глава 33.
21 декабря 2025 г., 12:00
На следующее утро Уилл просыпается рано. Дом вокруг зловеще неподвижен, почти как будто затаил дыхание, и Уилл набирает полную грудь воздуха и наблюдает, как пылинки танцуют у него перед глазами, наслаждаясь уединением полной и абсолютной тишины. Так прекрасно мирно. Никаких криков или сирен, никаких призывов к суду, к которым он не готов, или вопросов, на которые он никогда не сможет ответить. Просто он, его собственные мысли в пустом воздухе и звук тишины.
Ни он, ни Ганнибал не потрудились задернуть шторы прошлой ночью, поэтому теперь отчетливо видны первые лучи зари, крадущиеся по небу: ползущие с востока длинными пальцами, они окрашивают тонкие серые облака брызгами гранатово-розового, пыльного жжено-желтого и глубокими полосами багряного цвета крови. Утро наступило, — думает Уилл рассеянно, потому что оно действительно выглядит так, будто наступило на осколки стекла — будто оно все в ранах и истекает кровью, но все такое же потрясающе дерзкое и непокорное. В этом смысле солнечный свет, кажется, разгоняет тени вчерашних событий, и невероятная интенсивность теперь кажется Уиллу туманной и почти сновидческой.
Возможно, он пребывает в шоковом состоянии? Он не совсем уверен… кажется, это такая вещь, о которой кто-то другой узнает раньше, чем ты сам. В этом, в конце концов, главная цель шока — небольшая ментальная изоляция, чтобы защитить от мира, одновременно капризного и равнодушного в своей жестокости. Но он все же проводит несколько мгновений, пытаясь восстановить в памяти произошедшее и определить, что он по этому поводу чувствует (и терпит неудачу в обоих начинаниях), прежде чем наконец перевернуться на бок, чтобы посмотреть, не проснулся ли Ганнибал. Оказывается, что нет, так что Уилл склоняет голову, кладя ее ему на руку, и проводит несколько мгновений, наслаждаясь новизной возможности просто смотреть на него. Драматичные оттенки восхода заливают лицо Ганнибала, словно его личный прожектор, и Уилл внезапно испытывает странное чувство обиды: ощущение, что Ганнибал сейчас в месте, куда Уилл не может последовать.
Теперь Ганнибал очень слабо хмурится, словно его тревожат сны, и Уилл тихо выдыхает ему в лицо, внутренне отмечая, что он не выглядит уязвимым так, как выглядело бы большинство людей. Даже его неподвижность излучает нечто внушительное; будто его пробуждение повлечет суровые последствия, подобно спящему великану из народной сказки. Если он правда спит… вполне возможно, что он просто лежит с закрытыми глазами и строит планы (в этом случае он почти наверняка знает, что Уилл смотрит на него, и внутренне ухмыляется этому). Уилл чуть сдвигается, чтобы видеть Ганнибала четче и чтобы ему не мешал уголок подушки, и двигается все время как можно тише, чтобы не потревожить его — ни ото сна, ни пробудив в нем подозрения относительно того, что замышляет он сам. Теперь он чувствует дыхание Ганнибала на своем лице, теплое в ледяном утреннем воздухе. Грудь у него вздымается и опускается едва заметно (неужели он действительно спит?).
Я никогда не осознавал, как печальна и бледна была моя жизнь, пока не увидел твою, — думает Уилл, хотя и не произносит этого вслух. — Я не понимал, что едва дышал. Ему хочется разбудить Ганнибала поцелуем — просто легчайшим прикосновением губ ко лбу — но в конечном итоге он чувствует себя слишком неловко для этого, поэтому просто молча смотрит, пока Ганнибал, точно по сигналу, не раскрывает глаза несколько тревожащим образом и не произносит:
— Labas rytas mylimasis.
Это заставляет Уилла улыбнуться, потому что он заметил, что Ганнибал иногда переходит на, предположительно, родной язык, когда он устал или невнимателен. Сколько бы раз ни происходило, это никогда не перестает быть очаровательным; как и легкое выражение раздражения, которое неизбежно следует за этим, словно Ганнибал оскорблен тем, что его губы позволили себе дерзость не поспевать за его мыслями. Теперь Ганнибал тихо вздыхает, снова попавшись на этом, и Уилл в ответ улыбается шире. Наклонившись, он касается подушечкой указательного пальца верхней губы Ганнибала.
— Полагаю, это было «доброе утро»? — говорит он.
Ганнибал сладко потягивается, как большая пантера, а затем смотрит на Уилла краем глаза.
— Ты предполагаешь правильно.
Уилл снова улыбается, а затем, просто так — потому что а схрена бы нет — выжидает, пока Ганнибал замрет, и неожиданно прыгает на него, взбираясь на грудь. Ганнибал издает развеселенный звук, Уилл потирается щекой о его челюсть, а затем обвивает обеими руками и крепко прижимается.
— Прямо как обезьянка, — с нежностью говорит Ганнибал, целуя его в макушку.
Уилл решает проигнорировать это сравнение и несколько раз ерзает, безуспешно пытаясь устроиться поудобнее среди угловатых костей плеча Ганнибала.
— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, и его голос слегка приглушен из-за того, что лицом он прижимается к коже Ганнибала. — Есть последствия от Цинидрила?
— Нет.
— Ты уверен? Дай посмотреть на руку.
Ганнибал покорно протягивает ее, чтобы Уилл мог осмотреть место укола под разными углами.
— Видишь? — говорит он. — Все в порядке — хотя я ценю твою заботу.
Уилл снова игнорирует его и еще некоторое время приглядывается, что травма не проявляет признаков воспаления или инфекции, и снова устраивается на груди Ганнибала, пряча лицо у него на шее.
— Ты только посмотри на себя, — добавляет Ганнибал тем же ласковым голосом. — Как ты сегодня очарователен. Очень по-омежьи, вообще-то.
Уилл, который терпеть не может, когда его называют очаровательным (очаровательный, в конце концов, это лишь слегка более брутальный собрат слов «сладкий» или «милашный»), несогласно мычит и лбом подталкивает подбородок Ганнибала.
— Я не очаровательный, — твердо говорит он. — И уж точно не веду себя «по-омежьи».
— Боюсь, я вынужден возразить, — отвечает Ганнибал, начиная лениво накручивать его локон на палец. — Знаешь ли ты, например, что эта поза считается классическим признаком подчинения альфе?
— Фу, замолчи, все не так, — с ужасом говорит Уилл. — Ты это только что придумал.
— Придумал, — отвечает Ганнибал с заметным самодовольством.
— Я так и знал. Ты совсем не смешной — я знаю, ты думаешь, что смешной, но нет. У тебя прямо мания какая-то на этот счет. — Ганнибал просто ухмыляется вместо ответа и начинает гладить Уилла по спине свободной рукой. — Врачу, исцелися сам, — добавляет Уилл.
