Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Уилл зевает и потягивается, вытягивая ноги в пустоту, а затем сгибая и перекладывая их под все более причудливыми углами в попытке устроиться поудобнее. Правда, ремень каждый раз больно врезается в бедро (что ужасно раздражает), так что в итоге он просто переворачивается на спину, потом на всякий случай достает свою куртку и натягивает ее на голову, чтобы отгородиться от света. Хотя толку от этого немного. На деле вся затея кажется безнадежно провальной — скорее как какая-то дьявольски неразрешимая загадка из сказки, которую невозможно выполнить чисто по определению. Носить, например, воду в решете. Пересчитать все песчинки. Устроиться удобно в самолете. Уилл громко вздыхает от этой несправедливости, и рука Ганнибала тут же появляется сверху, чтобы успокаивающе погладить его по плечу, в то время как другая рука гладит его по голове и запускает пальцы в волосы. Следует небольшая пауза, после чего куртка начинает шевелиться. — Дерни меня за волосы еще раз, — раздается голос Уилла из-под нее. — Давай. Если не слабо. Ганнибал слегка усмехается, а следом на пробу дергает Уилла за кудри, как раз когда другой голос вставляет: — Добрый день, сэр, не желаете ли кофе? Тон — чрезмерно почтительный и приправленный искусственной бодростью — немедленно выдает в нем бортпроводника, и Уилл снова вздыхает, на этот раз от звука его голоса, возобновляя попытки вылезти из-под руки Ганнибала. Ганнибал терпеливо ждет, пока Уилл перестанет мотать головой, а затем снова ловко набрасывается и накручивает прядь волос на палец. Из-под куртки доносится сердитое ворчание, и стюард смотрит на нее, поднимая брови. — Благодарю, нет, — безмятежно отвечает Ганнибал. — Холодный напиток? — Не в данный момент. — Без проблем, сэр, — говорит стюард. Теперь в его голосе звучит еще больше показной бодрости, и Уилл не может не ощутить укол сочувствия к нему за необходимость поддерживать этот тон так долго… серьезно, наверное, это невыносимо утомительно — постоянно разыгрывать всю эту ебань. Раздается веселый звон посуды, и стюард добавляет: — Тогда никаких напитков для вас, сэр. А ваш омега не желает ли чего-нибудь выпить? Под курткой Уилл чувствует, как заливается краской от смущения, осознав слишком поздно, что его поза — развалившийся на коленях у Ганнибала — выставляет его буквально ходячим маскотом всех омега-стереотипов разом. Ганнибал же, напротив, явно раздражен покровительственным тоном вопроса, и Уилл теперь слышит, как он отвечает с отчетливым недовольством: — Он не мой омега. Но даже если бы был, это не мешало бы ему отвечать за себя самому. И хотя Уилл сердится на стюарда за то, что тот свел его к безликой роли «типичного омеги», втайне он все же желает, чтобы Ганнибал просто ответил за них обоих — не в последнюю очередь потому, что это поставило его в глубоко унизительное положение необходимости выбраться из-под куртки (щурясь, как пещерный житель на солнце) и с максимально возможным достоинством объявить, что он не хочет кофе. Потом следует крайне неловкая пауза: Ганнибал молча и в упор смотрит на стюарда, а тот мнется и несчастно краснеет от смущения, поняв, что задел кого-то, пока Уилл все это время переводит взгляд с одного на другого, как зритель теннисного матча (уже готовый снова нырнуть под куртку и оставить их разбираться самим), когда стюард наконец прочищает горло и говорит трагическим тоном: — Мне действительно жаль, сэр. Его улыбка кажется такой же пластиковой и хрупкой, как кофейник у него в руках, и Уилл внезапно перестает чувствовать раздражение по отношению к нему и вместо этого испытывает жалость. Ведь наверняка бедолага недавно получил выговор от какого-нибудь другого альфы за то, что обратился к его омеге напрямую без разрешения, а теперь нарвался на уникально леденящее презрение Ганнибала (что каким-то образом хуже, чем когда на тебя орут) за попытку сделать с точностью до наоборот. А ведь его слова вовсе не были уж совсем не к месту, учитывая, что Уилл провел последние полчаса, посапывая и раскинувшись на сиденьях с головой на коленях у Ганнибала, цепляясь за его руку и в точности изображая из себя Святого Покровителя (и ходячего маскота) любого стереотипа об омегах, когда-либо только придуманного. Уилл слегка содрогается, представляя себе, как это выглядело со стороны, затем снова бросает взгляд на несчастное лицо стюарда и решает устроить маленький спектакль солидарности в борьбе с ебливым альфа-зазнайством, сообщая, что передумал и все-таки хотел бы кофе. Стюард с благодарностью кивает, поняв, что его простили, затем наливает кофе, словно это священное вино для причастия, прежде чем снова умчаться в проход; возможно, чтобы ответить на вызов из кабины пилотов, но, скорее всего, чтобы спастись от испепеляющего взгляда Ганнибала, который к настоящему моменту достиг достаточной силы и интенсивности, чтобы усмирить кусок гранита. Уилл в последний раз потягивается, а затем заставляет себя выпрямиться, чтобы ласково подтолкнуть Ганнибала в руку. — Не переживай, — говорит он, кивая на удаляющуюся спину стюарда. — Все в порядке. Мне все равно. — Но тебе не должно быть все равно, — живо отвечает Ганнибал, который наконец перестал следить за стюардом сам и вместо этого с ужасом косится на самолетский кофе. — Разговаривать вот так, словно тебя здесь нет, — невероятно грубо. — Наверное, — говорит Уилл, снова подталкивая его. — Но это вряд ли испортит мой день. Ганнибал издает неоднозначный звук (возможно, согласие, возможно, нет), а потом снова переводит взгляд на чашку; его передергивает. — Ты же не собираешься это пить? — Собираюсь, — вызывающе говорит