Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

У Уилла болит спина. Вообще-то прошло уже несколько часов, и, кажется, это единственное, что он сейчас по-настоящему осознает: не шум и не свет, не вой сирен и не звуки рыданий — просто тупая, ничтожная боль между лопаток, которая в масштабах всего происходящего не должна иметь абсолютно никакого значения. Не то чтобы подобное происходило с ним впервые, и до тех пор, пока он занимается этой работой, определенно происходит и не в последний раз. Этот процесс никогда не перестает завораживать его: то, как ужас очищает восприятие, и в конечном итоге ты сосредотачиваешься на обыденном и монотонном как на способе дистанцироваться от суровой реальности того, что тебе пришлось сделать. И вот он находится посреди бойни и может думать лишь о том, как болит спина. Хотя, если разобраться, болит вообще все. Болят ноги, болит голова, болят колени от долгого стояния на них, и болят глаза от напряжения при вглядывании в пучину беспросветно ужасных вещей. Если бы он мог придумать способ выразиться менее мелодраматичный, то, наверное, сказал бы, что болит душа, только вот это — тот самый тип слезливых сентиментальностей, вырванных прямо со страниц старомодного сборника стихов, а ничего хоть сколько-то поэтического в происходящем нет. «Твоя душа томится недугом естества»… как там дальше? Ой, да в пизду — честно, летело бы оно все к хуям. Он кривится и выпрямляется, почти ожидая, что позвоночник начнет хрустеть и скрипеть, как ржавая петля, а затем тревожно вглядывается в сторону, где собирается группа сотрудников спецназа со своим зловещего вида черным оружием и бронежилетами. — Есть новости о поисках? — спрашивает он у Джека. Вопрос, конечно, бессмысленный, потому что его бы уже поставили в известность, будь эти самые новости, но каким-то образом хрупкая надежда получить желаемый ответ не позволяет ему удержаться от вопроса. — Ничего, — с предсказуемой горечью отвечает Джек. — Совершенно ничего: они перевернули здесь все вверх дном, и нет ни малейшего его следа. Уилл хмурится несколько секунд и начинает беспокойно грызть ноготь на большом пальце. Он уже делал то же самое несколько раз сегодня вечером, и кожа уже болит и кровит от бесконечного скобления зубов… другими словами, просто еще одна вещь, которая начинает болеть. — Как это вообще возможно? — резко говорит он, как будто Джек каким-то образом должен знать. — У него было всего несколько минут форы. Его тон крайне выразителен, брови Джека взлетают на дюйм вверх, когда он это слышит. — Надеюсь, ты не пытаешься уйти в метафизику, — говорит он. — Я улавливаю намек на сарказм? — Нет, не совсем сарказм, — признает Уилл. — Просто… скептицизм. — Он тоже поднимает брови, а потом машет рукой в направлении аудитории. — Подумай об этом, Джек. Что, если он не покидал здание? Вдруг он все еще здесь? — Ты серьезно? — Уилл в ответ хмурится еще сильнее, молчаливо показывая, что он абсолютно серьезен, и Джек шумно втягивает воздух, а потом медленно и со свистом выпускает его сквозь зубы. — Ты хочешь сказать то, о чем я подумал? — Возможно. — Позволь мне уточнить, — отвечает Джек, тщательно выговаривая каждое слово. — Ты хочешь сказать, что, по твоему мнению, Скульптор работает на ФБР? Произнесенное вслух так прямо и бескомпромиссно, это звучит откровенно нелепо, но Уилл стоит на своем и отказывается отступать. — Я думаю, мы не должны сбрасывать эту возможность со счетов, — говорит он упрямо. Джек ловит его взгляд и издает еще один долгий вздох. Понятно, что он не хочет признавать весь ужас подобной возможности — и, без сомнения, уже представляет себе заголовки в газетах — но в то же время его следовательский инстинкт не позволяет просто так отбросить эту теорию. — Мы берем показания у всех, — в конце концов отвечает он. — Процедура ничем не отличалась от той, как если бы комната была полна посторонних людей. Любой, кто не сможет объяснить свое местонахождение, будет подвергнут проверке. — По крайней мере, большинство можно будет легко исключить, — предлагает Уилл, готовый быть более уступчивым теперь, когда очевидно, что Джек воспринимает его всерьез. — Большинство смогут предоставить друг другу алиби. — На несколько секунд хмурость появляется снова: тончайшие, как паутинка, морщинки пролегают между бровями, а на лбу проступает тревожная складка. — Только не Скиннер. Он пошел поговорить с техниками как раз перед тем, как погас свет. — Я уже сам проверил, — отвечает Джек. Позади него криминалисты-фотографы складывают штативы с шумным скрежетом металла, и он раздраженно машет им рукой, чтобы они вели себя тише. — Уборщик подтвердил его историю. — Да, но его не было в комнате, когда погас свет. И мы знаем, что студентку убили раньше, вечером. — Так, остановись, — резко говорит Джек. — Ты сейчас ходишь по тонкому льду, Уилл. Ты знаешь, что можешь высказывать свои мысли мне, но даже не думай повторять это кому-либо еще, если у тебя нет серьезных доказательств. — Уилл раздраженно хмурится, а Джек складывает руки на груди с тем официозным видом, который он всегда принимает, когда хочет показать, что говорит серьезно. — Я знаю, что он тебе не нравится. Для протокола: он и мне не нравится. Но тебе нужно нечто гораздо более весомое, чем неприязнь, прежде чем ты начнешь обвинять его в том, что он Скульптор. Уилл с досадой переминается с ноги на ногу, обижаясь на выговор, хоть и понимает, что Джек в общем-то прав. — Да, — уныло отвечает он. — Я знаю. — Просто следи за языком, — добавляет Джек, хотя говорит не грубо. Протянув руку, он ободряюще хлопает Уилла по плечу. — Ты ведь только вышел из-под ареста, не говори мне, что тебе так понравилось сидеть, что аж вернуться захотелось? Продолжай в том же духе, и на этот раз мне придется вытаскивать тебя за клевету. — Уилл выдавливает бледную улыбку, и Джек, оглянувшись, чтобы убедиться, что рядом никого нет, понижает голос до шепота: — Я проверю его снова, хорошо? Самолично проверю — если это тебя успокоит. — Спасибо. — Не за что, — отвечает Джек, снова повышая голос до нормального уровня. — Во всяком случае сегодня мы узнали еще кое-что о Скульпторе. — А именно? Джек торжественно указывает туда, где мрачный Прайс толкает каталку к двери, склонив голову над ее трагическим грузом, словно носильщик гроба на похоронах. — Он должен быть сильным. — С чего ты взял? — Перетащил тело так быстро, как только вырубил свет. От пожарного выхода до места, где ее нашли, добрых несколько метров. Нужно быть довольно крепким, чтобы справиться. — Не обязательно. Она была крошечной — я бы и сам легко ее донес. — Да брось, — протестует Джек. — Сколько там в ней, сто фунтов? Может быть, сто двадцать? хочешь сказать, что смог бы в полной темноте, окруженный свидетелями, так быстро протащить такой вес, чтобы никто не заметил? — Прямо сейчас — нет. Но контекст заставляет людей быть способными на самые разные вещи, — Уилл на мгновение замолкает, а затем несколько раз моргает. Самые разные вещи… например, убить своего альфу в гостиничном номере, а затем выставить его тело как в Гран-Гиньоле. — Если бы я был в отчаянье и достаточно душевнобольным, то да, — говорит он вслух. — Да, вполне мог бы справиться. И он тоже — и справился. Помни, Джек, все это для него игра. Он под кайфом от адреналина и собственного чувства превосходства. Он в восторге… в экстазе. Он собирается выставить напоказ свой шедевр, и это дает ему колоссальный прилив физических и психологических сил. — Да, понимаю, — соглашается Джек. — Это как те истории о женщинах, которые поднимают машины, чтобы спасти своих детей. — Что-то вроде этого. Адреналин и норадреналин за несколько секунд значительно усиливают работу мышц, а этого времени было вполне достаточно. Конечно, я могу ошибаться — возможно, он и вправду бодибилдер, кто ж его знает. Мы просто не должны сразу исходить из того, что он накачанный. Джек снова кивает и устало проводит рукой по лицу. — Боже, Уилл, ну что это за дело. Стажерка ФБР, зарезанная посреди нашего же здания… Я никогда не видел ничего подобного. Об этом будут писать книги еще много лет, — он делает паузу и кривится. — Об этом и о Чесапикском Потрошителе. — Он совсем не похож на Чесапикского Потрошителя, — резко говорит Уилл. — Потрошитель — это настоящий профессионал. Этот парень просто балуется; я говорил об этом с самого начала. — Ну хоть они не действуют одновременно, — добавляет Джек. — Потрошитель снова затих. Убрал тех двух альф одного за другим, и затем — ничего. Как в воду канул. Уилл уже открывает рот, чтобы ответить, но в кармане у него вдруг пронзительно и настойчиво начинает звонить телефон, словно в разговор пытается вклиниться третий собеседник, и, взглянув вниз, он чувствует знакомое тепло, увидев имя Ганнибала на дисплее. — Привет, — говорит он, позволяя голосу смягчиться по сравнению с предыдущим раздраженным тоном. Джек тут же смотрит с интересом, а Уилл поворачивается спиной и отходит на несколько шагов, чтобы его не могли подслушать. — Как ты? Неожиданно ответа нет: только слабый шелестящий звук, который может быть дрожащим дыхания. А может, и вовсе нет… может, это просто помехи. — Алло? — говорит Уилл немного громче и тверже. — Ты там? Осмотрев экран, он видит, что звонок прервался, и в замешательстве хмурится, как вдруг раздается внезапный звуковой сигнал о приходе смс вместо звонка. Сообщение, когда он открывает его, крайне краткое и по делу: «я ждал так долго». Нет, не ждал, — с