— Несомненно. Ты сделал очень верное замечание.
Уилл немного перемещается, опираясь на локти так, чтобы смотреть на Ганнибала прямо; Ганнибал тут же закатывает глаза с видом многострадального мученика, и Уилл в ответ делает то же самое.
— Полагаю, ты провел большую часть прошлой ночи в расколбасе на парковке, — говорит Уилл. — Тебе полагается небольшая поблажка; ты, наверное, ударился головой, когда падал.
Ганнибал снова еще более театрально закатывает глаза, и Уилл проглатывает смешок, а затем наклоняется вперед, чтобы провести пальцем по переносице Ганнибала.
— То, что ты сказал раньше, — добавляет он. — Ты когда-нибудь забываешь слова по-английски? В смысле не в те моменты, когда устал, а так, вообще.
— Иногда, — признает Ганнибал, и Уилл подозревает, что с крайней неохотой. — Это, кажется, чаще случается в твоем присутствии, хотя, полагаю, оно и неудивительно. Я нахожу твое присутствие очень поглощающим, и это заставляет меня иногда обходить английский и возвращаться к чему-то более инстинктивному.
— Сколько языков ты вообще знаешь?
— Я свободно владею четырьмя: литовским, французским, итальянским и английским. Собственно, английский я выучил последним. Мне было около восемнадцати, прежде чем я приехал в Америку.
— Не могу представить тебя в восемнадцать.
— Учитывая силу твоего воображения, — с улыбкой отвечает Ганнибал, — полагаю, это мало что говорит о моем нынешнем состоянии. Я также немного знаю японский и русский и мог бы изъясняться на довольно скверном немецком, если бы ситуация того требовала.
— Семь языков, — говорит Уилл, внутренне решая, что Ганнибал может свободно нести всякую чепуху на всех них. — Очень впечатляет.
— Благодарю.
— Кстати, я не имел в виду, что не могу представить тебя в восемнадцать, потому что ты кажешься старым. Это не было оскорблением.
— Все в порядке, я понимаю, что ты имел в виду. Однако со мной все обстоит иначе, потому что мне очень легко представить тебя подростком.
— Да ну?
— Да. Думаю, это потому, что ты сохранил юношеские невинность и доверчивость, преображающие твой хронологический возраст. Качества, добавлю, которые во мне не проявляются и близко в той же степени — так что я понимаю, почему тебе трудно представить меня моложе.
Уилл замолкает на несколько секунд, весьма заинтригованный этой мыслью.
— Каким, ты думаешь, я был тогда?
— Свирепым, — без всяких колебаний отвечает Ганнибал. — Но также печальным: заблудшим жеребенком, тоскливо пасущимся вдали от остального табуна и жаждущего родства, но притом ускользающего от связей. Подозреваю, встреть я тебя тогда, не счел бы тебя особенно интересным — потому что подростки, в массе своей, недостаточно сформированы, чтобы быть интересными — но я бы подумал, что у тебя есть явные перспективы.
— Справедливо, — добродушно говорит Уилл. — Вообще-то, я и правда не был особо интересным.
— В сравнении со сверстниками ты был бы необычайно интересен, — возражает Ганнибал. — Но, боюсь, я предвзят к твоему юному «я», потому как у меня есть преимущество ретроспективы, и я знаю, во что ему было суждено превратиться в сравнении.
— Спасибо, — говорит Уилл. — Наверное.
Затем он зевает и потягивается, высвобождаясь из объятий Ганнибала, чтобы встать с кровати, слегка подпрыгивая от холода половиц под босыми ногами. Воздух-то в целом леденяще холодный, но помимо дискомфорта еще более поразительно то, как совершенно равнодушен он стал к полной наготе перед другим человеком. Такая непринужденность на самом деле совершенно ему не свойственна, и он не мог бы представить себя даже наполовину таким расслабленным с Эндрю — ни за что на свете — и все же, поскольку рядом Ганнибал, это все, кажется, не имеет значения. Как бы доказывая эту точку зрения самому себе, Уилл идет в сторону дверного проема, не надевая халат, и сразу же за его спиной раздается легкий шорох, когда Ганнибал садится на кровати.
— Уилл, — тихо говорит он. — Иди сюда.
Он использует то, что Уилл мысленно называет его «альфа-голосом»: чуть ниже обычного, с определенной глубокой вибрацией на гласных, которая всегда кажется тлеющей на выдохе. Если быть честным с самим собой, Уилл находит его практически невозможным для сопротивления, и того факта, что обычно у него чуть ли не аллергия на приказы, все еще недостаточно, чтобы остановить его от возвращения к кровати при звуке этого голоса: он даже позволяет Ганнибалу усадить себя к нему на колени, а затем с трудом сдерживает смех, когда Ганнибал зарывается лицом в его шею сзади и очень глубоко вдыхает.
— Прекрати, дурак, — говорит он, игриво хлопая Ганнибала по руке. — Ведешь себя странно.
— То, как ты только что шел, — говорит Ганнибал, начиная потираться лбом о его кожу. — Твоя спина была слегка выгнута.
— Ну и что? О боже, прекрати, ну правда же, щекотно.
— Ты также двигал бедрами определенным образом.
— Ничего я не двигал, — говорит Уилл, тщетно пытаясь схватить Ганнибала за руку. — Не глупи.
— Я не удивлен, что ты не заметил, — отвечает Ганнибал, чей голос, если это вообще возможно, стал еще ниже. — Это было едва различимо. Сомневаюсь, что кто-либо другой это заметил бы — кроме меня. — он смолкает, а потом делает еще один долгий, томный вдох, скользя губами по чувствительной коже прямо под загривком Уилла. — Твой запах тоже изменился.
— О чем ты говоришь?
— Все довольно просто, возлюбленный, — мурлычет Ганнибал, крепче сжимая руки на его талии. — У тебя приближается вторая течка.
— Нет, серьезно? — ахает Уилл с плохо скрываемым ужасом. — Не может быть. Как это вообще возможно? Прошлая-то была совсем недавно.
— Твоя система не восстановилась после подавляющих препаратов. Потребуется время, чтобы установился регулярный цикл.
— О боже, — уныло говорит Уилл.
Ганнибал издает успокаивающий звук и снова нежно прижимается лбом к шее Уилла.
— Ты дрожишь. Почему так тревожишься?
— Как ты думаешь, почему? Я еще не привык. Одна только мысль об этом сводит меня с ума.