Уилл. — Кстати, сколько там до посадки? — Еще около часа. Поспи еще, если хочешь. — Я в порядке, — отвечает Уилл, осторожно отхлебывая кофе; он и вправду отвратителен, и Уилл снова ставит его на откидной столик. — Дотерплю до отеля. — Уверен? — Уверен, — твердо говорит Уилл. На самом деле он безнадежно устал, хотя усталость уже переросла обычную сонливость и достигла той стадии раздраженного, беспокойного истощения, при котором уснуть не получается. В этом плане прошлая ночь была мучительной: он провел ее, терзаемый грызущими тревогами о том, может ли от его плана выйти хоть какой-то толк и не совершает ли он ужасную ошибку, отправляясь в Новый Орлеан — а также о том, не откажется ли Ганнибал ехать вовсе, учитывая, как легко представить его, отказывающегося ехать куда бы то ни было, где нельзя лететь первым классом. Ответом Ганнибала на первую тревогу стало бронирование целого ряда кресел, на что Уилл изначально ворчал как на нелепую трату денег, но за что теперь тайно весьма благодарен, поскольку это дало ему возможность вытянуться и прилечь. В отличие от этого, другие его тревоги развеять бесконечно труднее, и глупая маленькая стычка со стюардом послужила зловещим напоминанием: динамика между омегами и альфами почти наверняка является той злокозненной силой, что движет Скульптором… не говоря уже о Немезиде Ричарде Блэке. С тревогой он начинает кусать нижнюю губу при этой мысли, и Ганнибал протягивает руку, чтобы заставить его прекратить. — Все в порядке, Уилл, — говорит он. — Я буду рядом. — Я знаю, — мрачно отвечает Уилл. — Отчасти поэтому я и волнуюсь. — Почему? Уилл хмурится еще чуть выразительнее, наконец поворачивается и смотрит на Ганнибала в упор. — Я хочу, чтобы ты был осторожен, — говорит он, и в его голосе звучит настойчивый подтекст, которого раньше не было. — Я серьезно — никаких неоправданных рисков. Не ходи никуда один после наступления темноты. — Думаешь, здесь тоже есть угроза? — спрашивает Ганнибал с присущим ему спокойствием. — Я не знаю, — признается Уилл. — Может, и нет. Но после всего случившегося было бы глупо ничего не ожидать. Мельком он вспоминает лицо Мэттью Брауна — оскаленные зубы и безумные желтоватые глаза — затем сам протягивает руку и кладет ее на ладонь Ганнибала в небрежном собственническом жесте. — Просто будь осторожен, — мрачно повторяет он. — Возможно, ты будешь со мной, но и я буду рядом с тобой.

* * *

                     Отель находится достаточно далеко от центра города, чтобы считаться спокойным, но все же достаточно близко, чтобы было удобно добираться, и построен из пурпурного дерева и мягкого кремового известняка, который выглядит настолько похожим на нугу, что у Уилла возникает непреодолимое желание его укусить. Воздух здесь гораздо теплее и мягче, чем дома, и притом напоен разнообразными ароматами, которые поначалу кажутся незнакомыми, но постепенно выстраиваются в памяти, словно своего рода ментальный pot pourri: терпкость жасмина и жгучий запах дизельного выхлопа от трамваев, пикантный оттенок жареной курицы и землистый солоноватый запах коры маслин. Если закрыть глаза, то накатывающее чувство, что все здесь такое родное и знакомое, похоже на уютное, ностальгическое одеяло, наброшенное на плечи, которое напоминает Уиллу о детстве, солнце и более чистом, простом времени, когда жизнь была гораздо легче, а лето, казалось, никогда не кончалось. Конечно, это всего лишь иллюзия, и все же она настолько утешительна, что ему не хочется разрушать ее слишком скоро, открывая глаза и возвращаясь во взрослый мир опасностей, распрей и Скульпторов. Хотя, надо признать, ничто из этой грязной реальности не играет никакой роли в его нынешнем окружении. Скорее наоборот, сама умиротворенность напоминает о том, насколько все теперь иначе; не в последнюю очередь потому, что будь он здесь один, то рискнул бы остановиться в дешевом мотеле, где вытирают ноги на выходе, тогда как сейчас стоит перед роскошным зданием в колониальном стиле, где у швейцаров униформа дороже его багажа, за право поднять который они сейчас соревнуются. Ганнибал — который, собственно, и забронировал отель и (разумеется) совершенно не смущен — дает таксисту на чай и не спеша проходит в фойе, тогда как Уилл плетется сзади и пытается не слишком явно размышлять о том, насколько, как он подозревает, его ансамбль из клетчатой рубашки, джинсов и собачьей шерсти должен выглядеть неряшливо на фоне всех остальных. Хотя, если смотреть с положительной стороны, здесь практически нет риска, что его примут за омегу… более того, он мрачно поправляет себя, его скорее примут за мальчика по вызову, которого Ганнибал подцепил по дороге из аэропорта. В то время как других омег явно идентифицируют по невероятному лоску, ухоженности, а также по тому, как они плавно кружатся под ручку со своими альфами в маленьких ароматных облачках из долларов и благородного воспитания. Собственно, думает Уилл, вот что большинство людей обычно представляют, когда слышат слово «омега»: благоухающие, слегка неземные создания, такие же стройные, длинноногие и бледнокожие, как единороги, с блестящими локонами и одеждой, которая никогда не мнется. Ганнибал теперь поворачивается от стойки и оглядывает фойе в поисках Уилла, и Уилл подходит к нему сзади и уныло кладет голову ему на плечо: охваченный новой волной усталости, но все же проверяя, нет ли поблизости омег-соперников, которых, возможно, придется отгонять (и слегка истерично размышляя, не спросит ли администратор у Ганнибала, не желает ли, сэр, ваш снятый мальчик кофе). В этом плане он тайно решает, что Ганнибала так же легко идентифицировать как альфу, как и дорогих, похожих на