нежностью думает Уилл, — прошло ведь меньше двух часов. На самом деле, Прайс может сколько угодно шутить о Джоан Кроуфорд, но сомневаться не приходится: когда речь заходит о том, чтобы быть великолепной королевой драмы, Ганнибал порой способен дать фору кому угодно. И как раз в этот момент телефон снова гудит у Уилла в руке, а на экране высвечивается второе сообщение: «я хочу тебя увидеть». На этот раз Уилл слабо улыбается, вспоминая их предыдущий разговор о поездке на такси и то, как Ганнибал с возмущением рассуждал о невозможности терпения. Быстро он отвечает: «ага, конечно хочешь». «Я знал, что ты поймешь». Уилл оглядывается через плечо и тут же натыкается на непривлекательное зрелище: лицо Джека (Джоан) Кроуфорда морщится, как гофрированное железо, в морщины неодобрения. Повернувшись обратно, он поспешно печатает: «вряд ли сейчас подходящее время и место, тебе не кажется?» «Встреть меня на задней стоянке. Сейчас. Убедись, что никто за тобой не пойдет, нам нужно уединение». С любым другим, решает Уилл, эта фраза сопровождалась бы подмигивающим смайликом. «Я все равно закончу через 30 минут», — отвечает он. — «Через 40 максимум. Потом сможем просто уехать… на такси». «Нет, приходи сейчас. Пожалуйста, Уилл. Всего на несколько минут. Обещаю, ты не пожалеешь». Уилл невольно поднимает брови, не в силах скрыть удивление тому, что Ганнибал настроен настолько пылко, будто рассчитывает, что они начнут трахаться на парковке, как пара подростков. Хотя вряд ли он надеется на это всерьез. Или даже прямо-таки хочет, если на то пошло… в конце концов, это не особо достойно. Тем не менее, Уилл ужаснейше скучал по Ганнибалу весь вечер, и не то чтобы несколько минут утешения и близости могли чем-то навредить — совсем наоборот. Немного приободрившись, он убирает телефон в карман, снова поворачивается и жестом подзывает Джека. — Я выйду на минутку, — беззаботно говорит Уилл, изо всех сил стараясь звучать непринужденно и беспечно. Джек тут же начинает хмуриться, и Уилл не может не задаться вопросом — не в первый раз — Джек бесит его сильнее, когда читает лекции или все-таки когда чрезмерно его опекает. Сказать трудно, хотя, по правде, и то и другое одинаково скверно… вот уж действительно как между херней и хуйней. — Десять минут, — твердо добавляет он. — Я хочу… — пойти целоваться на парковке. О боже, а что вообще говорят в таких случаях? Жаль, что он не курит; перекур тут подошел бы идеально. — Я хочу подышать воздухом, — импровизирует он после небольшой паузы. Джеку это объяснение явно не кажется убедительным, поэтому Уилл внутренне вздыхает и изо всех сил старается изобразить подходяще бледное и подавленное выражение лица Того, Кто Нуждается в Воздухе. — Ну… ладно, — неохотно отвечает Джек. — Но будь осторожен, хорошо? Не заходи в безлюдные места. — Конечно нет. Джек скрещивает руки на груди, незаметно для самого себя переходя в защитнический альфа-режим прямо на глазах Уилла. — Если ты не вернешься через десять минут, — говорит он властно, — я пошлю кого-нибудь за тобой. Джеку, думает Уилл с раздражением, и впрямь стоит быть поосторожнее: такими темпами он рискует окончательно превратиться в самого натурального ворчливого старика. — Хорошо, — говорит он, начиная наматывать шарф. — Вообще нет, забудь, я приду сам. — Да, пап. — Я серьезно, — резко говорит Джек, уже почти готовый погрозить пальцем. — Никуда не уходи. Что, если Скульптор все еще поблизости? Он звучит невероятно зловеще, и его голос полон дурного предчувствия, и при этих словах Уилл ощущает, как первоначальная искра счастья от встречи с Ганнибалом немедленно начинает угасать. — Я знаю, — отвечает он, и в его голосе не остается ни следа оптимизма. — Не нужно напоминать мне об осторожности, Джек. Я и так знаю — лучше многих. В этом и был смысл того фокуса у меня дома. — В чем? — В том, что следующим буду я, — мрачно говорит Уилл. — Что еще он мог означать?

* * *

                     На улице воздух свинцово-серый и ледяной, он пронизывает тонкую куртку Уилла, как только тот переступает порог, и крадет каждую крупицу тепла гораздо быстрее, чем получается ее восполнить. Тьма густая и удушающая, без единой звезды, и когда он автоматически ищет взглядом Ориона и его псов, не видно абсолютно ничего, кроме ровной матовой черноты, будто по небу пролили бутылку чернил. Уилл инстинктивно вздрагивает, засовывает руки в карманы и ускоряет шаг, решительно представляя Ганнибала как источник эмоционального утешения и физического тепла в попытке вернуть себе прежнее хорошее настроение. Ганнибалу ведь не нравится видеть его в состоянии дискомфорта. Он издаст сожалеющий звук, а затем обнимет его… возможно, расстегнет собственное пальто и укутает Уилла в его складках. Картина, встречающая его у входа, предсказуемо хаотична: бурлящая, пенящаяся суета патрульных машин, репортажных фургонов, машин скорой помощи и зевак, чьи лица залиты багрово-желтым светом сирен, словно их подожгли. Атмосфера страха и неотложности малость напоминает Уиллу то, что он представляет себе зоной боевых действий, и он опускает голову, быстро идя мимо, сгорбив плечи и с мрачно решительным выражением лица, стараясь изо всех сил игнорировать выкрики тех, кто, очевидно, узнал его по недолгой славе в новостях как Чесапикского Потрошителя. Со стороны это выглядит довольно убедительно, но внутри он уже чувствует, как сгибается под напором их пристального внимания. Подозрения — моя новая норма, — безрадостно думает Уилл, осознавая, что параноидные взгляды и враждебные шепотки — это нечто, к чему ему придется привыкнуть, пока он остается в ФБР. Тем не менее, оказавшись в задней части здания, он не может отрицать, что как бы неприятно ни было пробиваться через целую стену глазеющих лиц — а это несомненно неприятно — внезапное уединение в сравнении с этим кажется глубоко зловещим. Затем он вспоминает предостережение Джека, и на несколько секунд перед ним возникает образ Скульптора, притаившегося в тени: худого, хищного, все еще сжимающего в ладони лезвие, влажно блестящее в лунном свете и залитое кровью той омеги. Нет, это невозможно, — быстро поправляет себя Уилл, ведь территорию тщательно прочесали. Но теперь, когда эта мысль пришла ему в голову, он не может полностью изгнать ее, и, прежде чем идти дальше, быстро засовывает руку в карман, чтобы обхватить пальцами успокаивающую тяжесть пистолета. Откуда-то издалека доносится жуткий лязгающий звук — ветер гоняет банку по бетону. Уилл вздрагивает; каждый нерв в нем подрагивает и напрягается, а сердце словно раздувается в груди. Затем он глубоко вдыхает, чтобы успокоиться, и, взглянув вниз, с сильным приступом беспокойства осознает, что стоит прямо на остатках граффити. На самом деле, будь освещение поприличнее, можно было бы даже разглядеть контуры… точно на том же месте, где всего несколько дней назад он счищал стекающую алым букву «У» от слова «Убийца». И вот тогда, именно тогда, несмотря на обыск здания, пистолет при себе и все свои усилия, Уилл внезапно обнаруживает, что нервы у него сдают окончательно. — Ганнибал! — резко выкрикивает он. — Ты здесь? Ветер срывает слова у него с губ и уносит в темноту. — Сука, — шипит Уилл сквозь зубы. Он уже собирается крикнуть снова, когда краем глаза замечает нечто, от чего каждый волосок на его затылке встает дыбом… мелькающий силуэт, чей рост и тонкие конечности ясно идентифицируют его как человеческий. Странные, дергающиеся движения придают ему сходство с гигантским насекомым, но когда Уилл резко оборачивается, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, там никого не оказывается. На самом деле там вообще нет никаких признаков жизни — ничего, кроме завывания ветра и унылого лязганья банки — и именно в этот момент Уилл чувствует, как его прежнее беспокойство перерастает в откровенную панику. Конечно, самое простое объяснение — это то, что Ганнибал играет с ним в какую-то игру, только вот нелогично выманивать его наружу посреди места преступления, просто чтобы прятаться в темноте. Но, с другой стороны, кто знает, на что он способен? Это же Ганнибал… он может сделать что угодно. Откуда-то через парковку доносится жуткое бульканье, похожее на смех. Впадая в отчаянную панику все глубже и глубже, Уилл оборачивается в другую сторону, туда, откуда, как ему кажется, доносится этот звук, и снова зовет Ганнибала, прежде чем найти телефон и набрать его номер. Прижав трубку к уху, он понимает, что начинают дрожать руки; но лишь когда он нажимает кнопку, его прежний страх кажется генеральной репетицией перед тем, как ужас наконец накрывает его по-настоящему. Потому что он слышит не голос Ганнибала, на который так надеялся — нет, это лишь отдающий эхом пронзительный гудок, который снова и снова раздается в пустом воздухе с безнадежной, беспомощной уверенностью, что ответить некому. — Ганнибал! — в отчаянии кричит Уилл. — Ты ранен? Где ты! К этому моменту кажется, что он кричит в пустоту, но он все равно зовет еще громче во второй раз, а затем в третий — и есть что-то поистине ужасное в той необузданной агонии, что заставляет его искать ответ, который, он знает, в самом деле нет шансов получить. Словно часть его верит, что если он просто вложит достаточно эмоций, то каким-то образом усилие будет вознаграждено, и тоска по Ганнибалу, высказанная с нужной силой, наконец заставит его появиться. Но единственным ответом остается гудок телефона, так что Уилл отчаянно бросается бежать в ту сторону, к этому