— В этот раз тебе будет легче, чем в прошлый. — Говоря это, Ганнибал убирает руки с его талии и вместо этого проводит ими вверх и вниз по его груди явно успокаивающим жестом. — Ты также будешь лучше осознавать, что происходит — и сможешь лучше помнить об этом потом. И, по крайней мере, твои собаки все еще в безопасности на той ферме, так что ты больше не будешь вынужден оставаться здесь. Позволь мне увезти тебя в отель, когда она начнется: куда-нибудь в красивое и спокойное место, где я смогу уделить все свое внимание только тебе.
— Надо позвонить моей докторке, — отвечает Уилл, уже почти не слушающий и полностью поглощенный тревогой при мысли о необходимости получить правильные противозачаточные. — Если позвоню сейчас, возможно, смогу записаться на сегодня после полудня.
Затем он начинает привычно и тревожно грызть ноготь большого пальца, потому что сама мысль об этом довольно стрессовая, учитывая, что контрацептивы, как и большинство препаратов, связанных с репродуктивным здоровьем омег, сопровождаются таким списком побочных эффектов, которого достаточно, чтобы почувствовать себя полумертвым, еще не успев их принять. Уныло он проводит несколько секунд, заново представляя это: предупреждения о тошноте, головных болях, увеличении веса и перепадах настроения, и так далее ad infinitum. Марка препаратов, которую он купил в прошлый раз, была особенно гадской. В общем и целом он даже ждал увидеть внизу упаковки мелкий шрифт, информирующий пациентов о том, что таблетки украдут ваш кошелек, сломают ваш телевизор, угонят вашу машину, нашлют Библейские кары на ваших будущих потомков и из вредности прикончат нынешних. О боже, это так несправедливо. А альфам, конечно, не приходится беспокоиться ни о чем из этого.
— Не стоит торопиться, — говорит Ганнибал успокаивающим голосом. — Она начнется не раньше, чем через месяц — а то и позже.
— Мне все равно, — резко отвечает Уилл. — Я хочу разобраться с этим как можно скорее.
— Хочешь, я пойду с тобой?
— Фу, нет. Это будет запредельно неловко.
— Как тебе угодно, — говорит Ганнибал, начиная целовать Уилла в затылок.
— Не обязательно звучать таким довольным, — добавляет Уилл, чьи страх и разочарование начинают заставлять его нападать и срываться. — Альфам-то легко. Ты не имеешь ни малейшего понятия, каково это — быть в течке.
— Я знаю, что не имею понятия, любовь моя. Как, впрочем, и другие омеги; твой собственный опыт всегда будет уникальным именно для тебя.
Уилл, сейчас ищущий повода для ссоры как способа выплеснуть эмоции, не может не возмущаться тем, как Ганнибал отказывается поддаваться на провокацию, и затем тут же чувствует себя виноватым.
— Наверное, это не твоя вина, — добавляет он, заставляя себя понизить голос до более спокойного и менее воинственного тона. — Альфы не могут не романтизировать течку. Будь я альфой, я бы, наверное, тоже все это романтизировал.
— Я понимаю. И твое возражение совершенно справедливо — удовольствие альф и их удовлетворение ценой тел омег.
— Я о том, что альф привлекают омеги только ради секса, — говорит Уилл, понимая (слишком поздно), что переходит в режим полноценной лекции, но не может себя остановить. — Вы можете заводить детей и с бетами, если захотите. Просто секс с бетами не дарит такого удовольствия. Вот и все, это единственная причина.
— Не единственная, — отвечает Ганнибал, снова обнимая Уилла за талию, чтобы нежно помассировать его тазовые косточки. — Омеги чрезвычайно редки, так что пребывание с омегой придает определенный статус. И, конечно, альфы не могут создавать парные узы с бетами. Но да, в сущности ты прав.
— Разумеется, я прав, — говорит Уилл, пытаясь игнорировать тот факт, что начинает звучать как Джек.
— Впрочем, если быть справедливым, бытует факт, что уровень фертильности в парах альфа-бета ниже. Кроме того, существуют свидетельства, что потомство от таких союзов обладает менее выдающимися качествами, тогда как дети от альфа-омега пар, напротив, с большей вероятностью будут наделены превосходным интеллектом и силой, а также более яркой телесной привлекательностью.
— Ради бога, — взрывается Уилл. — Это же огромный стереотип о качествах альф и омег.
— Вовсе нет; ничто не мешает одному человеку воплощать в себе и то, и другое. На самом деле хороший пример находится прямо в этой комнате.
— Не надо меня опекать.
— Вообще-то, я говорил о себе, — непринужденно произносит Ганнибал. — Я чрезвычайно красив физически.
Уилл невольно начинает смеяться, и Ганнибал снова целует его в затылок.
— Я шучу, конечно, — добавляет он. — Я также не пытаюсь тебя умаслить — было бы абсурдно предполагать, что ты не являешься необычно жизнестойким по любым стандартам, независимо от гендера.
Уилл неопределенно мычит, затем замолкает на несколько секунд, прежде чем перебраться так, чтобы оказаться лицом к лицу с Ганнибалом и обвить его шею руками. Ганнибал с необычайно благосклонным видом улыбается ему сверху вниз и снова нежно берет его за талию, помогая удержать равновесие.
— Прости, что сорвался на тебя, — искренне говорит Уилл. — Я просто… я просто не очень хочу снова быть в течке. Меня это пугает.
— Я знаю, возлюбленный. Тебе нужно дать себе время привыкнуть.
— Об отеле, который ты упомянул, — добавляет Уилл с долей застенчивости. — Это может быть хорошей идеей.
— Конечно, как пожелаешь. Так уж вышло, что у меня уже есть идеальное место на примете.
— Правда?
— Правда. Это бывшее поместье девятнадцатого века, и оно чрезвычайно живописно. Что еще важнее, оно ориентировано конкретно на пары альфа-омега в период течки, так что все, что тебе может понадобиться, будет под рукой.
Уилл кивает, затем протягивает руку и окидывает Ганнибалу волосы со лба.
— Главное, чтобы ты был под рукой, — тихо говорит он. — Этого, наверное, будет достаточно.
От этих слов лицо Ганнибала озаряется улыбкой, и Уилл прижимается к его плечу, позволяя гладить и успокаивать себя, пока первый приступ тревоги почти полностью не исчезает. На самом деле он понимает, что, наверное, должен бы встать, одеться и пойти по делам, потому что нужно записаться к врачу, а еще ему предстоят неловкие встречи с Джеком, и, без сомнения, Мэттью Браун где-то там в тюремной камере генерирует неисчислимые объемы бумажной работы, с которой придется разбираться скорее рано, чем поздно (этот мелкий говнарь с рожей гоблина). И все же так невероятно приятно, когда тебя ласкают и лелеют, а ощущение теплых ладоней, скользящих по его бедрам, доставляет невероятное удовольствие — а Ганнибал, в конечном счете, ведет себя пиздец по-альфовски — так что в итоге они все равно снова оказываются в постели.