феечек созданий — омег: такой же высокий, широкоплечий и внушительный, как предполагают стереотипы, но с дополнительной аурой спокойного авторитета, которой, кажется, нет у большинства других. Ганнибал, словно чувствуя это восхищение, прерывается в заполнении регистрационной формы и обхватывает ладонью затылок Уилла. — Устал? — говорит он. — Нет. — Тогда почему так внезапно обмяк? — ласково спрашивает Ганнибал. — Словно у тебя сели батарейки. — Я в порядке, — отвечает Уилл, слегка прищуриваясь, когда одна из других омег проходит мимо и бросает взгляд в сторону Ганнибала. — Просто надоело так долго сидеть. В этот момент администратор вежливо вмешивается с обычной речью о газетах, услугах парковщика и утреннем звонке-будильнике, что вынуждает Ганнибала отпустить шею Уилла, чтобы достать свою кредитку и с присущим ему шиком и размахом расписаться на нескольких пунктирных линиях. — У тебя же нет южного акцента, — добавляет он, возвращая бумаги, что сразу же заставляет Уилла улыбнуться, потому что становится очевидно: он сам изо всех сил пытался разобрать речь администратора и не хочет в этом признаваться. — Ты звучишь так, будто всю жизнь прожил на севере. Я думал, ты вырос здесь? — Наверное, со временем я как-то потерял акцент. — Но он же был? — Немного, — отвечает Уилл. — Он никогда не был очень сильным. И мы много переезжали, когда я был ребенком. Он ненадолго закрывает глаза, вспоминая душные летние дни на верфях: как слонялся туда-сюда в потертых джинсах, обмазанный солнцезащитным кремом, и болтал на каджунском французском, иногда крича «хей-йей?» отцу. Хотя «потерял» здесь не совсем верное слово, потому что оно подразумевает случайную утерю, а не многолетний кропотливый процесс сознательного игнорирования этого акцента в речи. Переезд на север стал последним гвоздем в гроб его растянутых гласных и резких согласных, хотя он изо всех сил пытался избавиться от них задолго до этого — в основном из-за реакции, которую они вызывали у Эндрю. «Ты звучишь как настоящий деревенщина», — заявил он при первой встрече, — «и это даже сладко, так-то». Позже Уилл подслушал его разговор по телефону с одним из его богатеньких друзей-альф из Манхэттена, снисходительным, но самодовольно собственническим тоном, как будто он описывал нового питомца: «он звучит так, будто только что вылез из байу. Это самое милашное, что ты только слышал в жизни». И хотя к тому времени акцент Уилла уже значительно смягчился, он тут же удвоил усилия, чтобы избавиться от него окончательно. Внезапно он подталкивает Ганнибала лбом и говорит: — Тебе нравится, как я говорю? Ганнибал выглядит слегка удивленным. — Ты звучишь нормально, — отвечает он после паузы. — Честно говоря, меня куда больше интересует то, что ты говоришь, чем то, как именно ты это произносишь. Уилл в ответ слабо улыбается, затем еще больше облокачивается на Ганнибала и снова украдкой оглядывает вестибюль, стараясь не слишком явно кривиться при виде того, как другие омеги почтительно млеют и вьются возле своих альф, словно сопровождают королевских особ. Эндрю обожал каждый раз выставлять его напоказ подобным образом, но Уиллу каким-то образом почти всегда удавалось этого избегать, и видеть все это снова так близко после стольких лет кажется ему слегка сюрреалистичным. И все же — несмотря на их более нелепые черты — трудно отрицать, что он начинает чувствовать себя слегка напуганным таким откровенным показушничеством от людей не просто состоятельных, а по-настоящему богатых. Учитывая, что он не раз стоял со своим ростом в скромные пять футов и одиннадцать дюймов и смерял взглядом преступников любой возможной степени жестокости и порочности, тот факт, что его подавляют светские львы, выглядит абсурдным, и он прекрасно понимает иронию происходящего. Тем не менее нельзя отрицать, что он чувствует себя явно не в своей тарелке. С недоверием он теперь вспоминает о тех типах отелей, где обычно останавливался: с их обшарпанными пластиковыми стойками регистрации и вечным запахом затхлого кофе и сырой резины, и насколько разителен контраст с этим местом, словно его сотворили руки существа из совершенно иного мира. Даже сам номер поражает… если, конечно, его вообще можно назвать «номером», а не полноценной квартирой с отдельной спальней, гостиной и даже кухней открытой планировки. — Здесь здорово, — говорит Уилл, который предпочел бы что-нибудь попроще, но не хочет казаться неблагодарным. — Спасибо, что организовал все. — Сойдет, пожалуй, — отвечает Ганнибал, с явным неудовольствием осматривая набор кухонной утвари. — Это был лучший люкс из доступных в такой короткий срок. — Да, прости за это. — За что ты извиняешься? Это не твоя вина. — Наверное, мне следовало получше все спланировать, — говорит Уилл, начиная рыться в своем портфеле, чтобы достать ноутбук. — Может, это было слишком импульсивно — вот так сорваться и приехать. — Может, и было; но оттого решение вовсе не становится неправильным. Уилл в ответ неопределенно мычит, а потом начинает нетерпеливо барабанить пальцами по столу, ожидая подключения к Wi-Fi. — У тебя было предчувствие, — добавляет Ганнибал. — И ты последовал за ним… хотя прямо сейчас это не обязательно. — Уилл пожимает плечами, но не отвечает. — Неужели ты собираешься работать? — Мне нужно арендовать машину. — Оставь это на утро. Или поручи администратору. — Я хочу просто разобраться с этим сразу, — упрямо говорит Уилл. — Дел полно. — С какого начнешь? — С дочери Ричарда Блэка, — отвечает Уилл, пытаясь подавить легкую дрожь предчувствия, которая неизменно возникает при одной только мысли об этом. — Мне удалось ее разыскать, и она согласилась поговорить со