моменту почти обезумев от страха, что происходит нечто ужасно дурное. Испуг заставляет сердце колотится быстрее, а ноги — не подворачиваться, и он настолько сосредоточен на поиске Ганнибала, что забывает обо всем остальном, — забывает о тенях и тишине, забывает о Скульпторе — и его внимание сужается так, что он ненадолго теряется в пространстве. Расстояние немалое, но адреналин придает проворство и гибкость, помогающие ему преодолеть его за неестественно короткое время, пока телефон вдруг не умолкает в середине звонка и ночь снова не стихает. Ругаясь сквозь зубы, Уилл стремительно хватает собственный телефон, чтобы перезвонить; разгоряченный и обезумевший, он совершенно не замечает кружащиеся силуэты позади себя, пока один из них наконец не отделяется от остальных и не выпрыгивает из черноты, чтобы обвить рукой его грудь. В течение нескольких лихорадочных мгновений Уилл думает, что рука принадлежит Ганнибалу, но впечатление исчезает почти сразу же, как появилось. Ему даже не нужно видеть этого человека или слышать его голос. Все становится очевидно по запаху, весу у его спины и тому, как он прикасается к нему… так или иначе, он просто знает, что это не Ганнибал. Желание закричать тут же вздымается у него под ребрами, дикое и фатальное, но прежде чем он успевает завопить, чья-то рука зажимает ему рот. — Ни звука, — шипит голос; горячее зловонное дыхание обжигает Уиллу ухо. — Я не причиню вам вреда. По крайней мере… если только вы меня не заставите. Страх и дезориентация ненадолго притупляют чувства, но это все же голос, который Уилл немедленно узнает: жуткий, вкрадчивый и с такой подлой, скользкой ноткой, что Уилл почти ожидает, что этот самый голос оставит склизкий след у него на коже. Но в то же время этот голос вызывает сильные ассоциации, и на несколько мрачных секунд Уилл оказывается уже не на парковке, а снова в затравленном отчаянии тюремной камеры, в тот самый миг, когда этот голос впервые выскользнул из темноты и прошептал: «я был прав насчет вас: я был прав все это время». Затем почти сразу же ощущение исчезает, и что-то внутри Уилла рвется и сдвигается, когда он агрессивно высвобождает голову, чтобы прорычать единственный важный вопрос: — Где Ганнибал? Мэттью Браун — потому что это, конечно же, он — издает влажный сопящий звук прямо Уиллу в ухо и усиливает хватку. — Он разговаривал с вами по телефону, когда я нашел его, — говорит он. — Прямо мне на руку, скажите же? Но все, что я сказал в тех сообщениях, было правдой. Я правда хотел вас увидеть. И я ждал. — Я не буду спрашивать снова, — сквозь зубы выдавливает Уилл, так сильно сжимая челюсти, что трудно говорить. — Где он? — Да все с ним нормально, — отвечает Мэттью. — Я ему не навредил. Он просто… отдыхает. — Он сжимает хватку еще сильнее, и на несколько секунд слышится легкий скрежет его зубов о шею Уилла, пока костлявые пальцы врезаются в его ребра. — Это ваша вина, мистер Грэм. Я же предупреждал вас. Я предупреждал вас держаться подальше от него. — Я знаю, что предупреждал, — бесцветно говорит Уилл. — Дело в том, что я не позволяю альфам пытаться меня контролировать. Следует несколько мгновений тишины, а потом Уилл делает глубокий вдох, собирая все свои силы до последней капли, прежде чем схватить руку, вцепившуюся ему в грудную клетку, и резко вывернуть локтевой сустав. Мэттью ахает от боли, и Уилл использует вес всего тела, пока рука не отскакивает, как дверная петля, и он не выворачивает ее Мэттью за спину, сразу после от души пиная в правое колено. Мэттью немедленно падает, тяжелый и неповоротливый, как мешок с цементом, и Уилл наносит ему еще один удар прямо в ребра, когда тот оказывается на земле. Все заканчивается за секунды, и Уилл ловко наклоняется, хватает Мэттью за подбородок и поворачивает его голову так, чтобы они посмотрели друг другу в лицо. — Считай это усвоенным уроком, мистер Браун, — говорит Уилл очень тихо и напряженно. — В жизни время от времени встречается человек, с которым действительно не стоит связываться. Этот человек — я. А теперь не заставляй меня спрашивать в третий раз. Полнота и эйфория победы невероятно захватывают. Тем не менее, это не меняет факта, что омега, обращающийся с альфой столь неуважительно, — это дело почти неслыханное, и Уилл уже готовится к яростному отпору. Но то, что происходит вместо этого, каким-то образом оказывается еще более тревожным — и не получается подавить волну отвращения, когда он видит влажный блеск зубов в лунном свете и понимает: Мэттью на самом деле улыбается ему. — Как же вы свирепы, мистер Грэм, — тихо говорит он. — Я знал, что вы будете таким. Я знал, что не недооценил вас. В его голосе слышно восхищение — сейчас он альфа, проявляющий гордость за своего омегу. Вообще Ганнибал часто делает то же самое, но если похвала Ганнибала заставляет Уилла чувствовать себя сильным, тон Мэттью выражает то же собственничество, что часто звучало у Эндрю: ощущение, что поведение Уилла — а порой и он сам — имеет значение лишь в том, как это влияет на чувства альфы. — Как я всегда говорил, — добавляет Мэттью со странным приливом серьезности. — Как я твердил вам с самого начала. Вы идеальны для меня, мистер Грэм. Мы идеально подходим друг другу. Я докажу это вам — позвольте же мне доказать. — Откуда-то из темноты его пальцы подбираются и обвиваются вокруг запястья Уилла. — Я покажу вам, где доктор Лектер, но только при одном условии: что вы согласитесь поговорить со мной потом. — Он близко? Мэттью снова улыбается и резко кивает в сторону дальнего конца парковки. — Прямо там, — говорит он. — Совсем недалеко. — Тогда пошли, — рычит Уилл, переполненный мощным приливом облегчения от того, что Ганнибал так близко. На самом деле ему ужасно хочется просто рвануть в темноту и найти его, он понимает, что слишком рискованно поворачивать к Мэттью спиной — на случай, если у того есть оружие. Вместо этого он достает свой пистолет из кармана и молча направляет его Мэттью в лицо — который, что удивительно, не проявляет ни страха, ни гнева при виде оружия и просто продолжает пялиться на Уилла с той же тревожащей ухмылкой. Уилл с отвращением кривится и грубо поднимает Мэттью на ноги, чтобы тот мог идти впереди, пока они не достигают ниши в дальнем конце парковки. По ужасному совпадению это то самое место, где Уилла самого когда-то подстерег Эндрю, и на мгновение его охватывает новый приступ беспокойства, прежде чем он видит нечто, что заставляет его вдохнуть еще резче, чем прежде. Потому что, хотя он едва смел надеяться, что Мэттью говорит правду, вот Ганнибал, точно как обещано: аккуратно приваленный к стене с длинными поджатыми ногами и выглядящий настолько безмятежным и спокойным, что, кажется, просто ждет их прибытия, за исключением того факта, что его глаза закрыты и он кажется полностью лишенным чувств и сознания. На мгновение забыв о Мэттью, Уилл опускается перед ним на колени, чтобы проверить пульс. Он чувствует медленный и ровный ритм под пальцами и тяжело вздыхает от облегчения, после чего осматривает на предмет травм и следом ласково смахивает Ганнибалу волосы со лба. Подняв глаза, он теперь с ненавистью сверлит Мэттью взглядом, не убирая руку с плеча Ганнибала в защитническом жесте. — Ты накачал его седативным? — резко говорит он. — Да, — отвечает Мэттью с явной гордостью. — Цинидрилом. Мы постоянно используем его на альфах в больнице: он их сразу вырубает. Он проснется через час или два, и с ним все будет в порядке, обещаю. Я не планировал причинять ему вред, — он снова делает паузу, затем издает жутко высокий скрежещущий звук, который, как предполагает Уилл, должен звучать как смешок. — Пока что, по крайней мере. Я не дурак, мистер Грэм; я вряд ли стану убивать его посреди парковки ФБР. Нет, нет, нет. Я всего-то хотел доказать свою точку зрения. — Какую? — сквозь стиснутые зубы спрашивает Уилл. — Что вы тратите свое время на второсортных альф вроде него. Посмотрите только, как легко было его устранить, — он делает шаг ближе к Уиллу и протягивает обе руки ладонями вверх с какой-то странной мольбой. — Почему вы меня игнорировали? — говорит он и звучит искренне расстроенным. На самом деле, в его тоне сквозит глубинное стремление — пламенное желание быть как объектом интереса, так и источником товарищества — которое, как бы там ни было, внезапно кажется Уиллу крайне жалким. — Я же говорил вам, говорил еще в больнице: мы принадлежим друг другу. Нам нужно работать в команде. Все стало бы куда лучше, будь мы вместе. — Ты себя вообще слышишь? — рычит Уилл. — Ты спятил. С чего ты взял, что я куда-то с тобой пойду? — Вы ведь так умно подстроили свой побег, — продолжает Мэттью, словно Уилл не говорил. — Ловко вышло. — Я не устраивал «побег», — с презрением бросает Уилл. — Меня отпустили. — Затем он на несколько секунд замолкает, с странным осознанием того, что не может сказать «я не сделал ничего плохого», хотя никто, кроме Мэттью Брауна, и не услышит этой лжи. — Я не Чесапикский Потрошитель, — добавляет он вместо этого. — Мне понравилось, как вы заставили их думать, будто вы невиновны, — отвечает Мэттью, который, кажется, упорно игнорирует все, что говорит Уилл, в пользу того, что ему хочется слышать. В ледяном лунном свете его худое лицо выглядит таким же бледным и выбеленным, как кость, и Уилл знает, что его собственное должно выглядеть так же: два одиноких призрака, противостоящих друг другу. Две потерянные души. — Я бы сам помог вам выбраться, конечно, — с нежностью добавляет