* * *
Зал ожидания в клинике для омег выглядит точно так же, как и в прошлый раз, когда Уилл там был. Не то чтобы существовала причина ему меняться, конечно, но каким-то образом это безликое постоянство все равно умудряется его раздражать: тот же приглушенный синий плюш, те же безмозглые журналы и та же атмосфера сдержанной деликатности, словно омеги внутри настолько хрупки и эфемерны, что малейшее проявление твердости заставит их раствориться в воздухе и разлететься, как одуванчиковый пух. На ресепшене сидит все тот же регистратор, как и играет вся та же безвкусная пресная музыка, льющаяся из динамиков, словно звуковой эквивалент чая с молоком, и Уилл уже готов свалиться от избытка déjà-vu, когда вдруг замечает, что одна вещь все-таки изменилась — а именно другой омега-мужчина, сидящий на синем плюшевом кресле и без энтузиазма листающий один из тех самых бессодержательных журналов. Омеги сами по себе не особенно распространены, но увидеть другого омегу-мужчину так близко — настолько необычно, что Уилл с нескрываемым любопытством начинает на него пялиться прежде чем осознает, как это грубо, и поспешно отводит взгляд. — Ужасные, правда? — беззаботно говорит другой омега, когда Уилл садится. Уилл тут же выглядит озадаченным, и омега улыбается ему, кивая в сторону журнала. — Я хотел взять с собой книгу, но оставил ее в машине. — Да, паршивенькие, — соглашается Уилл, подавляя желание добавить, что он предпочел бы до скончания веков смотреть на синие стены, чем читать подобное. — Клиники для омег всегда битком забиты таким чтивом. — Вот скажите же, ну? Хотя по крайней мере они предполагают, что мы умеем читать. Иногда я жду, что нам просто выдадут стопку раскрасок. Уилл улыбается в ответ, и омега весело смеется, а затем снова принимается листать журнал. Это заставляет его склонить голову, и Уилл немедленно пользуется моментом, чтобы еще раз тайком рассмотреть его исподтишка. Про себя он решает, что этот омега гораздо более типичен для мужчины-омеги, чем он сам, с сияющей кожей, пухлыми губами и тонкими, изящными чертами лица — красивыми, но притом не женственными. Угрюмый, он не может не задаться вопросом, подумал ли бы Ганнибал то же самое, а потом инстинктивно наклоняется чуть сильнее, пытаясь разглядеть, как выглядит его метка. — Слышали об этом? — внезапно спрашивает другой омега, и Уилл снова быстро отводит глаза. — Говорят, число уз по расчету в этом году упало до самого низкого уровня за десятилетие. Уилл наклоняется и вежливо просматривает заголовок статьи. — Наверное, это хорошо, — отвечает он. — Но они переврали статистику. Это все равно означает, что подавляющее большинство этих уз — недобровольные. — Это да, — отвечает другой омега, на мгновение выглядя удрученным. — Вы правы. — Наступает пауза, и они с Уиллом обмениваются тем заговорщическим закатыванием глаз, которое под силу только двум омегам. — Отстой, да? — Еще какой. — Я бы никогда не продал ни одного из своих детей, — добавляет омега с восхитительной вспышкой ярости. — Никогда. Уилл одобрительно улыбается, хотя втайне с трудом борется с искушением спросить, что его альфа об этом думает. — В этом смысле мне повезло, — добавляет омега. — Мои родители были очень либеральными. Я сам выбрал своего альфу. То есть он все равно за меня заплатил, но не было и речи о том, чтобы меня заставляли связать себя узами с тем, кто мне не нравится. — Я встретил своего на работе, — говорит Уилл, не успев даже подумать, а потом чувствует, как начинает краснеть. — Ого, вау, — добродушно отвечает омега. — Это потрясающе, чувак; я рад за тебя. Кем ты работаешь? — В правоохранительных органах, — бубнит Уилл, все еще взволнованный тем, что назвал Ганнибала «своим альфой», и не в силах даже начать объяснять, чем именно он занимается. Другой омега приподнимает брови с явным интересом; однако спасение, к счастью, приходит в тот же самый момент в лице надоедливого администратора, выкрикивающего имя Уилла, что означает, что ему приходится встать от синего плюша и пройти вместо этого в мрачно поблескивающий хром и нержавейку клинического кабинета. По сравнению с муками, которые он испытал, пытаясь добыть больше подавителей, причина нынешнего визита крайне проста, но из-за прежних ассоциаций Уилл уже заранее нервничает, и, открыв дверь, не может подавить судорожный, тревожный спазм. Доктор Рейнольдс что-то быстро записывает в блокнот, когда он входит, затем поднимает глаза и улыбается ему. — Здравствуйте, мистер Грэм, — говорит она обычным бодрым тоном. — Рада видеть, что вы выглядите намного лучше. Уилл благодарно кивает, потом садится и ерзает от смущения, объясняя причину своего визита (и сопровождает это куда большим количеством эвфемизмов, покашливаний и опусканий головы, чем можно считать приемлемым для человека старше четырнадцати лет). Конечно, эта неловкость абсурдна — в его просьбе нет ничего постыдного — но его врожденное желание скрытности всегда восстает против обсуждения таких интимных вещей с незнакомцем. На самом деле все это настоящая пытка. Чтобы избежать зрительного контакта, он беспомощно блуждает взглядом по кабинету, делая вид, что внезапно развил интерес к сертификату с глянцевым тиснением на стене, где значится, что доктор Элизабет Джейн Рейнольдс является полностью лицензированным практикующим врачом по омега-медицине (и втайне подозревая, что аналогичные свидетельства для альфа-врачей куда более вычурные… самодовольные ублюдки). — Мистер Грэм? До Уилла внезапно доходит, что его сосредоточенный взгляд может выглядеть как сомнение в ее квалификации, поэтому он переводит его на ярко раскрашенную австралийскую аборигенную маску, висящую рядом, восхищаясь жутковатой красотой ее безглазых глазниц и скул, столь же очерченных и резких, как у Ганнибала. — Да? — говорит он. — Вы все еще не принимаете подавители? С усилием Уилл заставляет себя оторваться от маски и снова смотрит на доктора Рейнольдс. — Да, — повторяет он, ощущая легкий приступ смешанных чувств, даже произнося это. — Я не принимал их с прошлого раза, когда видел вас. — Отлично, постарайтесь и дальше их не пить. Я хочу, чтобы вы не принимали подавители как минимум год — вам нужно дать гормональному балансу шанс вернуться в норму. Уилл тут же снова начинает ерзать, на этот раз не столько от смущения, сколько от раздражения оттого, что ему указывают. Доктор Рейнольдс, уловив его настроение, поднимает взгляд от блокнота и щурится. — Я