мной. — Ах да, — с интересом откликается Ганнибал. — Помню, ты упоминал, что хотел найти его семью. Ты думаешь, она может пролить свет на мотивы отца? — Честно? Понятия не имею. Но у меня давно есть ощущение, что Скульптор может оказаться знакомым Ричарда Блэка или, по крайней мере, находился под его влиянием. Его дочь может вспомнить кого-то, кто подходит под это описание, — он делает паузу и вздыхает, на миг подавленный масштабом предстоящей задачи. — С чего-то ведь надо начать, правда? — Да, полагаю, надо, — вдумчиво отвечает Ганнибал. — Причем начать буквально отсюда. Если честно, Уилл, я нахожу это весьма занимательным. Ты, Ричард Блэк и, возможно, Скульптор — все вышли из одного горнила. После этих слов наступает пауза, и Уилл чуть напрягается, прекрасно зная, даже не поднимая головы, что темные глаза в этот момент внимательно изучают его лицо. — Будь честен, — добавляет Ганнибал. — Насколько эта поездка связана с изучением истоков Немезиды и насколько — с исследованием твоих собственных? Уилл криво улыбается, но все равно не отрывает взгляда от ноутбука. — Приятно слышать, что меня так легко прочесть. — Вовсе нет: почему бы тебе не раскапывать свое прошлое? Учитывая, насколько ты в последнее время озабочен самоощущением, вполне естественно, что ты захочешь заново пройти по своим… следам. Ганнибал снова делает паузу, позволяя невысказанному намеку повиснуть в воздухе, и Уилл сразу понимает, что речь идет о прошлом в целом (и об Эндрю в частности) — о тех следах, что проложили путь к его первому убийству. — Я просто рад, что ты пригласил меня сопровождать тебя, — добавляет Ганнибал более непринужденным тоном, когда становится ясно, что Уилл не собирается отвечать. — Тебе нужен тот, кто разделит с тобой это бремя, и я счастлив оказать эту услугу. И если ты сможешь совместить это с более практической целью расследования дел Скульптора — тем лучше. Кстати, полагаю, ты планируешь встретиться с дочерью завтра. Хочешь, я пойду с тобой? — Хочу, — признается Уилл. — Но, наверное, будет лучше, если я пойду один. По телефону она звучала нервной; вдвоем мы можем ее напугать. Но я расскажу тебе обо всем потом. Мне будет интересно твое мнение. — Могу я чем-то помочь, пока тебя не будет? — Вообще-то да, — говорит Уилл, указывая на большую папку с документами, прислоненную к его чемодану. — Это тюремные записи Ричарда Блэка. — Те самые, которые Джек достал с таким трудом, — с легкой иронией замечает Ганнибал. — Ты хочешь, чтобы я их изучил? — Именно. Спасибо. — Благодарить не за что. Мне искренне интересно — если бы ты не предложил, я бы все равно попросил. — Я пока просмотрю материалы суда; мне предстоит встретиться с некоторыми из первоначальной группы по делу Блэка, так что не помешает освежить память, — сняв очки, Уилл громко вздыхает и проводит рукой по волосам. — Так странно. Когда находишься в процессе, тебе кажется, что дело останется с тобой на всю жизнь, но ты всегда в конце концов забываешь, когда на смену приходит новое. — Вполне естественно. Экономия памяти очень точна; несомненно, ты обнаружишь, что первоначальная группа чувствует то же самое, — Ганнибал снова делает паузу, а затем добавляет с прежним интересом. — Это твои бывшие коллеги? — Некоторые, да. — И знали ли они, что ты омега, когда вы работали вместе? — Нет, — напряженно говорит Уилл. — Сначала нет. Но Эндрю быстро это исправил. — Ах, прости. Наверное, это было очень обнажающе. Уилл кивает, не вдаваясь в подробности, и начинает яростно печатать, словно вымещая горечь от воспоминания на клавишах. — Хочешь, я пойду с тобой, когда ты будешь встречаться с ними? — мягче спрашивает Ганнибал. — Возможно. Наверное. Да… думаю, это будет полезно. — Тогда я пойду с тобой, — спокойно говорит Ганнибал. — А что насчет оставшегося времени — есть ли у тебя еще какие-то планы? Хочешь навестить друзей или родственников? — Нет, — отвечает Уилл. Несколько секунд он не двигается и ничего не говорит, затем внезапно захлопывает крышку ноутбука и поднимается на ноги. Ганнибал продолжает молча смотреть на него, и Уилл нарочно отворачивается от него, начиная беспокойно мерить шагами ковер. — Что случилось, Уилл? — спрашивает Ганнибал тем же спокойным голосом. Уилл пожимает плечами, но все равно не отвечает. — Ты невероятно напряжен. — Правда? — саркастически отвечает Уилл. — Это твое медицинское заключение? — Именно так. Я прописываю немедленный отдых и расслабление. Я бы также прописал ласку, если бы не знал… — Ганнибал выжидает несколько секунд и улыбается, — если бы не знал, что ты сделаешь именно такое лицо, какое делаешь сейчас, и скажешь, что не хочешь никакой ласки. — Ты прав, — резко говорит Уилл. — Я не хочу. — Тогда тебе не обязательно ее получать. Ласка, к которой человека принуждают, в конечном счете теряется всякий смысл. — Только потому что я омега, не значит, что ласка — это панацея. — Нет, — говорит Ганнибал успокаивающим тоном. — Конечно нет. Уилл раздраженно вздыхает и уже открывает рот, будто хочет поспорить, но, передумав, снова продолжает беспокойно ходить туда-сюда. Ганнибал, в свою очередь, уже привыкший к тому, как Уилл использует гнев, чтобы скрыть страх, решает позволить ему выйти из этого состояния, когда он будет готов, и, не говоря больше ни слова, садится на диван. На самом деле изменчивое настроение Уилла и его едкий темперамент временами неоспоримо усложняют общение с ним, и все же почему-то это не меняет факта, что будь то в качестве друга, коллеги или любовника он почти невыносимо очарователен. Уилл, не замечая этого молчаливого одобрения, еще какое-то время расхаживает по комнате, прежде чем, окончательно устав, направляется