Мэттью, — но вы избавили меня от работы. И теперь мы оба здесь, и ничто нас не остановит. Не моргнув, Уилл поднимает пистолет и целится Мэттью прямо в лицо промеж глаз. Конечно, он знает, что отведенные Джеком десять минут почти истекли и он вот-вот появится с подмогой, так же как знает, что нет оправдания для стрельбы в безоружного подозреваемого, который не представляет непосредственной угрозы. Но почему-то все это уже не имеет значения, ведь ярость и отвращение так сильны, что воздух пропитан ими, и Уилл чувствует, как они начинают застилать ему глаза, словно вуаль из алой кисеи, наброшенная на лицо. Я хочу убить тебя, — думает он. И невозможно не ликовать от могущества этой истины, даже если самого утверждения недостаточно, потому что он знает, что просто убить Мэттью будет мало. Он хочет изничтожить его. Он хочет разорвать его в клочья и развеять окровавленные останки по ветру: уничтожить так окончательно, чтобы жаэе не осталось ничего, что можно было бы положить в гроб для оплакивания его семьей. Мэттью Браун делает шаг вперед. Его длинные пальцы тянутся к Уиллу, словно жемчужно-белые пауки, и именно этого жеста — больше чем чего-либо другого — достаточно, чтобы встряхнуть что-то в Уилле и заставить его взять себя в руки. Он пробыл в дереализации всего несколько секунд, полминуты от силы, и все же кажется, будто прошла целая жизнь, прежде что-то сдвигается, и мир перестает быть монохромным и замедленным, превращаясь в скорое, пульсирующее пространство, насыщенное оттенками багряного и пронизанное серебром. Но нечто сдвинувшееся в нем — это не просто «что-то»; и Уилл знает: это было осознанием факта, что прямо сейчас перед ним находится кто-то, посмевший попытаться встать между ним и Ганнибалом, точно так же, как посмел встать Эндрю. А потом он стабилизирует руку, чтобы не дрожала, и стреляет как раз в тот момент, когда Мэттью, пошатнувшись, резко уходит влево и по какому-то счастливому чуду умудряется не схлопотать пулю. Совершенно непоколебимый, Уилл снова заносит руку, когда с дальнего конца парковки доносится топот ног, и его лицо внезапно озаряется светом фонарей. — Уилл! — орет Джек. — Бога ради, что ты творишь? Опусти пистолет! Объятый дикой яростью, Уилл едва его слышит. Джек, кажется, больше не существует, так же как не существует ФБР, или правил, или законов, или последствий, или чего бы то ни было, кроме запаха крови и обещания праведного возмездия. Но что заставляет его замедлиться, — это выражение лица Мэттью. Перемена происходит так быстро, что невозможно не поразиться ей, и Уилл видит, как насмешливая уверенность исчезает, сменяясь страхом и недоверием, пока он с широко раскрытыми глазами и ртом смотрит на что-то прямо у Уилла за плечом. Затем шокирующе внезапно, — так неожиданно, что Уилл с трудом верит в происходящее — к его спине прижимается чье-то тепло, и откуда-то возникает рука, накрывающая его ладонь и переплетающая их пальцы на спусковом крючке. — Да, Уилл, — тихо мурлычет Ганнибал прямо ему на ухо. — Опусти пистолет. — Его голос ясный и сильный, без малейших признаков воздействия препаратов, и, опуская руку Уилла, он касается губами его скулы. — Ты справился так великолепно, возлюбленный. Я горжусь тобой.

* * *

              Путь обратно до дома Ганнибала проходит в такой полной и удушающей тишине, что ее буквально можно резать ножом. Она также начинается лишь спустя много часов после сцены на парковке, хотя Уилл не может сказать точно сколько, потому что все между «сейчас» и «тогда» слилось в калейдоскоп допросов, показаний и обвиняющих взглядов, которые могли длиться как шестьдесят минут, так и шестьсот. Все в той же тишине Ганнибал наконец съезжает с кольцевой, убирает руку с руля и кладет ее на ногу Уилла; Уилл грубо сбрасывает ладонь и отворачивается, пока не прижимается лбом к стеклу, принимаясь наблюдать, как облака проносятся мимо и бьются о луну, словно стая диких зверей, бесконечно кружащаяся вокруг своей жертвы. И снова, будто в сотый раз, он прокручивает сцену в кабинете Джека, представляя ее как фильм, где он и Джек — просто актеры, игравшие копии самих себя. Вообще-то аналогия кажется удачной, потому что все воспоминание имеет болезненный оттенок нереальности, из-за чего он с трудом узнает ту версию себя, что стояла в кабинете Джека на грани того, чтобы разрушить жизнь и карьеру, которые он так упорно строил. Это как прийти на съемочную площадку фильма, который когда-то поглощал тебя целиком, только чтобы обнаружить, что все то время это была не более чем вымышленная изобретательная история. Это актер, играющий Уилла Грэма, сказал бы режиссер; и он был бы малость похож на настоящего, имел те же манеры, но при ближайшем рассмотрении люди удивлялись бы, как вообще могли спутать их двоих. — Ты какого хера удумал там? — спросил Джек, и чувство усталости и разочарования в его голосе в тот момент ранило Уилла гораздо глубже, чем он был готов признать. Он все еще не может этого признать. — Ты же собирался застрелить его, да? — провозгласил Джек в наступившую тишину. — Боже, Уилл. Как ты думаешь, как это будет выглядеть? Уилл рвался воскликнуть, что ему плевать, как это выглядит, но не мог заставить себя произнести эти слова, ведь звучали бы они грубо и по-ребячески. Они даже не были бы правдой, потому что ему не плевать — хотя он и хотел бы, чтобы было плевать. — Да, я знаю, как это выглядит, — наконец ответил он, звуча почти так же уставше, как Джек. — Ужасно. — Затем Джек снова вздохнул, и Уилл не смог удержаться, чтобы не добавить: — Но только потому что я омега. Почему, будь я альфой, никого бы это не волновало? Джек тогда резко вдохнул; прозвучал быстрый, раздраженный свист сквозь зубы. — Что ты хочешь от меня, Уилл? Хочешь, чтобы я выступил против двойных стандартов? Хорошо: это несправедливо, что тебя будут судить строже, потому что ты омега. Несправедливо, что насилие у альфы считается приемлемым, а у омеги — признаком психической проблемы. Вот пожалуйста. Теперь доволен? — Да, — плоским, безразличным тоном ответил Уилл. — В восторге. — Суть в том, что ты не альфа. Да я не уверен, что даже альфе сошло бы с рук то, что ты попытался сделать. Браун стоял в нескольких метрах. Он был безоружен. Не было непосредственной угрозы жизни ни тебе, ни Ганнибалу, а ты все равно попытался его убрать. Ты потерял контроль над собой, Уилл, а для сотрудника правоохранительных органов это недопустимо никогда. Это не было бы правосудием. Это было бы… Уилл тогда взглянул на него, заинтересовавшись, как же Джек это назовет. — Это было бы убийством, — сказал Джек, и Уилл почувствовал странное ощущение завершенности от того, что он все-таки это произнес. Убийство. Слово на «У». — То есть, ради всего святого, — добавил Джек, и на этот раз его голос был пропитан ноткой самоуверенности, звучавшей даже хуже гнева. — А если Браун окажется Скульптором? Неужели ты не думаешь, что семьи жертв заслуживают увидеть его в суде? — Есть какие-то новости по этому поводу? — ответил Уилл; отчасти чтобы отвести жгучий фокус гнева и разочарования Джека от себя, но в основном потому, что он искренне хотел знать. — Он упоминал дело Скульптора? — Он настаивает, что не имеет никакого отношения к смерти стажерки. Уилл отмахнулся от этого, нетерпеливо махнув рукой: — Очевидно, что он будет это твердить. Что там с уликами? — Мы ничего не нашли. — Что, серьезно? На нем ни крови, ни повреждений, полученных при самообороне? Ничего? — На первый взгляд ничего; для судебных экспертиз еще слишком рано. Уилл снова замолчал, ненадолго прокручивая в голове вечер собственной mise en scène с Эндрю и то, как ему тоже удалось избежать компрометирующих улик. — Это не значит, что он вне подозрений. Если он перерезал ей горло сзади, на него бы не попало много крови. И он мог переодеться. — Да, мог бы. Но по его словам, это просто совпадение, что он оказался здесь той же ночью, когда Скульптор нанес удар. — Если это правда, то это охеренно удачное совпадение, — резко сказал Уилл. — Хотя я скажу тебе одно, что точно не было случайностью: он ошивался рядом, потому что знал, что мы с Ганнибалом будем здесь. Он увидел шанс и воспользовался им. — Ну по крайней мере одно неоспоримо, — ответил Джек. — Даже если он лжет о том, что он не Скульптор — а я в этом не уверен — он все равно совершенно не в себе. Это же просто сумасшедший риск. Кто идет на такое посреди территории ФБР? — А разве не так поступают альфы? — ответил Уилл тем же безразличным тоном. — Идут на безумные, одержимые поступки ради омег? — Да, ты ближе к правде, чем думаешь. Он хитрый сукин сын и дал ясно понять, что будет использовать это в своей защите. Его официальная версия заключается в том, что это была драка альф за доминирование из-за омеги, который отбился от рук. — Да бога ради! — Я знаю, — ответил Джек. — Мне очень жаль. — И он действительно звучал так, будто ему жаль; будто он действительно может понять весь этот ужас и унижение. — Я постараюсь добиться обвинения в нападении, но не уверен, что прокатит. Он фактически не причинил Ганнибалу вреда. Конечно, если бы он напал на одного из наших агентов, мы могли бы предъявить ему обвинение в тяжком преступлении, но, скорее всего, все закончится проступком. В этот момент Уилл взял ручку у него со стола и начал вертеть между пальцами, скручивая и вдавливая ее края, представляя, что это шея Мэттью. — Тогда нам нужно продолжать искать улики, связывающие его с убийствами Скульптора, — сухо