серьезно, мистер Грэм, — говорит она резко. — В прошлый раз из-за них вы довели себя до ужасного состояния. Эти слова звучат очень сурово и сразу напоминают Уиллу, что он так и не нашел внятного объяснения, почему побочные эффекты вдруг так неожиданно исчезли. Конечно, наиболее вероятная причина в том, что барыга подсунул ему не те таблетки, хотя в грандиозной схеме вещей это вряд ли тайна, достойная разгадки, теперь, когда его ситуация так сильно изменилась к лучшему. Именно в этот момент доктор Рейнольдс добавляет: — Я рада, что вы последовали моему совету. — Да. Мне определенно лучше, когда я их не принимаю. — О, я имела в виду не только подавители. Я говорю еще и о том, что вы нашли альфу, который помогает вам в течке. — Уилл поднимает взгляд, затем снова прочищает горло, охваченный внезапным безумным образом, как будто он нашел какого-нибудь альфу за спинкой дивана, подобно тому как находят мелочь или потерянные часы. — Это тот же самый альфа, что и раньше? — настаивает доктор Рейнольдс. — Да. — Две течки подряд? — Да, — повторяет Уилл, изо всех сил стараясь не добавить: «очевидно же». — Но вы не связаны узами? — Нет. — Тогда я советую вам найти другого, — твердо говорит доктор Рейнольдс. — Последовательные течки с одним и тем же альфой могут привести к проблемам. Уилл в третий раз прочищает горло, не в силах остановить подергивание губ, размышляя о том, как бы Ганнибал отнесся к тому, что его раз за разом называют «тем самым альфой». Это не очень-то достойно, в конце концов… даже хуже, чем «Тот Самый уилл». — Все в порядке, — возражает он вслух. — Никаких проблем вообще нет. Вместо ответа доктор Рейнольдс достает из картотеки позади себя бланк, который Уилл успевает прочитать вверх ногами и узнает, что это нечто под названием «Опросник привязанности взрослого омеги». — Альфа — мужского или женского пола? — деловитым тоном спрашивает доктор Рейнольдс. — Мужского. — Возраст? — Я вообще-то не уверен, — говорит Уилл, внутренне удивленный, что ему никогда не приходило в голову спросить. Почему он не спросил? Он толком не знает… просто это как-то не имело значения. — Приблизительно. Он старше вас? Моложе? — Старше. — Намного старше? — Не настолько, — защищается Уилл. — Лет на десять. — Как долго вы его знаете? Уилл снова колеблется несколько секунд, пытаясь сформулировать ответ. Это странное ощущение: невероятно простой вопрос, а ответ не приходит сам собой, потому что каким-то образом чувствуется, будто они знали друг друга всегда, и трудно описать их отношения в терминах реальной хронологии, как у обычных людей. — Чуть больше года, — наконец говорит он. — И как возникла договоренность о вашей течке? Вы первым предложили ему остаться с вами или он? — Эм… мы оба как бы предложили друг другу. — А знает ли он о правильном поведении при сцепке узлом? Достаточно, чтобы не травмировать вас? — Конечно знает, — огрызается Уилл. — Он сам врач. — Вы удивились бы, — отвечает доктор Рейнольдс, ставя в бланке жирный крест. — Омеги относительно редки; у большинства альф не было никакого практического опыта с ними. — Ну да, а у него был. — Получается, он оставался с вами во время эстральной фазы вашей последней течки. Были ли у вас половые контакты вне этого периода? — Да, — сквозь зубы говорит Уилл. — А другие сексуальные практики? — она делает паузу и бросает взгляд на бланк. — Например, фелляция, проникновение пальцами… — Боюсь, я не готов это обсуждать, — раздраженно говорит Уилл. — Зачем вообще нужны эти вопросы? — Я спрашиваю не ради собственного развлечения, — так же раздраженно отвечает доктор Рейнольдс. — «ОПВО» — это стандартизированная оценка. Вы омега, мистер Грэм, а это значит, что любая сексуальная активность имеет медицинские последствия — и притом потенциально серьезные. А из ваших слов выходит, что сейчас вы в руках у альфы постарше, у которого, кроме вас, было несколько омег-партнеров, и который теперь использует вас для случайного секса как в эстральной, так и в проэстральной фазах вашего цикла. В такой формулировке это звучит неоспоримо грязно, и Уилл сразу чувствует, как закипает раздражение. — Он не использует меня. — Но вы же не находитесь в парной связи узами, разве нет? — говорит доктор Рейнольдс тоном человека, поставившего точку в споре. — Однако, оставаясь с ним во время нескольких течек подряд, вы делаете себя восприимчивым к эмоциональной связи. Одно без другого может быть крайне проблематичным. — Послушайте, могу я просто получить свой рецепт, пожалуйста? Доктор Рейнольдс снова вздыхает и смотрит на Уилла пристально поверх очков; Уилл узнает в этом жест, который сам часто использует, и тут же решает перестать так делать. — Пожалуйста, примите во внимание то, что я вам сказала, — говорит она. — Альфы могут быть крайне проблематичны: стоит им лишь почуять омегу, как они полностью теряют над собой контроль. Я не сомневаюсь, что этот альфа, с которым вы проводите течки, кажется очень милым и внимательным, но в итоге он будет руководствоваться своими нуждами больше, чем вашими. Они не могут иначе — так они устроены. Хотя доктор Рейнольдс никогда раньше не стеснялась высказывать свое невысокое мнение об альфах, эта речь все же кажется Уиллу слегка непрофессиональной. Не то чтобы он в целом с ней не согласился — просто речь идет о Ганнибале, и это заставляет его хотеть защищать. Все ли врачи для омег такие контролирующие и похожи на озабоченных мамочек? Он так давно не имел постоянного врача, что и не помнит точно, хотя то, что уже не в первый раз она вызвала у него раздражение и дискомфорт, подсказывает ему, что вероятно, стоит найти другого. Возможно, Аннеке сможет порекомендовать хорошего? — Мистер Грэм, вы меня слушаете? Уилл хочет сказать, что не слушает, но не может позволить себе быть настолько без нужды грубым. — Я понимаю, — говорит он холодно. — Вы думаете, мной пользуются. Но это не так. — Я говорю, что вам нужно внимательнее относиться к последствиям привязывания к альфе, с которым вы не связаны узами. Очевидно, что вы чувствуете эмоциональную близость к нему, и вы уже зависите от него в плане заботы о вас во время течки. — Уилл открывает рот, чтобы возразить, и доктор Рейнольдс поднимает ладонь, призывая к тишине. — Вы ранее ясно дали понять, что вам не нравится идея уз, но, к сожалению, на двух стульях не усидеть. Вам нужно серьезно подумать о том, что лучше для вашего здоровья. — Все в порядке, — говорит Уилл, резко вставая. — Я обсужу это со своим альфой; мы разберемся вместе. Затем он захлопывает за собой дверь с резким щелчком — и только спустя несколько часов вспоминает этот разговор и понимает, что на этот раз назвал Ганнибала своим альфой без всякого смущения или колебаний.* * *