к дивану и плюхается на пол рядом с коленом Ганнибала. — С возвращением, mylimasis, — говорит Ганнибал. Он наклоняется, чтобы снять очки Уилла, аккуратно складывает их и начинает перебирать пальцами его волосы. — Ты теперь выдохнул? — Нет, — мрачно говорит Уилл. — Не особо. — Ты такой неутомимый, Уилл. Иногда мне кажется, что у тебя только два режима: полный вперед и полное истощение. Уилл снова вздыхает и наклоняется вперед, чтобы Ганнибалу было удобнее его гладить. — Может, ты и прав. — Конечно, я прав. «Тот Самый уилл» не остановится ни перед чем. — О боже, — говорит Уилл, хотя уже начинает улыбаться. — Даже не думай снова начинать про «Того Самого уилла». — Иначе что? — с нежностью говорит Ганнибал. — «Тот Самый уилл» выйдет на охоту и начнет с меня? — Я начну с тебя, а затем покончу с тобой. Ганнибал тоже улыбается, ловко расстегивая верхние пуговицы рубашки Уилла, чтобы провести ладонью по его затылку. — Я понимаю, что возвращение сюда выбивает тебя из колеи, — добавляет он более серьезным голосом. — Тебя, должно быть, окружают призраки прошлого. — Да, что-то вроде того. — Естественно. Преследуемый всеми своими фантомами… неудивительно, что ты на взводе, — Ганнибал снова делает паузу, ведя пальцем вдоль его горла сбоку. — Вообще-то, это первый раз, когда ты упомянул Эндрю с момента приезда. Мне было интересно, захочешь ли ты поговорить о нем. — Не особенно. Мне кажется, уже нечего говорить. — Возможно и нет. Его смерть была гораздо значимее его жизни, в конце концов — и мы уже много раз это обсуждали. Уилл слегка ерзает, но не отвечает, так что Ганнибал ждет немного, а потом медленно перемещается, чтобы начать массировать его плечи. — Полагаю, это место довольно близко к тому, где ты впервые встретил его? — добавляет он. — Да, — устало говорит Уилл. — Всего в паре миль. Хотя я не совсем его «встретил»; скорее он заметил меня и подумал: «хочу вот этого». Ганнибал в ответ судорожно сжимает ладони, и Уилл тут же вздрагивает и пытается отстраниться. — Ай, перестань, — резко говорит он. — Ты делаешь мне больно. — Прошу прощения, — говорит Ганнибал, нежно поглаживая его шею в знак извинения. — Просто мысль об этом для меня… невыносима. — Ага, давай, расскажи мне об этом, — отвечает Уилл с необычной едкостью. — Впервые, когда я увидел его, он сидел за кухонным столом моего отца с контрактом о собственности: вопрос закрыт, все решено. Хотя, конечно, для большинства людей это вообще мелочь. Подобное творится каждый день; вероятно, даже где-то прямо сейчас. — Я знаю, Уилл. Но с тобой этого не случится — никогда больше. — Потому что этого хотят альфы, — добавляет Уилл с явной вспышкой презрения. Он замолкает на несколько секунд, а потом поворачивает голову к Ганнибалу, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Будь честен со мной: ты можешь представить себя, делающим то же самое? — Возможно, — говорит Ганнибал без тени смущения. — Полагаю, это зависело бы от обстоятельств. Зная тебя так, как знаю сейчас, я должен сказать «нет, я не могу этого представить», потому что принуждение тебя к чему-либо никогда не могло бы быть столь же удовлетворительным, как убеждение тебя захотеть этого на собственных условиях. Но если бы я встретил тебя тогда… что ж, кто знает, не проснулось ли бы во мне то же стремление обладать, что и в нем? — Ну да, я так и думал, — говорит Уилл, начиная выгибаться как кошка под пальцами Ганнибала. — По крайней мере, ты честен, наверное. Боже, только представь: прийти к отцу домой и увидеть, как ты сверлишь меня взглядом через кухонный стол. — Я бы вряд ли «сверлил» тебя взглядом. Я бы очень постарался показаться как можно более располагающим. Уилл коротко смеется и запрокидывает голову на колено Ганнибала. — Располагающим? — Естественно, ведь я бы пытался завоевать твое расположение. Уилл снова смеется, и Ганнибал с необычайным благодушием смотрит на него сверху вниз, а потом нежно смахивает кудри ему со лба. — Полагаю, того же нельзя сказать об Эндрю, — добавляет он. — Без сомнения, на той первой встрече он прилагал больше усилий, чтобы очаровать твоего отца, чем тебя? — Да, в общем. А почему бы и нет? Ведь именно у отца была власть дать ему желаемое. — А что бы случилось, если бы ты возразил? — Отец знал, что я не буду возражать, — говорит Уилл с явной горечью. — Что я возражу только в том случае, если он скажет мне, что хочет от меня этих возражений. Трудно объяснить, но тогда я был совсем другим. В смысле, я был моложе, очевидно, но я был просто таким… пассивным, наверное. Большинство омег такие. Нас практически с рождения приучают верить, что у нас нет другого выбора. — Возлюбленный, — мягко произносит Ганнибал. Ненадолго он прекращает массаж и проводит большим пальцем по скуле Уилла. — Ну да, что уж тут поделать. — И как быстро развивались события после этого? — Невероятно быстро. Для начала Эндрю был очень умен в вопросах денег. — Он предложил крупную сумму? — Большую, да, но главное — он принес наличку. Будь у него чек, отец, может, не поддался бы так быстро; но только он увидел эту огромную пачку купюр в портфеле, игра была окончена. — Контракт был подписан в тот же день? — Контракт — да, но полная сделка была оформлена несколько недель спустя. Сначала у Эндрю было несколько встреч со мной в присутствии сопровождающих. — А как насчет прав на узы? Он пытался осмотреть тебя? — Да, но я не позволил ему, — отвечает Уилл с характерной яростью. — Я заставил его договориться, чтобы меня осмотрел врач. Ганнибал одобрительно кивает и собственнически сжимает его плечи. — Какая жалость, что он мертв, — говорит он легко. — Ты лишил меня этого удовлетворения — мне бы