сказал он. — Не оставить камня на камне. — Разумеется. Но ситуация точно такая же, как и в прошлый раз, когда мы его проверяли — ничего даже отдаленно достаточного для предъявления обвинений, — не успев даже закончить фразу, Джек нахмурился и раздраженно хлопнул рукой по столу. — Для протокола, я отношусь к нему так же, как и ты. Но нельзя отрицать, что, если он действительно Скульптор, он отлично замел следы. — Значит, если ему попадется снисходительный судья за покушение на Ганнибала, его могут выпустить под залог, — рявкнул Уилл. — Вот сучонок. Надо было просто застрелить его, пока был шанс. Даже произнося это, он знал, что зашел слишком далеко, и Джек издал еще один гневный шипящий вздох, оборачиваясь к нему с едва скрытым нетерпением. — Сделаю вид, что не слышал этого, — отрезал он. — Послушай, Уилл, я понимаю, ты расстроен, но по-моему ты даже не осознаешь, насколько усложняешь себе жизнь. Люди уже смотрят на тебя по-другому после ареста, а теперь ты еще и выкидываешь такой фортель? И да, ты прав насчет предвзятости и предубеждений в отношении омег, но ты только что сам вручил таким, как Скиннер и Кейд Пернелл, огромную дубину, чтобы тебя ею бить. Будь вы с Ганнибалом связаны узами, все могло быть иначе, но ты месяцами настаивал, что между вами ничего нет. Что людям думать? Уилл наконец снова поднял взгляд; бледный и бесстрастный он глядел Джеку прямо в глаза. — Они подумают, что я неуравновешенный, — сказал он, прозвучав очень отдаленно даже для самого себя. — Подумают, что я опасен для окружающих и для себя. Как они всегда и думали. Сидя в машине Уилл теперь еще крепче зажмуривает глаза. На самом деле он, пожалуй, был бы и не прочь остаться в таком состоянии — парящим, свободно падающим и ничего не осознающим — но ощущение остановки машины подсказывает, что они прибыли домой и наконец пришло время открыть глаза и как-то начать разговор, который он даже не знает, как завести. Продолжая игнорировать Ганнибала, он с силой захлопывает за собой дверцу машины, проходит в дом и шагает в гостиную, где швыряет пальто на стул, делает несколько вдохов, чтобы успокоиться, и наконец резко поворачивается. На несколько секунд комната кажется пустой, и он уже открывает рот, чтобы позвать Ганнибала, как замечает движение в углу и понимает, что тот стоял там все это время: наблюдал и ждал в темноте с такой жутко бесшумной скрытностью, что Уилл даже не осознавал его присутствия. Очертания его силуэта выглядят рваными среди других теней, и его лицо настолько скрыто во мраке, так что Уилл видит только его глаза и то, как они сверкают в темноте, словно две холодные, кремниевые звезды. — Я даже не знаю, что тебе сказать, — наконец выдавливает из себя Уилл. Даже в разгар злости и обиды его пронзает ощущение, что это донельзя жалкое начало, учитывая, что у него была вся дорога, чтобы обдумать слова, но, надо полагать, разговор (ссора? расставание?) все-таки должен с чего-то начаться. — Просто господи. Во что ты вообще играл? — «Игра» вряд ли верное слово, — отвечает Ганнибал, и Уилл невольно напрягается от того, насколько ровным и угрожающим звучит его голос. — Оно подразумевает удовольствие; развлечение в противовес практической цели. Впервые до Уилла наконец доходит, что он видит перед собой версию гнева Ганнибала — и причина гнева в том, что, по его ощущениям, Уилл его отвергает. На самом деле эта перемена в атмосфере длится всего несколько секунд — всего несколько ударов сердца — но этого достаточно, чтобы почувствовать, как что-то изменилось, и что Уилл теперь разговаривает с совершенно другим человеком: с кем-то, чья топография напоминает лунный ландшафт, кто холоден, любопытен, безличен и лишен обычных человеческих реакций или сдержанности. Но миг проходит, впечатление рассеивается, и снова перед ним оказывается просто Ганнибал: с прямой спиной и каменным лицом, стоящий в гостиной с руками, сцепленными за спиной, как в любой обычный вечер. И все же Уилл до сих пор чувствует, как кожу покалывает от невысказанного ощущения угрозы, но с огромным усилием воли он сохраняет лицо невозмутимым и не позволяет страху проявиться. — Он вообще тебя не накачивал, да? — бросает он теперь, снова охваченный злостью за столь изощренную ложь. — Ты все это время притворялся. Глаза Ганнибала продолжают сверкать, отражая свет стальными искрами, начиная выглядеть откровенно зловеще. По-прежнему звезды, но не романтические космические светила, а холодные и мертвые. На самом деле они напоминают Уиллу тот документальный фильм, который он однажды видел о печально известных белых карликах: сверхновых-каннибалах, доживающих свой век во мраке космоса и пожирающих несчастные звезды вокруг себя, оказавшиеся слишком близко. Плотоядные звезды. Наблюдая за ним, Ганнибал снова скользит взглядом по его лицу, очень медленно и оценивающе, и его глаза вновь ловят лунный свет и, кажется, вспыхивают. — Отчасти, — произносит он, и на этот раз тлеющий тон его голоса в такой насыщенной тишине заставляет Уилла заметно вздрогнуть. — Зачем? Я не понимаю. Зачем ты это сделал? — Потому что определенная последовательность событий уже приведена в движение. Я не устраивал появление Мэттью Брауна — он сам сделал свой выбор. Естественно, я предпочел этим воспользоваться. — Ты понимаешь, что я, скорее всего, потеряю работу из-за тебя? — отвечает Уилл почти с рычанием. — Я чуть не застрелил безоружного подозреваемого на глазах у половины ФБР, — он слышит, как его голос начинает срываться, и пусть он ненавидит, насколько истерично звучит, чувство обиды и предательства слишком сильно, чтобы заставить себя унять его. — Может, мне же лучше будет ее потерять, — добавляет он со смешком, одновременно горьким и безрадостным. — Даже если меня не уволят, моя жизнь с этого момента станет невыносимой. Я уже никогда не отмоюсь от репутации жестокого, неуравновешенного омеги. Единственный ответ Ганнибала — пристальный взгляд этих его сверкающих глаз, и Уилл испытывает внезапное, мощное ощущение, что, если Ганнибал начнет усмехаться, улыбаться, или делать хоть что-либо, выражающее насмешку или удовольствие, то он вряд ли сдержится и просто кинется вперед, чтобы врезать ему кулаком в лицо. Но Ганнибал не делает ничего из перечисленного; просто продолжает наблюдать за ним в напряженном, неумолимом и непоколебимом молчании. — Я не заставлял тебя делать ничего, — наконец отвечает он, и в его голосе мелькает оживление, которое Уилл не может до конца истолковать. — Никакого понуждения — никакого насилия любого рода. Решение попытаться убить его было полностью твоим. — Нет, — дико отвечает Уилл, не в силах этого признать. — Я бы никогда этого не сделал, если бы знал, что ты в безопасности, — он содрогается на вдохе, не в силах остановить легкую дрожь, которая угрожает проникнуть в его голос. — Я сделал это ради тебя. — Ганнибал поднимает бровь, и Уилл делает второй, более глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. — А если бы Джек не пришел? Ты остановил бы меня? Впервые Ганнибал не выдерживает многозначительной паузы перед ответом и вместо этого делает шаг к Уиллу, пока они не оказываются почти достаточно близко, чтобы коснуться друг друга. — Разумеется, — говорит он четко. — Ведь вся твоя темная энергия была бы потрачена на такого как Мэттью Браун. Я вряд ли позволил бы тебе растрачивать ее на него, когда тебя могли бы за это наказать. Нет, мне было интересно посмотреть, как далеко ты зайдешь. И ты зашел, правда ведь, Уилл? Зашел так далеко, прекрасно — и дошел бы до самого конца. — Заведи меня и смотри, что будет, — говорит Уилл плоским, безэмоциональным голосом. — Надеюсь, теперь ты счастлив? — Так уж вышло, что да, — Губы Ганнибала изгибаются в легкой улыбке, и на несколько секунд его глаза, кажется, сверкают еще интенсивнее. — Что касается той сцены с Мэттью Брауном, я чрезвычайно счастлив. — Что это вообще значит? С хера ли ты счастлив? — Потому что ты смог принять себя, — тихо говорит Ганнибал. — Видишь, каким сильным и решительным ты был? Все именно так, как я тебе всегда говорил: тебе нужно было перестать думать как жертва и начать думать как хищник. Потому что ты хищник, Уилл, как бы ни любил этого отрицать. Уилл тут же вздрагивает, и легкая улыбка Ганнибала становится чуть шире, когда он делает еще один шаг вперед: хищный и крадущийся, все время приближаясь. — Да, я знаю, тебе трудно это признать, — говорит он. — Но что такое хищник, в конце концов? Это всего лишь нечто, чей инстинкт — охотиться на другого. Хищничество может быть частью твоей природы и характера, но только ты выбираешь, потворствовать ли ему. — Херня, — резко бросает Уилл. — Этот выбор был полностью искусственным. Я думал, что твоей жизни грозит опасность. — Нет, не только моей, — отвечает Ганнибал с той же жуткой невозмутимостью. — Ты беспокоился и о собственной жизни. Та убийственная энергия по отношению к Мэттью Брауну вызвана не просто его поступками, но тем, что он собой представляет. Именно поэтому в больнице ты так яростно отреагировал на него: ты возмущен тем, как он принял тьму в тебе. Ты боишься ее, правда, Уилл? Ты хочешь уничтожить ту заразу в нем, что находит отклик в тебе самом. Неоспоримая истинность — и тот факт, что Ганнибал не только увидел ее, но и дал ей имя — настолько шокирующе обнажена, что на несколько секунд Уилл чувствует себя так, будто ему только что дали пощечину. На самом деле от этого ощущения не получается ни двигаться, ни говорить, и