Тем же днем Уилл получает сообщение явиться в кабинет Джека — как он предполагает, для неминуемой лекции, которая последует после почти удавшегося покушения на Мэттью Брауна. В свою очередь, сам факт, что у Джека нет реального выбора, кроме как провести эту лекцию, ничуть не делает Уилла более воодушевленным от перспективы ее выслушивать, и, когда он стучит в дверь, невозможно подавить то же чувство виноватой тревоги, которое он испытывал в детстве, когда его вызывали к директору. Разве что тогда худшее, что могло произойти, — это остаться после уроков или получить дополнительную домашку, а теперь худшим, что может случиться, является Хрен Знает Что. Психиатрическая экспертиза кажется для начала самым вероятным вариантом, хотя на самом деле нет четких ограничений относительно того, что может предпринять Джек. Он разговаривает по телефону, когда Уилл входит в кабинет, и раздраженно жестом предлагает ему занять одно из кресел для посетителей, прежде чем продолжать отдавать резкие распоряжения в трубку, пока Уилл садится и начинает нервно ерзать. Эти распоряжения длятся подозрительно долго, и Уиллу трудно подавить параноидальное ощущение, что Джек делает это нарочно, чтобы нагнести напряжение еще пуще. — Мило с вашей стороны появиться, агент Грэм, — говорит Джек с тяжелым сарказмом, как только вешает трубку. — Ты не торопился, я смотрю, да? — Извини, — напряженно отвечает Уилл. — Приехал как только смог. — «И между прочим, несчастный старый ублюдок, я хочу чтоб ты знал: посреди часа пик и при крайне коротком уведомлении я доехал так-то до пизды быстро». Джек делает легкий взмах рукой, явно не впечатленный оценкой Уилла относительно того, что возможно, а что нет. — Я весь день на совещаниях защищал тебя, — говорит он без дальнейших предисловий. — Сейчас есть много людей, которые были бы счастливы видеть тебя уволенным. Много. Он не уточняет, кто именно эти «многие» люди, хотя представить не особенно трудно: для начала Кейд Пернелл и Скиннер будут довольно высоко в списке, хотя наверняка есть и множество других, рвущихся в лидеры, которых Уилл умудрился взбесить за годы тем, что был слишком строптивым, слишком умным или просто не соответствовал их ожиданиям. Сейчас он ловит взгляд Джека и слегка вздыхает. — Да, — уныло говорит он. — Могу представить. Каменное выражение лица Джека слегка смягчается, но тут же вновь твердеет, словно он поймал себя на излишнем сочувствии и вспомнил, что официально должен осуждать поступок Уилла. И все же, несомненно, на него нисходит та самая отеческая манера, которая всегда появляется, когда Уилл кажется ему особенно трагичным; и Уилл замечает это и решает, что вполне может сыграть на этом еще сильнее, стараясь выглядеть как можно более печальным и беззащитным. — Наша официальная версия будет такова: ты подумал, что у Мэттью Брауна было оружие, — добавляет Джек более мягким голосом. — В результате паники ты действовал оборонительно и выстрелил первым. — Как это может прозвучать правдоподобно? — протестует Уилл, на мгновение забывая, что решил прикидываться несчастным. — Было совершенно ясно, что у него нет при себе пушки. — Ну это уже твоя проблема, а? — парирует Джек непринужденно. — Можешь выбрать: либо люди будут думать, что ты глуп, либо — что склонен к убийствам. — Окей… отлично. — Ну, надо было думать раньше, тебе не кажется? — резко бросает Джек, начиная размахивать ручкой в направлении Уилла, словно это дуэльная шпага. — И, кстати, не за что. — Да, извини, — говорит Уилл, тут же снова переходя в жалобный режим. Он видит свое отражение в рамке за столом Джека: он выглядит как одна из его собак, когда у них забирают игрушки-жевалки. — Я ценю, что ты так постарался ради меня. Джек кивает в знак признательности, затем издает один из своих фирменных усталых вздохов, словно его доконало абсолютно все (включая, но не ограничиваясь, ручку/дуэльную шпагу, глупость Уилла, склонность Уилла к убийствам и, вполне возможно, самого Уилла). Уилл смотрит на него с ожиданием, внезапно надеясь, что нотация окажется гораздо менее пространной, чем он опасался. — Итак, Мэттью Браун, — добавляет Джек, резко оживляясь снова: явно это одна из тем, от которых он еще не устал. — Что нам делать дальше? Когда Уилл открывает рот, чтобы ответить, Джек встречает его взгляд и чуть заметно усмехается: — Кроме как стрелять в него. Уилл отвечает улыбкой, охваченный внезапным приливом благодарности, от которого его почти тянет обнять Джека. — Да, кроме как стрелять в него, — говорит он. — Само собой. — Само собой. — Продолжим искать, полагаю. А что еще остается? — Конечно мы продолжим искать, — говорит Джек. — Но сначала объясни мне кое-что. Если Мэттью Браун и правда Скульптор, значит, он ненавидит омег, так как это сочетается с его фиксацией на тебе? Ты думаешь, это искренне или просто какая-то странная попытка блефа? — Я не уверен, — признает Уилл. — Он может быть просто очень искусным актером, но мой инстинкт подсказывает, что он искренен. — Так… что тогда? Как могут быть правдой оба этих утверждения? — Очень просто, — говорит Уилл, ненадолго вспоминая анализ Ганнибала о Скиннере. — Противоположность ненависти — это не любовь, в конце концов, а это равнодушие. Он был бы не первым убийцей, нацеливающимся на определенный тип жертв, находясь в отношениях — или по крайней мере желая отношений — с представителем той же группы. — Верно. — Но мы все еще не знаем наверняка, каков мотив Скульптора, — добавляет Уилл, начиная подаваться вперед в кресле. — И вот тут-то становится интересно. Прежде чем прийти сюда, я решил взглянуть на курсовую убитой стажерки. Это казалось слабой зацепкой, но я решил проверить. — И? — И ее последняя работа была по делу Ричарда Блэка. Джек низко свистит. — Не может быть. — Да, у меня была примерно такая же реакция. И если ты помнишь, официальная позиция Ричарда Блэка, когда его поймали, заключалась в том, что убийства на самом деле были направлены против альф. Убийство омег он считал высшей местью группе, которая его высмеивала и объективизировала. — Конечно, — говорит Джек. — Я помню — поэтому он называл себя Немезидой. Разве ты не говорил, что