьба о разрешении; и Зеллер, который, очевидно, понял, что теперь он находится в неблагодарной позиции быть вынужденным взбесить либо Ганнибала, либо Джека, выслушивает его и тут же выглядит неуютно. — Знаете, я не уверен насчет этого, — говорит он извиняющимся тоном. — Не знаю, могу ли вас отпустить. — Ганнибал вежливо приподнимает бровь, и Зеллер запинается, прежде чем предпринять еще одну попытку: — То есть я не знаю, разрешил бы вам Джек. — Вторая бровь Ганнибала медленно поднимается, присоединяясь к первой, и Зеллер добавляет уже с отчаянием: — Уилл сказал, что все должны оставаться здесь. Очевидно, он надеется, что упоминание Уилла окажется достаточно веским доводом, чтобы переубедить Ганнибала, и Ганнибал мысленно начисляет ему несколько очков за навыки манипуляции в ответ — несмотря на то, что не имеет ни малейшего намерения подчиняться. Тем не менее, одно лишь упоминание об Уилле все равно вызывает у него почти кошачью улыбку, не в последнюю очередь из-за того, как очаровательно свирепо Уилл, несомненно, выглядел бы на месте Зеллера… сдержанно невозмутимый снаружи и пылающий внутри, как маленькое инферно. Зеллер, приняв эту улыбку за согласие, заметно расслабляется, думая, что избежал неприятностей, и тут же вновь напрягается, когда Ганнибал тянется к дверной ручке. — Да бросьте, — говорит он почти умоляюще. — Из-за вас у меня будут неприятности. — У меня нет ни малейшего желания втягивать вас в неприятности, — отвечает Ганнибал с до того роскошной фальшивой заботой, что ее даже почти что чересчур много. — Но и оснований мне не выходить — нет. Я не намерен уезжать; лишь ненадолго выйти наружу. Я все еще буду доступен для дачи показаний. — Это опасно, — говорит Зеллер уже на грани мольбы. — Убийца все еще может быть в здании. Ганнибал, про себя думающий, как ему хотелось бы взглянуть на того убийцу, который осмелится напасть на него, с признательностью улыбается и сообщает, что будет держаться ближе к выходу, где находятся патрульные машины. Затем он выпрямляется в полный рост, чтобы добиться максимального эффекта внушительности, одновременно улыбаясь чрезмерно учтиво — что означает, что несчастный Зеллер оказывается ослепленным этим шармом и в то же время подсознательно дезориентирован ощущение угрозы. — Я не намерен сбегать, — добавляет Ганнибал. — Что было бы единственной веской причиной удерживать меня здесь. В этом смысле у меня также есть весьма непререкаемое алиби, поскольку я разговаривал с Джеком, когда погас свет. — О, я не это имел в виду, — говорит Зеллер, явно обеспокоенный тем, что мог его обидеть. — Я знаю, они не считают вас подозреваемым. — Неужели? — безмятежно отвечает Ганнибал. — Тогда они вряд ли будут возражать, если я выйду подышать воздухом. Зеллер еще драматичнее ерзает на месте — хотя на этот раз не столько от чувства неловкости, сколько от обиды на то, что его поставили в безвыходное положение — и Ганнибал с удовлетворением кивает, прежде чем снова взяться за ручку. — Эй! — кричит тот же стажер, что и прежде. — Почему он может уйти? Ганнибал ненадолго воскрешает в воображении предыдущую фантазию о отскакивающей голове и полу лекционного зала, но в конечном итоге он слишком озабочен поисками Уилла, чтобы даже утруждать себя тратой времени, необходимой, чтобы обернуться и смерить стажера ядовитым взгляд. Вместо этого он оставляет его на попечение Зеллера, а затем скользит прочь по темным извилистым коридорам, бесшумный, как тень, в своей темной одежде и с бесшумной поступью. Сама аудитория уже обнесена желтой лентой ограждения мест преступления, и Ганнибал с интересом наблюдает за ней, прежде чем попытаться разглядеть Уилла в щели раздвижных дверей. К сожалению, единственным видимым признаком жизни является Джек, пыхтящий, как морж, в свой мобильный телефон, и Ганнибал, всегда наслаждающийся зрелищем Уилла в действии, тут же разочаровывается. На самом деле, ему бы очень хотелось перейти Рубикон в виде ленты ограждения и войти в комнату самому; только нет сомнений, что такое нарушение протокола вызовет у Джека визгливое самодовольство и попытку в доминирование, а это действительно не стоит хлопот, когда немного терпения и еще немного ожидания могут позволить Ганнибалу проскользнуть внутрь и добраться до Уилла незамеченным, прежде чем пройдет много времени. С некоторым сожалением он проходит мимо аудитории и выходит из здания, чтобы насладиться утешительным призом в виде спокойствия и тишины в прохладном ночном воздухе, пока Уилл, как главный приз, не станет доступен. Передняя парковка уже кишит патрульными машинами и всяческими встревоженными зеваками, так что Ганнибал сворачивает в сторону от них и перемещается вместо этого к задней части, где находит свой телефон, чтобы послать Уиллу короткое сообщение: «с тобой все в порядке?» Ответ приходит почти сразу: «в порядке. Закончу здесь к полуночи». Ганнибал одобрительно кивает и отправляет второе сообщение, советуя Уиллу быть осторожным. Он уже предвкушает ответ, но все равно улыбается, когда читает его: «я всегда осторожен». — Но ведь это неправда, — произносит Ганнибал вслух. На самом деле, ослепительные всплески смелости Уилла часто граничат с безрассудством, и все же невозможно не находить их