Ганнибал пользуется возникшим напряженным молчанием, чтобы подкрасться еще сильнее и взять голову Уилла обеими ладонями, прежде чем развернуть ее так, чтобы они оказались лицом к зеркалу на противоположной стене. Дыхание Уилла срывается на сдавленный вздох, полугневный-полуиспуганный, и хотя он почти сразу же высвобождается, глаза все-таки не отводит. — Твое Темное Отражение, — ласково говорит Ганнибал. — Почему ты отрекаешься от него, Уилл? Оно нужно тебе. Оно берет бездушное и порочное и превращает в образы роковой красоты, — произнося это, он медленно начинает перемещаться, пока не оказывается прижатым к спине Уилла, и его отражение прямо смотрит на Уилла в зеркале. — Ты знаешь, что не можешь дальше отрицать свою истинную природу. Зарывай ее сколько угодно, но все, что тебе удастся, — это похоронить ее заживо: закопать, кричащую, в неглубокой могиле. И ты знаешь, что произойдет потом, верно ведь? Что случится, если ты продолжишь отвергать ее? — Что? — напряженно спрашивает Уилл, хотя уже знает ответ. По другую сторону зеркала глаза Ганнибала встречаются с его глазами. — Ты останешься именно таким, каким был, когда я встретил тебя впервые, — говорит он так спокойно и ясно, что это простое утверждение каким-то образом шокирует Уилла и заставляет замолчать гораздо эффективнее, чем заставила бы сложная метафора. — Парящим на грани полного и абсолютного отчаяния. А затем… ты сломаешься. За время этой речи Уилл стал крайне бледным, и теперь невозможно снова не вздрогнуть, когда слова Ганнибала из больницы начинают прокручиваться у него в голове: «знаешь, что делает меня таким хорошим терапевтом? То, что я умею распознавать желания человека. А затем — помогать ему следовать этим желаниям». Та долгая лекция через решетку о том, как человек может стать самореализованным только когда повинуется своим инстинктам и как их подавление является одним из «страшнейших актов насилия, какое только можно над собой совершить». Как принятие своей чистейшей природы терапевтично, даже если процесс поначалу болезненный и пугающий. Даже если он мучителен… даже если кажется, что вот-вот доведет до предела. — Хватит, — резко говорит Уилл. — Я не могу. Не сейчас. — Нет? — Нет, — на этот раз его голос звучит гораздо более жестко, и, чтобы доказать это, он хватает Ганнибала за запястье и предупреждающе дергает. — Я хочу, чтобы ты остановился. — Тогда я остановлюсь, — отвечает Ганнибал, все еще глядя на отражение Уилла в зеркале. — У нас ведь есть время в будущем — все время, которое нам нужно. Уилл безмолвно кивает и делает вдох, который оказывается дрожащим на выдохе, пока он ищет тему менее опасную, чем эта. — Я все равно рад, что ты в безопасности, — наконец удается ему сказать, и снова ему приходится прилагать усилия, чтобы голос не дрожал. — Когда я думал, что с тобой что-то случилось, я… да. — Я бы не позволил ничему случиться, — мурлыкает Ганнибал, касаясь губами виска Уилла. — Я никогда не уйду туда, куда не могу взять тебя с собой. Услышав это, Уилл ловит его взгляд в зеркале и слабо улыбается, прежде чем прочистить горло. — Так как ты вообще узнал, что это он? — добавляет он гораздо более спокойным тоном. — Ты никогда не видел его до сегодняшнего вечера. — Теплое давление на груди заставляет его осознать, что Ганнибал в какой-то момент обнял его — и пусть он чувствует, что, наверное, следует попытаться высвободиться, желание остаться в его руках почему-то гораздо сильнее. — Я понял это довольно быстро. В конце концов, ты проявил дальновидность, предупредив меня о нем. — Но как тебе удалось? — Я просто поговорил с ним, — отвечает Ганнибал с мрачной улыбкой. — Его мотивы были совершенно очевидны; все, что мне нужно было сделать, это найти способ заставить их дополнять мои собственные. К счастью, меня не заботило показаться уязвимым ради этого. — Но ты не был по-настоящему уязвим, да? — отвечает Уилл со вспышкой раздражения. — Ты все это время притворялся. — Скажем так, я был в невыгодном положении. Помнишь наш разговор ранее вечером? Я говорил тебе, что вижу в тебе равного. Я не считаю тебя слабее или менее способным, чем я сам, и Мэттью Браун предоставил удобную возможность продемонстрировать это. — Я видел его лицо, когда ты встал, — добавляет Уилл, не в силах подавить чувство удовлетворения при воспоминании об этом. — Он был искренне шокирован. Он реально думал, что сумел тебя усыпить. — Думал, — спокойно соглашается Ганнибал, — потому что именно так я и хотел, чтобы он думал. Добиться этого было крайне просто: всего лишь повернуть руку, чтобы он гарантированно промахнулся мимо вены. Учитывая его род занятий, можно было с уверенностью предположить, что он использует психиатрическое снотворное, а Цинидрил в значительной степени неэффективен при подкожной инъекции. — Это было охрененно рискованно. — Вовсе нет, — отвечает Ганнибал. — Это был просчитанный маневр, в котором учтены все переменные. И он сработал идеально. Уилл закатывает глаза и протягивает руку, чтобы оттянуть рукав рубашки Ганнибала и осмотреть его предплечье. — Все в порядке, — говорит Ганнибал, когда Уилл издает сожалеющий звук при виде ярко распухшего синяка. — Будь уверен, со мной случалось и похуже. — Ты проследишь за ним, правда? Может начаться воспаление. — Я прослежу. Очень внимательно, естественно. Уилл кивает и вздыхает, борясь с внезапным искушением откинуть голову на плечо Ганнибала. — Я говорил с Джеком, — с горечью добавляет он. — Если Мэттью Браун и есть Скульптор, то никто не может этого доказать. Плюс он почти наверняка выйдет сухим из воды за то, что сделал сегодня вечером. Он вскоре может оказаться на свободе под залог. — Да, действительно, — без паузы отвечает Ганнибал. — И ты будешь ждать его, не так ли? Уилл упрямо отказывается отвечать, поэтому Ганнибал лишь улыбается про себя, а затем поднимает руки и начинает массировать его плечи, вдавливая большие пальцы в напряженные мышцы и время от времени останавливаясь, чтобы коснуться губами его шеи сбоку. Ощущение мгновенно становится опьяняющим, и Уилл обнаруживает, что прижимается спиной к Ганнибалу, даже не вполне осознавая это. Затем он снова вздыхает, ощущая знакомый конфликт: возмущение тем, как Ганнибал может так легко проникать в его сознание, смешанное с лелеянием нового ощущения того, что кто-то способен его понять. Это похоже на рассечение пополам — словно его аккуратно препарируют на правильное и неправильное — и в мыслях всплывают образы скальпелей, на лезвиях которых поблескивают самые его сокровенные мысли, словно кровь. Голова начинает пульсировать в унисон, и Уилл вновь ощущает, как пот собирается у затылка и линии роста волос, и как беспомощно бьется в груди сердце. — Это проблема свободы выбора, любовь моя, — тихо добавляет Ганнибал. — Ты не можешь отрицать свой хищнический инстинкт; это дар природы и темперамента. Все, что ты можешь, — это выбрать: принять его или нет. Отнять жизнь или спасти ее, Уилл: вот выбор, который ты совершаешь. Ты знаешь это каждый раз, когда едешь на свои места преступления. — Это не «мои» места преступления, — резко говорит Уилл. — Я знаю, — мурлычет Ганнибал, начиная скользить рукой вниз по передней части рубашки Уилла. — Они лишь кажутся тебе таковыми — и с каждым разом это понемногу разрушает тебя. Ты приносишь в жертву свое чувствительное юное «я» во имя праведности, но все время ведешь столь благую борьбу столь дурными инструментами. Ты видишь свое мышление дефектным, да? Дисфункциональным — даже чудовищным — и оправдываемым лишь своей эффективностью. — Я знаю, — оцепенело говорит Уилл. — Я знаю, знаю. — И все же ты охотно приносишь его в жертву Джеку Кроуфорду всякий раз, когда он просит. Это твоя страсть, не так ли, Уилл. Но знал ли ты, что изначально означал термин «страсть»? Он означал страдание. Именно поэтому ученые говорили о Страстях Христовых и страстях святых: трансцендентность и откровение через силу собственных страданий, — Ганнибал делает паузу на несколько секунд, а затем приникает лицом к шее Уилла и глубоко вдыхает, словно вдыхая его самого. — Хочешь услышать, в чем моя страсть? Сказать тебе? Говоря это, он скользит рукой чуть ниже, и Уилл издает тихий стон, закрывая глаза. — Да, — говорит он, слегка задыхаясь. — Ты, — мурлычет Ганнибал тоном, пугающим своей напористостью. Но этот голос по-прежнему странно прекрасен, — смутно размышляет Уилл. Хриплый, медленный и ласковый… даже сейчас. Даже когда наполнен угрозой. Даже когда он вот-вот расскажет ему вещи, которые он не уверен, что готов услышать. — Моя страсть — видеть, как ты занимаешь свое законное место над всеми этими претендентами, всеми этими Скульпторами и Мэттью Браунами, и предстаешь истинным хищником. На несколько секунд он снова замолкает: безмятежно глядя и безмолвствуя, пока его глаза в зеркале ловят лунный свет несомненно жутким образом. Будто он светится изнутри — свеча, установленная прямо в черепе, подобно средневековым реликвиям — и Уилл вглядывается в мрак этого сияния широко раскрытыми глазами, слегка приоткрыв губы. Один вдох и один выдох, — думает Уилл почти безумно. — Вся хитрость в том, чтобы продолжать дышать. — Конечно, предполагается, что альфы — это высшие хищники, — добавляет Ганнибал тем же низким голосом. — Я уверен, ты и сам знал, правда? Это означает, что мы находимся на пике иерархии Природы. На вершине так называемой пищевой цепи. — Едва заметно улыбаясь, он начинает скользить губами по краю уха Уилла. — Так на