скорее хотелось убить его самому. Уилл смеется, хоть и понимает, что это вовсе не так уж смешно, и закидывает руки за голову, чтобы Ганнибал мог взять их. Наступает короткая пауза, пока они смотрят друг на друга, и когда Уилл снова говорит, его голос звучит так тихо, что Ганнибалу приходится наклониться, чтобы расслышать. — Хотелось бы, чтобы вместо него тогда был ты, — мягко говорит он. — Честное слово. — Ганнибал бережно обхватывает ладонью его лицо, шепча его имя, и Уилл резко прочищает горло, смущенный таким проявлением эмоций и желая снова перейти в русло менее напряженное. — Хотя бы потому, что было бы забавно наблюдать, как ты втираешь моему отцу дичь и притворяешься «располагающим». — Вот как? — говорит Ганнибал, вновь начиная массировать его плечи. — Не торжествуй слишком сильно, возлюбленный; твой план мог бы возыметь обратный эффект. В конце концов, будь это я, тебе бы не удалось уговорить меня на другого врача, верно? Я вполне мог настоять и осмотреть тебя сам. Уилл сильнее запрокидывает голову на колено Ганнибала и ухмыляется ему. — М-м, да. Вот уж уверен, ты бы так и сделал. — Это привилегия альфы, — отвечает Ганнибал, ловко расстегивая еще одну пуговицу на рубашке Уилла. — Мы ведь платим за вас такие деньги. Обычай гласит, что нам позволено заранее убедиться в том, за что мы платим. — Вы просто не можете себя контролировать, да? — говорит Уилл; дыхание у него начинает учащаться. — Ни один альфа не может. — Конечно мы не можем. Следовательно, я бы отказался подписывать документы, пока не получил бы возможность осмотреть твое прекрасное омежье тело. Не потому, что это что-то изменило бы, понимаешь — как и Эндрю, я был бы полон решимости заполучить тебя независимо ни от чего. Но ты бы этого не знал, так что осмотр был бы идеальным предлогом прикоснуться к тебе еще до того, как ты официально стал моим. — Бесстыдник, а? — В самом деле — я совершенно бесстыден. Уилл снова смеется, а потом устраивается поудобнее у ног Ганнибала и подталкивает его стопу. — Ну давай, — говорит он. — Что бы ты сделал? — Что ж… — отвечает Ганнибал задумчиво, — большинство омег не хотят, чтобы их осматривали в присутствии члена семьи, так что для начала, полагаю, был бы приглашен сторонний сопровождающий. Кто-то из твоих соседей, скорее всего; какой-нибудь нейтральный, благонамеренный бета. Я представляю, как он был бы воодушевлен за тебя, ведь беты неизменно романтизируют, как омег увозят их альфа-ухажеры. — Вообще-то, у меня был именно такой сосед. — Разумеется, я бы сразу же придумал, как от него избавиться, — добавляет Ганнибал с оттенком самодовольства. — И ты знаешь, что мне бы удалось, потому что я могу быть крайне убедителен, когда пожелаю. Затем я бы взял тебя за руку и повел в гостиную, закрыв за собой дверь, чтобы мы остались одни. — И ты все еще пытаешься быть располагающим? — невинно говорит Уилл. — Или это напряжение уже тебя вымотало? Может, тебе нужно прилечь, чтобы прийти в себя. — Вовсе нет. Напротив: я бы невероятно воодушевился, оставшись с тобой наедине. Хотя для начала, думаю, я бы просто сел на диван, совсем как сейчас, и некоторое время просто смотрел на тебя. Ты ведь очень эффектен: мне всегда нравилось на тебя смотреть. И вот ты здесь, в твоей естественной среде. А я словно натуралист, наблюдающий за чем-то очень редким и осторожным, пытающийся завоевать его доверие… доверие маленького дикого создания. Хотя, конечно, все это не могло бы длиться вечно, ведь у меня есть работа, правда? — Да, — говорит Уилл, опуская голову и притворяясь, что кусает предплечье Ганнибала. — Твоя совершенно ненужная работа, дурак. Ты забыл, что все равно собираешься купить меня? — Хотя как именно осматривают омегу? — размышляет Ганнибал, наклоняясь сам, чтобы прижаться щекой к макушке Уилла. — Никогда не питал к этой теме достаточно интереса, чтобы изучить. У тебя есть для меня какой-нибудь совет? Уилл смеется, а затем поворачивает шею, чтобы потереть лбом челюсть Ганнибала, прежде чем отыскать его губы для короткого поцелуя. — Есть, — говорит он. — Но я тебе его не дам. — Как же ты бессердечен, — весело отвечает Ганнибал. — Куда подевалась вся твоя знаменитая эмпатия? Омеги ведь должны жалеть своих безрассудно плененных альф. Вам следует жалеть нас, когда мы теряем голову из-за вас. — Ага, только вот я — омега не такой. Нойте сколько хотите — мне плевать. — Да, разумеется, — нежно говорит Ганнибал. — Тогда мне придется импровизировать, не так ли? Полагаю, я бы начал с проверки твоей шеи. Медленно он проводит ладонью по затылку; прикосновение теплое и твердое, заставляющее Уилла слегка содрогнуться. — Да, очень хорошо, — одобрительно говорит Ганнибал. — Ни укусов, ни царапин, так что я могу быть уверен, что другой альфа не касался тебя. Или по крайней мере не здесь — чтобы быть полностью уверенным, мне нужно увидеть все твое тело. На самом деле, я бы также хотел убедиться в твоей покорности, так что это была бы идеальная возможность проверить оба аспекта сразу. Он снова делает паузу, а потом продолжает гладить шею Уилла несколько секунд, прежде чем спокойно добавить, почти как бы между прочим: — Раздевайся. — Это твоя версия того, как быть «располагающим»? — спрашивает Уилл. Он высвобождается и поворачивается, чтобы посмотреть на Ганнибала, и едва заметно улыбается. — Ты не собираешься попросить меня по-хорошему? Ганнибал тоже улыбается и откидывается на диван, складывая пальцы домиком перед лицом, ни на мгновение не отрывая глаз от Уилла. — Я так понимаю, это отказ? Улыбка Ганнибала становится чуть шире. — Дражайший Уилл, — говорит он. — Я жду. Пожалуйста, не заставляй меня повторяться. — Или что? — Или