пленительными, когда они рождаются из стратегического мышления и гениальности. Смелость Уилла почти поэтична в своей беспринципности, и Ганнибал проводит несколько занимательных мгновений, представляя его как фигуру из какой-нибудь придворной притчи, полную рыцарства и мистицизма с оттенком скрытной, сладостной тьмы. Ланселот, возможно; или даже юный сэр Гавейн, с окровавленным мечом и неугомонным стремлением, жаждущим исканий и битв. Образ обладает заметным очарованием, хотя Ганнибал снова начинает хмуриться, размышляя о том, как даже самым одаренным подмастерье требуется старший, куда более опытный ментор, способный дать им чувство защищенности и наставления — своего рода эквивалент Артура, так сказать — и насколько раздражает, что эта роль в настоящее время выпала Джеку (который никоим образом не достоин ее), а не Ганнибалу (совершенно очевидно достойному). От неудовольствия он ненадолго прищуривается, прежде чем утешает себя мыслью, что остались считанные часы до того, как Уилл вернется туда, где ему положено быть, а сам он сможет предаться привычному чувству собственничества, смягченному ответственностью: Уилл каким-то образом стал его собственностью, которую можно направлять, контролировать и манипулировать ей, но также и его ответственностью, которую необходимо взращивать, защищать, заботиться. Стал просто… его. Над головой луна висит в небе как морозная жемчужина, серебристая, призрачная и слегка дымчатая из-за легкой вуали тумана. Обычные прожекторы, расставленные вокруг парковки, также выключены, и темнота становится настолько всеобъемлющей, что невозможно разглядеть что-либо далее, чем в нескольких футах перед собой. Тем не менее, невероятный слух Ганнибала все еще служит ему эффективной системой раннего предупреждения — и ему не требуется много времени, чтобы осознать, что он больше не один. Поначалу шум едва отличим от вздоха ветра, но Ганнибал все равно улавливает его в виде слабого скрипа шагов по асфальту: сначала тихого, но становящегося все громче и громче сквозь мрак, эхо которого разносится по иначе тихой ночи. По весу и темпу Ганнибал определяет, что фигура принадлежит мужчине, скорее всего альфе, и отмечает относительную скорость на расстоянии, прежде чем убрать телефон в карман и медленно обернуться в тот самый момент, когда фигура достигает его. — О, здравствуйте, — раздается голос из где-то из теней. — Я вас не напугал, ведь правда? Ганнибал слегка откидывается на пятки, как обычно хладнокровный и оценивающий. — Не напугали. — Я полагаю, вы не знаете, что происходит? — добавляет голос с ноткой обиды. — Я должен забрать звуковое оборудование: мне сказали быть здесь в десять, а теперь все место оцеплено. Босс всыпет мне по первое число, если я не верну оборудование вовремя. Пока он говорит, тень наконец делает шаг вперед, в полосу лунного света, и превращается в молодого человека: стройного, но с развитой мускулатурой, с угловатым лицом и проницательными глазами, которые жутковато мерцают в сумраке, как мутные свечи. Он одет, кажется, в какой-то комбинезон, и, заметив, что Ганнибал смотрит на него, он проводит языком по губам в жесте, который на первый взгляд кажется неловким, но при этом выглядит хитро и чуть ящероподобно. — Произошел инцидент, — спокойно отвечает Ганнибал. — Вы не сможете попасть в здание сегодня вечером. — Да? А что за инцидент? Я спрашивал тех парней на выходе, но они ничего не говорят. — Нападение, — говорит Ганнибал тем же спокойным голосом. Молодой человек изображает шок: широко открывает глаза, кривит губы тревожной гримасе. — Боже, — говорит он. — Это ужасно. Подумать только — прямо в здании ФБР. Все обычно думают, что это самое безопасное место на земле. — Ганнибал молча смотрит в ответ; молодой человек повторяет все эти выражения лица снова, прежде чем, кажется, ему это наскучивает, и вместо этого он придвигается немного ближе к Ганнибалу. — На кого напали? — добавляет он, и на этот раз в его голосе звучит нотка напряженности. — Боюсь, я не знаю. — Ужасно, — мягко повторяет человек. — Просто ужасно. — Пока он говорит, он засовывает руку в карман и достает маленький шприц, ловко пряча его в ладони, словно фокусник, чтобы Ганнибал не заметил. — Мир иногда бывает таким пропащим, — говорит он, а затем снова проводит языком по губам, словно наслаждаясь вкусом фразы и желая смаковать ее немного дольше. — Да, еще какой пропащий. Хотя вам ли не знать, а, доктор Лектер. Ганнибал поднимает бровь, и молодой человек наклоняет голову по-рептильи, в сочетании с быстрым языком и закатывающимися глазами. — Вы меня не узнаете, да? — говорит он. — Полагаю, вы раньше меня не видели. Впрочем, это неважно, потому что я здесь не для себя, — когда он делает еще шаг вперед, очертания его фигуры становятся яснее: оказывается, его одежда, которая сначала казалась комбинезоном, на самом деле — форма санитара. — Нет, я здесь совсем не для себя. Я пришел найти вас только ради Уилла, — он произносит это имя почти благоговейно, произнося звук «л» как тихое шипящее мурлыканье, и когда он улыбается в последний раз, его маленькие белые зубы блестят в лунном свете. — Можно сказать, что это он меня послал.
Примечания:
узбагойдезь... я до сих пор собой горжусь XDDDD