вершине пищевой цепи находятся альфы, но над всеми альфами стою я. Я, возлюбленный… а теперь и ты. От этих слов Уилл полностью замирает в объятиях Ганнибала, прежде чем внезапно ожить и резко развернуться. Он выглядит раскрасневшимся и диким, с глазами, сверкающими в темноте так же яростно, как и у Ганнибала; несколько секунд они просто смотрят друг на друга, а потом Уилл бросается вперед, и их лица сталкиваются в голодном, страстном скольжении губ, языков и теплого дыхания. Уилл остро осознает, какие звуки он издает — отрывистые низкие вздохи и высокие хриплые стоны — но тихим быть просто не получается, потому что все его тело пронзено ощущениями. Кажется, будто кожа искрится электричеством от такого сильного желания, становится понятно, как Ганнибал получает такую чувственную страсть от еды, потому что язык вполне соответствует: голод, жажда, поглощение, аппетит. На самом деле, всплеск гормонов и химии в мозгу захватывает дух и совершенно подавляет своей мощью. Это как электрическое напряжение. Как нечто свирепое и живое — как третий человек в комнате. Пока Уилл стонет Ганнибалу в губы, Ганнибал обнимает его за спину и тянет его голову вниз за волосы; оба они полностью синхронизированы в одной и той же взаимной жажде и настойчивости. Это словно быть опустошенным, и Уилл не может не захныкать от едва сдерживаемой свирепости, лежащей в основе прикосновений Ганнибала: желание и тоска, с обещанием зверства, скрытого под самой поверхностью. Во всем этом есть неистовая, раскаленная добела беспощадность, злонамеренная и в то же время восхитительная, и захватывающая и ужасающая одновременно; и этого достаточно, чтобы Уилл ненадолго отстранился, провел зубами по коже Ганнибала и прорычал: — Если когда-нибудь снова выкинешь такой трюк, как сегодня, я устрою тебе ад. Ты понимаешь? Если посмеешь сделать со мной это снова… Ганнибал в ответ издает низкий рычащий звук, а затем подхватывает Уилла на руки, чтобы тот мог обвить его талию ногами и начать потираться бедрами. Когда они разворачиваются, Уилл ударяется спиной о стену — голову же от удара Ганнибал прикрывает рукой — и раздается безошибочный звук падения чего-то и разбивающегося стекла; Уилл чувствует, что сам вот-вот разобьется и каждый его осколок поймает свет на пути вниз. Он беспомощно выгибается навстречу Ганнибалу, лихорадочно цепляясь за его плечи и извиваясь в его объятиях; когда они отрываются друг от друга на несколько секунд, чтобы перевести дыхание, Уилл слышит, как задыхается: — О да… да, — отчаянным, настойчивым голосом, который сам не до конца узнает. Когда их губы снова сливаются, Уилл ощущает острый металлический вкус крови там, где губой задел зубы Ганнибала, и он хочет обратить на это внимание, но не может, потому что, о боже, он умирает от желания — отчаянного и сводящего с ума желания — даже если оно пугает своей силой. Даже если оно первобытное. Слишком примитивное: тот вид бездумного томления, что ввергает омег в течку, когда чувства и рассудок отступают перед ненасытной потребностью быть присвоенным, поглощенным и принадлежащим. И осознание этого тревожит… но все же не настолько сильно, чтобы заставить его захотеть остановиться. К тому моменту уже совершенно ясно, что до спальни они точно не доберутся, и Ганнибал делает лишь несколько шагов к двери, прежде чем передумать и скинуть Уилла на ковер у камина. Уилл громко охает, приземляясь, и поднимает взгляд на лицо Ганнибала, пытаясь безуспешно отдышаться и готовясь к чему-то грубому и агрессивному, ведь они только что нападали друг на друга. Но в итоге Ганнибал целует его очень медленно и нежно, а затем проводит много-много времени, лаская его лицо и тело и шепча его имя, и Уилл чувствует, как становится мягким и податливым безо всякой попытки сопротивляться. На самом деле он знает, что его внезапная покорность должна настораживать — знает, что должен противиться ей. После всего, что Ганнибал натворил, Уилл должен натянуть одежду, выйти из дома и захлопнуть дверь, не оглядываясь. Это были бы рациональные, разумные действия, но почему-то ему ни разу серьезно не приходит в голову сделать что-либо из этого — ни одно из этих разумных, рациональных действий. Это полная неспособность заменить эмоции рассудком, и она напоминает ему их разговор нескольких недельной давности о том, как логика почти всегда проигрывает пылу инстинкта и ощущений… просто еще одна жертва в битве «разум vs сердце». Так что вместо этого Уилл смотрит на склонившееся над ним лицо Ганнибала, обмениваясь с ним признанием и тихой признательностью, пока Ганнибал одной рукой бережно придерживает его щеку, а другой водит большим пальцем по его нижней губе: мягко притягивая его вперед, чтобы он мог вздохнуть ему в губы, пока их языки скользят навстречу друг другу, а Ганнибал раздвигает его ноги. На этот раз они занимаются любовью куда медленнее, чем прежде — процесс полон томления и нежности, просто тихое движение навстречу друг другу и взгляд глаза в глаза — но Уилл все равно чувствует, как его переполняют нахлынувшие чувства, будто в нем столько ощущений, что их попросту некуда деть. Кажется, здесь подходит слово «магнетизм»: неодолимая сила, что притягивает или отталкивает как дар природы, у которой нет выбора и нет контроля, потому что она просто есть. — Ганнибал? — очень тихо произносит он. — Да, любовь моя. — Так хорошо. — Я знаю, — так же тихо отвечает Ганнибал. Наклонившись, он касается губами лба Уилла. — Мне тоже. — Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста… ты мне нужен. — Я не собираюсь останавливаться, — шепчет Ганнибал. — Ты прекрасен вот таким. — Он нежно потирается кончиком носа о челюсть Уилла, а затем отодвигается на несколько дюймов, чтобы провести ладонью по его животу. — Думаю, тебе может стать еще лучше. Можешь немного приподняться? Я хочу, чтобы ты был под другим углом — тебе понравится, я обещаю. Вот так. Хороший мальчик. — Ох, — тихо говорит Уилл, когда Ганнибал снова входит в него. — О да… да. Затем он обвивает ногами спину Ганнибала и цепляется за него, пока Ганнибал снова наклоняется над ним, чтобы взять его за руку. Их грудные клетки прижаты друг к другу, а сердца бьются в унисон; эта близость успокаивает Уилла, но все же не может остановить прерывистые вздохи, которые он не в силах сдержать, или расширяющиеся от шока глаза, шока перед накатом беспомощной, безнадежной преданности. Потому что он знает: он — добровольный мученик этой преданности, жертва на костре любви, и он сгорает от столь сильных чувств, будучи защищенным лишь хрупким человеческим телом, которое должно вмещать и поддерживать их. Это как свободное плаванье, падение, как беспомощное барахтанье в пустоте… потому что эта запретная любовь может стать его погибелью, и его ужасает, что он не в силах заставить себя беспокоиться об этом. — Уилл, — мурлычет Ганнибал. — Возлюбленный. — Его пальцы, скользящие по лицу Уилла, легки, как паутинка, нежны, как перья. — Все хорошо. Не бойся. Я не хочу причинять тебе боль — я лишь хочу познать тебя. Уилл тихо стонет, и Ганнибал издает успокаивающий звук; его слова звучат странно ритмично и гипнотично, пока он плавно двигает бедрами, заставляя Уилла беспомощно задыхаться и цепляться за его руку. — Я лишь хочу, чтобы ты понял, как ты прекрасен, — добавляет он тем же низким голосом. — Как уникален. Великолепен, уникален и неприступен — вот чего я всегда желал для тебя. Для тебя, Уилл. Это всегда был лишь ты. Я не отпущу тебя. — На несколько секунд это звучит скорее зловеще, чем утешительно, но Уиллу плевать… плевать абсолютно на все. — Я убью, лишь бы ты был рядом, — добавляет Ганнибал, проводя пальцами по его скуле; Уилл издает низкий стон, напрягается, вздрагивает и начинает кончать, впиваясь зубами в плечо Ганнибала так сильно, что чувствует вкус крови. — Mylimasis, — шепчет Ганнибал тихо и пронзительно. — Нет ничего, чего я не сделал бы. Уилл в ответ издает тихий мяучащий звук и прячет лицо в шее Ганнибала. — О боже. Я тоже. Ты же знаешь, я бы тоже… ты знаешь… — Знаю, — говорит Ганнибал. Он делает еще один сильный толчок и ахает, прижимаясь к коже Уилла, крепче переплетая их пальцы, когда Уилл выгибает спину и приподнимает бедра, отчаянно стараясь принять его как можно глубже. — Ты мой, Уилл — ты принадлежишь мне. Ты принадлежишь мне, и ты — всё. — Всё, — дико повторяет Уилл. — Ты тоже… навсегда. К своему ужасу, он чувствует, как по лицу начинают катиться слезы; так много слез, скользящих по скулам и пропитывающих волосы, и, хотя его лицо остается неподвижным и он фактически не плачет, остановить их кажется невозможным. Ганнибал снова издает успокаивающий звук, а затем нежно собирает языком дорожки слез, и Уилл просто лежит совершенно неподвижно, не пытаясь ни задаться вопросом, ни понять, почему это происходит. Фактически, все, что он теперь осознает по-настоящему, — это захватывающее дух счастье, пронзенное мощной стрелой горя, смешанное с ощущением, что тот человек, которым он считал себя — и, возможно, даже хотел быть — ускользает все дальше, пока Темное Отражение берет верх. Я потерял себя, — беспомощно думает Уилл. — Я даже не знаю, как это случилось… куда же я пропал? А потом Ганнибал снова целует его, и Уилл отвечает на поцелуй с каким-то безумным отчаянием, пока смысл их предыдущего разговора бешено проносится в его сознании: о самопознании, самопринятии и о том, что «страсть» означает боль… обретение экстаза и откровения через собственные страдания.