то, — отвечает Ганнибал. Уилл снова ухмыляется и с вызовом закатывает на него глаза, хотя все же тянется рукой к пуговицам, чтобы начать расстегивать рубашку. — Вот так, — с нежностью говорит Ганнибал. — Хороший мальчик. Оттяни воротник и покажи мне грудь. Видишь? Не так уж сложно для разнообразия слушаться, правда ведь? Теперь остальное: расстегивай дальше, но медленно. Очень хорошо, Уилл. Смотри на меня. Теперь стяни рубашку с плеч. Это продолжается некоторое время; Ганнибал с возрастающим удовольствием дирижирует точным временем и расположением каждого предмета одежды, пока в итоге Уилл не оказывается перед ним совершенно обнаженный и слегка дрожащий от очевидного хаоса беспомощного, безнадежного возбуждения. Он все еще выглядит довольно утомленным, решает Ганнибал: столь же стройный, гибкий и одержимый демонами, как святой с полотен Эль Греко, — череда недавних бессонных ночей оставила тени вокруг его больших глаз и сделала сияющую кожу еще бледнее обычного. На руках и торсе у него столь же явственно видна роскошная палитра тонких белых шрамов, которые кажутся не столько изъянами, сколько украшением; следы, что на любом другом теле выглядели бы печально и безобразно, на Уилле обретают особое благородство благодаря счастливой возможности танцевать по его телу. Подобно craquelure на по-настоящему завораживающем портрете, — думает Ганнибал, — или, возможно, патине на камне: свидетельство и подтверждение целой жизни стойкости. А россыпь синяков на его бедрах и горле (чуть фиолетовых, как фиалки, и оставленных Ганнибалом) цветут по его коже яркими отметинами, делая его обманчиво хрупким и, если возможно, еще более притягательным. На самом деле, решает Ганнибал, его мальчик совершенно великолепен: столь же скульптурный, точеный и гибкий в маслянистом свете лампы, как излюбленный натурщик Рафаэля или Микеланджело. — Иди сюда, mylimasis, — теперь говорит он куда ласковее. Он обхватывает талию Уилла, большими пальцами нежно поглаживая впадинки бедренных костей, а затем поднимает руку к его горлу и гладит. Уилл издает тихий мурлыкающий звук, подаваясь навстречу прикосновению, и Ганнибал с удовольствием отмечает быстрый здоровый пульс сонной артерии и восхитительную шероховатость его щетины, такую отличную от бархатистого шелка волос. — Посмотри на себя, — одобрительно говорит он. — Ты совсем не стесняешься. — Нет, — отвечает Уилл, которому явно не терпится получить больше внимания и который теперь занят попытками забраться к Ганнибалу на колени. — Но в то время ты бы смущался, верно? — произносит Ганнибал, снова поддерживая его за талию, чтобы он оставался на месте. — Если бы я пытался купить тебя все те годы назад — ты бы смущался. На несколько секунд он закрывает глаза, явно наслаждаясь этим образом. — Конечно, ты бы смущался, — наконец добавляет он. — Ты ведь не понимал, насколько красив. Ты бы пылал от возмущения и унижения и пытался бы оттянуть момент как можно дольше. Возможно, даже сказал бы мне, что не хочешь. Говоря это, он медленно скользит руками вдоль бедер Уилла, наслаждаясь тем, как касание заставляет его дрожать. — Все сопротивление, конечно, было бы тщетным, — мягко добавляет Ганнибал, наклоняясь, чтобы поцеловать его выступающую тазовую косточку. — Потому как тогда ты бы еще не осознавал, насколько терпеливо я умею ждать. И все же у нас бы возникла интересная ситуация: ведь как бы я ни пытался скрыть, ты все равно видел бы мое восхищение тобой. Ты ведь такой проницательный — сразу бы понял. И тебе бы понравилось, верно? Это бы возбудило тебя: ты так отчаянно жаждешь, чтобы тебя лелеяли и принимали. Так что, даже смеряй ты меня сердитым взглядом, я бы знал: этот очаровательный румянец на твоих скулах не только от смущения, но и от первых проблесков вожделения. — Хн-н-н, да, — говорит Уилл, наслаждаясь безумием, которое начинает чувствовать от опьяняющего, головокружительного томления всей этой ситуации. Это почти как наркотический кайф: плотно закрытые глаза, прерывистое и частое дыхание, а все тело — калейдоскоп звуков и движения; он с головой тонет в ощущениях и подозревает, что, возможно, это слишком — за исключением понимания, что на самом деле этого еще ужасно мало. — Так что теперь настала бы следующая часть моего осмотра, — добавляет Ганнибал тем же ритмичным голосом. — Альфа, покупающий омегу, ожидает быть первым любовником, который у нее или него когда-либо был. Таким образом, мы сможем подломить вас под себя как нам угодно. Так что, разумеется, мне пришлось бы проверить наличие любых признаков сексуального опыта; было бы безответственно с моей стороны не проверить. Что думаешь, Уилл? Ты бы позволил мне это сделать? — О, блядство, да… я бы позволил. — Тогда повернись ко мне спиной, — говорит Ганнибал, снова нежно подхватывая Уилла за талию, чтобы развернуть его вбок. — Вот так. Теперь наклонись от бедер и раздвинь ноги. Хороший мальчик. Ты ведь такой послушный для меня, да? Уилл прикусывает губу и издает тихий стон, чувствуя, как широкий большой палец начинает массировать его дырочку; он беспомощно возбужден, даже несмотря на легкое смущение от ощущения стекающей по бедру дорожки смазки. — Идеально, — шепчет Ганнибал, аккуратно кладя ноги между ног Уилла так, чтобы было невозможно их сомкнуть. — Очаровательный и чувственный. Знаешь, думаю, мне бы захотелось сфотографировать тебя вот так: сувенир на память об этом моменте, чтобы я мог насладиться им в будущем. — О боже, ты бы не стал меня фотографировать. — Стал бы, возлюбленный. Как думаешь, что унизило бы тебя сильнее? Тот факт, что у меня были бы снимки тебя с широко раздвинутыми ногами? Или то, что ты был таким мокрым и