Немезида была богиней возмездия и кары в греческой мифологии? — Верно, — отвечает Уилл с легкой дрожью. — Немезида — это источник поражения или гибели, которой не избежать. Хотя на деле Ричард Блэк был жалким одиночкой, который в половине случаев ошибался и случайно убивал бет, но репутацию благодаря местной прессе он обрел куда более зловещую. И не может быть совпадением, что почти все ранние жертвы Скульптора были так или иначе связаны с делом Ричарда Блэка. — Включая тебя, — мрачно говорит Джек. — Включая меня. — Так что ты думаешь? Мэттью Браун прочитал о Ричарде Блэке и вдохновился, или это что-то большее? Фамилия уж больно похожа. Уилл снова хмурится и замолкает на несколько секунд, молча перебирая факты в голове и рассматривая их под разными углами. — Я не могу с уверенностью сказать, какова связь, — наконец отвечает он. — Может, ее вовсе нет. Но когда мы впервые встретились, он выдал странную метафору про ястребов — мол, он и я — которые объединяются, чтобы утвердить превосходство над любым, кто попытается нас подчинить. Я не могу не думать, что он имел в виду альф и что у него есть какая-то обида на них. — Но ведь он сам альфа? — Он альфа, но находящийся на самом дне иерархии. У него работа, которую он явно считает ниже своего статуса, и нет очевидного источника контроля или власти в повседневной жизни. Он также чувствует себя униженным — было ясно, что он испытывал огромную ярость от самой мысли, что я считаю Ганнибала выше него. На этот раз наступает очередь Джека замолчать: на его лице появляется мрачная складка сосредоточенности, пролегающая между бровей. — Я знаю, что уже спрашивал тебя об этом, — добавляет он в конце концов. — Но должен спросить снова. Ты говорил, что Ричард Блэк умер в тюрьме, протестуя против обвинения. Будь честен со мной, Уилл — есть ли хоть малейший шанс, что первоначальная группа взяла не того человека? Где-то в глубине сознания Уилл чувствует смутный укол страха. — Нет, — говорит он, изо всех сил стараясь игнорировать это ощущение и вместо этого сосредоточиться на фактах. — Я не вижу, как это возможно. — Джек поднимает бровь, и Уилл добавляет, скорее даже для себя самого, чем для Джека: — Не может быть, чтобы настоящий Немезида прямо сейчас был в Балтиморе. — Уверен? — Насколько это возможно, — отвечает Уилл, но на этот раз в его голосе слышится легкая заминка. — Из всего, что я знаю по этому делу, нет логических оснований предполагать, что настоящий убийца остался на свободе. Насколько можно быть уверенным в любом обвинительном приговоре, я уверен в этом, — он делает паузу, затем пожимает плечами в извиняющимся жесте. — Я собирался тщательнее изучить файлы по Ричарду Блэку, и Ганнибал тоже. Но с тех пор столько всего случилось… возвращение Эндрю, убийство Потрошителя, а теперь еще и Мэттью Браун. — Все в порядке, Уилл. Я понимаю. Уилл просто вздыхает и сплетает пальцы, охваченный внезапным тягостным чувством, что Джек на самом деле не понимает, потому что как он может понимать? — Официально дело Скульптора началось здесь, в Балтиморе, — все, что он говорит. — Но чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что на самом деле оно началось гораздо раньше. И это хотя бы правда, потому что кажется, будто это было в другом времени и месте: в другом городе и штате, с другим Уиллом, который составил профиль, приведший к поимке Ричарда Блэка… целой другой жизнью назад. Так оно и есть, — оцепенело думает Уилл. — Тогда я был другим человеком. С тех пор призрак Ричарда Блэка, как и вполне живой Эндрю, преследовал его из Нового Орлеана без пощады и удержу — и все же все это время их обгоняло и опережало Темное Отражение, которое каким-то образом сохраняло контроль над всем, что его окружало. На миг в его сознании эхом отдаются слова Ганнибала в тюрьме: «настоящие призраки — живые, а не мертвые. Мы преследуем сами себя — никогда не забывай этого, Уилл. Блуждаем среди обломков наших жизней, поглощенные всеми тяготами и сожалениями, которые так и не нашли в себе сил отбросить». — Нам нужен полноценный профиль, — говорит теперь Джек. — Все может проясниться, если мы поймем его мотив. Уилл несколько раз моргает, заставляя себя оставить призраков прошлого, чтобы утвердиться в реальности настоящего и работе, которую нужно выполнить. — Если отбросить омег и альф, — мрачно говорит он. — Я уже могу сказать, каков его главный мотив: ему это нравится. — Мне, как никому другому, не должно быть трудно в это поверить, — устало отвечает Джек. —Но сколько бы я ни работал в этой сфере, это никогда не укладывается до конца в голове. Убивать ради денег — это я могу понять. Или из ревности, или мести, или чтобы замести следы. Но кто убивает без всякой другой причины, кроме удовольствия? — он пожимает плечами, затем откидывается на спинку кресла; вопрос явно риторический и не требует ответа. — Одному богу ведомо, — добавляет Джек с очередным вздохом. Это так странно, смутно размышляет Уилл, как люди всегда склонны взывать к доброму высшему существу, когда сталкиваются с подобными вопросами — словно жестокость и безумие это нечто, что подвластно объяснению только силам добра. «Одному богу известно». «Небеса знают»… какое вообще отношение Бог имеет ко всему этому? Хотя Уилл и не может винить Джека: это рефрен, который он слышал на протяжении всей своей карьеры, одна и та же повторяющаяся цитата, произносимая одинаковым уставшим тоном: «общество находится во власти убийцы без мотива». И все же, сколько бы раз ее ни произносили, он никогда не может заставить себя смириться, потому что мотив есть всегда — просто его не так-то легко понять другим людям. Тем не менее нет сомнений, что отсутствие прослеживаемого мотива делает таких людей труднее для обнаружения, а это, в свою очередь, делает их куда более пугающими, отдаляя их еще на один шаг от сферы типичных человеческих рассуждений. Нечто непостижимое и несоотносимое, что разгуливает среди человечества, очарованное им и зависящее от него, и, возможно, даже немного влюбленное в него, и все это время никогда не являющееся его подлинным членом. По сути, абсолютный аутсайдер… отдельный вид. На столе у Джека ноутбук открыт на странице «TattleCrime», и когда взгляд Уилла невольно падает на экран, его внимание цепляется за последнее убийство Скульптора помещенное крупным планом на главной странице, перемежаясь с предсказуемым возмущением по поводу того, что Чесапикский Потрошитель все еще на свободе. Джек, явно смущенный тем, что его застали интересующимся мнением Фредди Лаундс, неловко опускает крышку, и Уилл мрачно уставляется на экран до тех пор, пока перед глазами не остается только верхняя половина заголовка, мелькающая вереницей алых пикселей, извивающаяся по экрану, словно жуткая семафорная азбука: «ПотрошительПотрошительПотрошитель». Он невольно содрогается.* * *