* * *

              После этого Ганнибал садится, опираясь спиной о диван, и притягивает Уилла к своей груди, обвивая его обеими руками. — Слишком сильно, — ворчит Уилл. — Ты меня раздавишь. — Но все равно кладет голову на плечо Ганнибала, не пытаясь отстраниться, пока Ганнибал целует его в висок и запускает пальцы в его волосы. Уилл, на самом деле, прекрасно осознает, что ему сейчас дарят ласку, и хотя это классический альфа-жест, который обычно раздражал бы его, он обнаруживает, что теперь ему в общем-то все равно. — Ты снова трогаешь мою голову, — говорит он вместо этого сонно. — Почему ты всегда трогаешь мою голову? — Разве? — Да, трогаешь — и притом постоянно. — Интересно, — отвечает Ганнибал. — Я не отдавал себе в этом полного отчета. Полагаю, потому, что в голове обитает твой разум. Такой прекрасно хитроумный разум, Уилл — как яростно и ярко он горит. Твоя эмпатия берет начало здесь, твое воображение — тоже. И оба они по-своему искусство. — Ой, помолчи ты, — говорит Уилл, игриво покусывая Ганнибала за руку. — Все не так. — Все именно так, — Ганнибал едва заметно улыбается и начинает водить пальцем по лбу Уилла. — И почему бы им не быть? В конце концов, существует так много различных видов и методов искусства: живопись, поэзия, скульптура, еда… так много способов взглянуть на вещи с точки зрения художника. Или даже, можно сказать, поглотить ее, — Ганнибал делает паузу, и его легкая улыбка становится чуть шире. — Поглотить. Да, пожалуй, можно сказать и так. Но, по правде говоря, я подозреваю, что тебе, Уилл Грэм, суждено стать моим величайшим шедевром. Твоя эмпатия, например: она мне очень нравится. Конечно, у меня в целом отсутствует эмпатия, и все же я обнаруживаю, что хочу исправить это, чтобы понимать тебя лучше. — Ой ли? — скептически спрашивает Уилл. Он ненадолго закрывает глаза, пытаясь представить это: его собственный неуравновешенный избыток человечности — эмпатичный и обладающий воображением до тревожно дисфункциональной степени — и то, как он часто кажется поглощенным непостижимой способностью Ганнибала одновременно скрывать и демонстрировать свой собственный моральный вакуум. — Да, — отвечает Ганнибал. — Моя неспособность к эмпатии препятствует моим отношениям с тобой; следовательно, я пытаюсь улучшить эту свою способность. — Да уж… насчет этого, — бубнит Уилл, внезапно чувствуя неловкость при воспоминании о своих недавних слезах. — Прости за мое поведение до этого. Это было глупо. У меня в тот момент просто была перегрузка. Ганнибал тут же убирает руку с его волос и вместо этого мягко прикладывает ладонь к его губам. — Не кори себя, — говорит он. — Я ненавижу видеть, как ты себя ругаешь. Твои эмоции совершенно приемлемы такими, какие они есть, тебе не нужно извиняться за них. — Уилл кивает и вздыхает, а Ганнибал снова поднимает руку и приглаживает его волосы, чтобы они не лезли ему в глаза. — Ты не убежден, правда? — добавляет он ласковее. — Нет. — Хочешь рассказать мне об этом? — Наверное, — говорит Уилл так тихо, что Ганнибалу приходится наклониться к нему, чтобы расслышать. — Речь о том, что случилось сегодня вечером. — Да, я так и подумал. Полагаю, тебя тревожит то, что тебе пришлось осознать? Уилл снова кивает, а затем делает прерывистый вдох. — Ты прав, — наконец говорит он. — Я бы убил его. Я бы убил его не задумываясь; и не потому, что был вынужден, а потому, что хотел. — Да, — просто говорит Ганнибал. — Я знал, что ты убил бы. — Эти порывы во мне, — добавляет Уилл с внезапным приступом отчаяния. — Я чувствую… я чувствую, как они разрушат мою жизнь. Будто медленно и методично разбирают по кусочкам, а я могу лишь стоять в стороне и смотреть, как это происходит. Понимаешь, Ганнибал, дело в том… — он делает паузу и снова глубоко вздыхает. — Дело в том, что я побывал в очень темном месте, когда убил Эндрю, а потом кое-что вынес оттуда. — Это осознание пугает тебя? — Да. Очень. Ганнибал не отвечает сразу, продолжая водить рукой вверх и вниз по спине Уилла. — Твой страх сделает тебя сильнее, — наконец отвечает он. — Помнишь, что я говорил тебе раньше об уязвимости? Бесстрашие может быть даром природы, но истинная отвага — не отсутствие страха, а способность действовать, даже боясь. И ты действуешь, Уилл, у меня в этом нет ни малейших сомнений. Возможно, тебе кажется, будто твою жизнь разбирают на части, но это не помешает тебе построить нечто великое из осколков. — Раньше я думал, что я хороший человек, — добавляет Уилл, скорее для себя, чем для Ганнибала. — Ты им и остаешься. Просто ты не сводишься лишь к этому — и не должен сводиться. Ведь Герой и Тень всегда являются частью одной и той же личности и буквально не могут существовать друг без друга. Тебе нужно лишь стремиться к балансу. Помни, что добро и зло — не независимые силы, Уилл. Скорее, они дополняют друг друга, как темная и светлая стороны луны. — Да, но… я просто чувствую себя так одиноко с этим всем. Будто я застрял внутри собственного черепа. — Ты не одинок, — твердо говорит Ганнибал. — Пока я рядом, ты никогда не будешь одинок. — Он замолкает на несколько секунд, затем притягивает Уилла еще ближе и склоняет голову, пока щекой не касается его волос. — Знаешь, кажется, я никогда тебе этого не говорил, но ты напоминаешь мне одно стихотворение. Очень старое, семнадцатого века: «Реликвия». Во многом оно глубоко цинично и иронично, однако его заключительная часть исполнена любви. — Стихотворение? — Уилл издает короткий смешок. — Серьезно? Во мне нет ничего хоть отдаленно поэтичного. — Напротив, — мягко отвечает Ганнибал. — Так вот, это конкретное стихотворение начинается у могилы и хаоса костей, хотя и не в меланхоличном или мрачном смысле. Кости, переплетенные и смешанные в земле, вызывают ассоциации с телами, занимающимися любовью, и влюбленные остаются едины даже в посмертии. «Когда мою могилу вновь разбередят, Чтоб нового жильца здесь погрести и провести обряд, Все те, кто землю потревожат с целью сей, Узрят кудрей браслет вокруг моих мощей». Его низким голосом эти зловещие слова звучат опасно, чувственно и безнадежно притягательно, и, снова делая паузу, он касается губами лба Уилла. — Эти локоны кудрей и есть реликвия, вынесенная в заглавие, — добавляет он. — Одновременно смертное существование и бессмертная связь. Поэт верит, что он и его возлюбленный могли бы вершить чудеса вместе, силой своего союза — он воображает их символом, которому другие люди могли бы поклоняться и вдохновляться. В наступившей тишине Уилл прокашливается, а затем неловко ерзает в объятиях Ганнибала. — Это… господи. Это слишком, Ганнибал. Я даже не знаю, что на это сказать. — Тогда ничего не говори, — спокойно отвечает Ганнибал. — Просто чувствуй; позволь эмоциям вести тебя. Я к тому, что ты видишь себя в основе своей порочным и сломанным, однако ты все же создал связь со мной, превзошедшую нас обоих. Худые кости, мощи, кажущиеся на первый взгляд столь безобидными и притом хранящие знак, вдохновляющий на чудеса… кудрей браслет вокруг моих мощей. Это делает меня поэтом, воспевающим свой источник вдохновения в желании разделить его с миром. Понимаешь, Уилл? Мы гораздо сильнее вместе, чем порознь. Вспомни хотя бы, как Ахилл желал гибели всех греков, чтобы он и Патрокл могли вдвоем завоевать Трою; лишь божественное вмешательство смогло их одолеть. Между красотой и ужасом — между кудрями и мощами — такая тонкая грань, но посмотри, как мы разрушили ее. Потому что мы разрушили, правда ведь, Уилл? Ты. И. Я. На несколько секунд Уилл замирает совершенно неподвижно, уставившись в потолок пустым взглядом и позволив голове откинуться на плечо Ганнибала. Господи, такой вопрос… конечно, он должен ответить «нет». И все же как он может, если знает, что это правда? Потому что да, это правда, конечно же; это всегда было правдой. То ощущение идеального единения, несравненного и безупречного, что процветало между ними с самого начала. Он мысленно возвращается к их самой первой ночи вместе, когда он лежал у камина в объятиях Ганнибала, а Ганнибал скользил зубами по его коже: «ты так искусно ее скрываешь, Уилл Грэм… но ты ведь знаешь, я все равно тебя вижу». Потому что в конечном счете все всегда сводилось к этому: к идее быть по-настоящему увиденным. К тому, что его хаос, смятение и искаженное мраком отчаяние были восприняты и признаны, и что Ганнибал понимал все это и все равно хотел его. Быть увиденным кем-то другим — по-настоящему увиденным — означало признание и союзничество; это означало доказательство и сопричастность… это было нечто священное, искреннее и реальное, и это значило: он не один. Казалось, не существовало более великого способа продемонстрировать признание и уважение, чем эти три маленьких слова, превосходящие даже саму любовь. «Я тебя вижу». Словно любовь была всего лишь бледной и неубедительной подделкой постижения кого-то: того принятия и понимания, что приходят в момент, когда тебя видят. Ганнибал наконец поворачивается, скользя по лицу Уилла темными глазами, словно вспышками. Кажется, он ждет ответа, и Уилл тут же забывает обо всем остальном, взамен вожделенно глядя в ответ — незнакомо ощущая почву под ногами и опору, медленно утопая в этом безжалостном, бездушном взгляде. На миг ему даже чудится, что он видит, как рядом крадется Темное Отражение: с одичалыми глазами, залитое кровью и полностью уверенное в правильном ответе на вопрос Ганнибала. Но он знает, что хочет отвечать не от его лица, а от собственного, поэтому в конечном итоге игнорирует его и сосредотачивается вместо этого на собственных чувствах и ощущениях. На собственной правде. Затем он склоняет голову набок, чтобы прижаться губами к губам Ганнибала; нежно вдыхая дыхание друг друга, он проводит пальцем по острой скуле и шепчет: — Я и ты. Да.