Снаружи здания воздух прохладный и свежий; Уилл делает несколько глубоких вдохов, прежде чем начать искать в кармане телефон. По-хорошему, стоило бы подождать до вечера и поговорить с Ганнибалом лично, но теперь, когда идея пришла ему в голову, он жаждет ответа и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, пока не слышит гудки. То, что звонок сразу перебрасывается на автоответчик, подсказывает, что Ганнибал сейчас с пациентом, но Уилл все равно набирает номер его офиса на случай, если он все же свободен. Вопреки ожиданиям, секретарь сразу соединяет его, и Уилл не может не почувствовать себя тронутым этим — ведь это означает, что Ганнибал оставил указание соединять с ним любой звонок от Уилла. Голос Ганнибала, когда он отвечает, звучит чуть формально, что немедленно подтверждает подозрения Уилла: он не один. — Извини, — виновато говорит Уилл. — Наверное, я помешал? — Нисколько, — отвечает Ганнибал. — Как раз прием только что закончился. — Следует небольшая пауза, а затем голос его становится чуть приглушенным, будто он отодвинул трубку, чтобы обратиться к кому-то в кабинете: — Мои извинения, Франклин, — теперь слышит Уилл, — но мне нужно ответить на этот звонок. Увидимся в то же время на следующей неделе. Откуда-то с заднего плана Уилл слышит мужской голос, отвечающий капризным, жалобно-тявкающим тоном, который снова напоминает Уиллу о том, как реагируют собаки, когда у них забирают что-то желанное. — Естественно, — отвечает Ганнибал, и Уилл невольно улыбается, слыша за вежливостью тщательно скрытое раздражение, которое, Уилл уверен, способен уловить только он. — Мне жаль, Франклин, — добавляет Ганнибал, когда голос начинает тявкать еще громче, — но, боюсь, это невозможно. — Ты такой лгун, — говорит Уилл. — И вовсе тебе не жаль. — Какое исключительно оскорбительное мнение, — отвечает Ганнибал в трубку. — Мне не особенно приятно это слышать. Пожалуйста, передайте агенту Грэму, что я намерен разобраться с ним позже. — Уилл начинает ухмыляться про себя, и Ганнибал снова перемещает трубку и сообщает тявкающему голосу, что тому нужно его извинить, так как он должен связаться с коллегой из ФБР. — Так ты намерен разобраться со мной позже, да? — добавляет Уилл, когда становится ясно, что Ганнибал остался в кабинете один. — Думал, ты уже оставил эту затею. — Возможно, я и оставил, — отвечает Ганнибал, — но кое-какие стандарты у меня все же остались. Подобная невероятная грубость не может остаться безнаказанной. — Ну так давай, — говорит Уилл, снова ухмыляясь. — Я бросаю тебе вызов. Впрочем, то, что я сказал, — правда. — Бесспорно правда. Это также одно из моих профессиональных ограничений: я едва ли могу сообщить ему о своих подлинных чувствах. — Пожалуй, не можешь. Хотя мне как-то странно, что «ограничения» достаточно, чтобы тебя остановить. — Есть еще один или два ему подобных, — ленно добавляет Ганнибал. — К счастью для меня, не все, но определенно несколько. Как ты думаешь, почему я всегда назначал тебе встречи на конец дня? — Не знаю, доктор Лектер, ну и почему же вы так делали? — Потому что ты был моей наградой самому себе за терпение идиотизма остальных. Я приберегал тебя напоследок… как особенно изысканный десерт. — О боже, — отвечает Уилл, теперь уже с трудом сдерживая смех. — Ты представляешь, насколько странно это звучит? — Несомненно, — говорит Ганнибал довольно саркастичным тоном. — Конечно, эта аналогия в любом случае неудачна, потому как она подразумевает, что остальные — основное блюдо, а они на самом деле не настолько существенны. — Она неудачна в принципе. Я не хочу быть десертом — слишком воздушно и приторно. — Тогда в таком случае ты должен быть тем, кем захочешь. Эта конкретная трапеза может быть service à la Française: все блюда подаются одновременно. — Я буду послеобеденными сигарами. — Естественно, — отвечает Ганнибал, теперь звучащий так, будто тоже улыбается. — Воспламеняющийся, вызывающий сильное привыкание и потенциально опасный для здоровья. — Замечательно, — говорит Уилл. — Ты так романтичен. Ой, извини — я хотел сказать, педантичен. — Неужели? — отвечает Ганнибал. — Процитирую кое-что, что я недавно услышал: «ты такой лгун, и вовсе тебе не жаль». — Уилл громко смеется, и Ганнибал добавляет с очевидной нежностью: — Конечно, быть оскорбленным тобой очень занимательно, но полагаю, это не единственная причина, по которой ты позвонил? Или, возможно, единственная — в таком случае, не стесняйся продолжать. Я, кажется, странным образом доволен тем, что стою и выслушиваю твои наставления о моих промахах. — Ну-ну, по крайней мере мимо одного места ты точно никогда не промахиваешься. — О, шок, — говорит Ганнибал. — Какой у вас грязный рот, агент Грэм. Этим же ртом вы зачитываете людям их права? — Именно так, — отвечает Уилл снова улыбаясь. — Этим ртом я так же разговариваю с Джеком. Собственно, поэтому я и позвонил; мы только что долго обсуждали дело Скульптора. — И к каким выводам вы пришли? — спрашивает Ганнибал, и в его голосе явственно проскальзывает искра интереса. — Не выводы как таковые, скорее теории — а именно возможная связь с Ричардом Блэком. Ты же помнишь, да? — Конечно, так называемый «Немезида». Уилл кивает в ответ, хотя знает, что Ганнибал не видит, затем переходит к изложению тех же основных пунктов, которые он высказал Джеку. — Все это отошло на второй план, как только появился Эндрю, — заключает Уилл, — но чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что эти два дела связаны. Пришло время попытаться доказать это так или иначе. — Интересно. И как ты намерен это сделать? Уилл делает глубокий вдох. — Вернуться на Юг, — говорит он. — Я хочу вернуться домой и заново посетить то место, где все началось. Где начался я. Только… только я не хочу делать это в одиночку. — Затем он ждет, делая еще один вдох, выжидая момент, чтобы задать вопрос, который не выходит у него из головы с тех пор, как он покинул кабинет Джека. — Ганнибал, ты поехал бы со мной в Новый Орлеан?
Примечания:
совсем ничево не успеваю...........