возбужденным, пока я тебя фотографировал? — И то и другое, — отвечает Уилл обезумевше. — Ох, блять. Ты можешь сфотографировать, если хочешь — в смысле, по-настоящему. Мне все равно. — Я знаю, что тебе все равно, любовь моя, — мурлыкает Ганнибал. — Тебе нравится сама эта мысль, правда? Нравится, что я желаю тебя так сильно, что не могу этого скрыть; ты думаешь, это дает тебе власть надо мной. Хотя, конечно, — добавляет он, начиная гладить Уилла по бедру, — тогда ты не был бы столь дерзок. Ты бы начал тревожиться, понимая, что мой осмотр длится гораздо дольше положенного. Я бы почувствовал твое беспокойство, и мои альфьи инстинкты взяли верх: я бы принялся успокаивать тебя лаской, даже не осознавая этого. Я бы, думаю, положил ладонь тебе на поясницу. Частично для успокоения, но также, признаюсь, потому что мне хотелось найти предлог, чтобы проверить, действительно ли твоя кожа такая бархатистая, какой выглядит. А потом я бы очень нежно прошептал твое имя, лаская тебя. Моя ладонь, вероятно, показалась тебе прохладной, и ты бы содрогнулся. «Пожалуйста, постарайся расслабиться, Уилл», сказал бы я; но, конечно, ты не смог расслабиться, потому что к тому моменту был бы уже совершенно обезумевшим от нетерпения. Уилл покорно стонет при мысли об этом, раздвигает ноги еще шире и снова вздыхает, чувствуя свежую дорожку смазки, стекающую вниз. — Ты такой отзывчивый, правда? — шепчет Ганнибал, собирая смазку большим пальцем. — Идеально. Как бы я был восхищен, увидев это: мы едва встретились, а мой прекрасный мальчик-омега уже так настроен на запах и прикосновение своего альфы. Наклоняясь вперед, он ждет несколько мгновений, а потом проводит зубами по бедру Уилла — ровно настолько, чтобы возникла легкая боль. — Хотя, может, ему и нужно чуть-чуть наказания, — добавляет он. — За такую распущенность и бесстыдство. — Не смей, — говорит Уилл, чувствуя, как перехватывает дыхание. — Но как бы ты остановил меня, милый? Я ведь куда сильнее тебя. К тому же ты хочешь, чтобы я купил тебя, помнишь, так что ты пытаешься произвести наилучшее впечатление. Подушечкой большого пальца он начинает чуть сильнее поглаживать дырочку, пока говорит, и Уилл тут же снова стонет, а потом замолкает. — Цвет прекрасен, — ласково добавляет Ганнибал. — Очень бледно-розовый. Наряду с твоей шеей это подтверждает мне, что ты никогда не был связан узами с кем-то — хотя это не доказывает, что в тебе никогда не было другого альфы. Чтобы убедиться в этом, мне придется осмотреть тебя как следует. — О боже, да. Давай, не тяни. — Терпение, — говорит Ганнибал с еще одной медленной улыбкой. — И не так. Я хочу, чтобы ты был у меня на коленях. Безо всякого предупреждения он хватает Уилла за талию и поднимает его с пола, разворачивая в воздухе, а затем бережно укладывает лицом вниз поперек дивана, чтобы расположить его тело именно так, как ему нужно. Уилл ахает от внезапности, но не делает ни малейшей попытки вырваться, напротив — роскошно извивается на коленях Ганнибала, еще шире раздвигая ноги. — Вот так, — мурлычет Ганнибал, скользя ладонью вдоль его позвоночника. — Очень хорошо. Покажи своему альфе, какой ты красивый. Он ждет еще немного, наслаждаясь растущим нетерпением Уилла, а потом медленно скользит рукой между его ног, дразняще массируя, прежде чем наконец дать Уиллу желаемое и войти двумя пальцами глубоко внутрь. Уилл низко стонет и полностью замирает. — Чувствуешь? — шепчет Ганнибал, умело исследуя и поглаживая изнутри, пока дыхание Уилла не превращается в серию прерывистых, задыхающихся вздохов. — Именно так, как я предполагал. Пальцы скользят слишком легко: это верный признак, что до меня у тебя были другие любовники. И все же тебе так хорошо. Дрожал бы ты так же, как дрожишь сейчас, происходи все это взаправду? Подозреваю, что да. «Этот прекрасный маленький омега так возбуждается», подумал бы я тогда. «Ему нужно, чтобы я позаботился о нем». — Да, — задыхается Уилл, лихорадочно прижимаясь бедрами к напряженным бедрам Ганнибала. Он чувствует, как по животу у него растекается влага — как он течет предэякулятом — и осознание этого заставляет его содрогнуться и снова вскрикнуть. Другой рукой Ганнибал тут же скользит по его животу, за чем следует тихий звук удовлетворения, когда он тоже чувствует влагу. — О боже, Ганнибал, — задыхается Уилл. — Мне так хорошо. Очень. — Такой красивый, Уилл, — говорит Ганнибал мягким, глубоким голосом. — Я бы сейчас выдал себя полностью, правда — так же, как и ты? Здесь уже невозможно было бы притворяться, что это для осмотра, и единственная ясная цель — доставить тебе удовольствие. Невероятное удовольствие. Ты едва можешь вынести такое наслаждение, хотя мы только начали. Я бы уже представлял, каково это будет, когда я впервые займусь с тобой любовью; я бы просто захотел купить тебя и сразу же забрать домой — домой, прямо в мою постель. Мне было уже все равно, что ты не тот невинный, девственный омега, которого мне обещали. Уилл лишь снова стонет в ответ и упирается ногами в край дивана, чтобы удобнее было тереться пахом о пах Ганнибала. — Знаешь, видеть тебя таким — это почти воплощение идеала, — с благоговением добавляет Ганнибал, сжимая бедро Уилла, чтобы раздвинуть его ноги еще шире. — Таким уязвимым и отчаявшимся. То, как ты извиваешься и дрожишь, прижимаясь ко мне, словно в попытке вырваться — хрупкое создание, борющееся за жизнь. Мне пришлось бы держать тебя в объятиях до самого конца, в предсмертной агонии, правда; до тех пор, пока ты не затихнешь и не успокоишься? И сколько же все-таки в тебе жизни. — О боже. Просто… ох, блядство, просто дай мне кончить. — Терпение, возлюбленный. Не раньше, чем я окажусь внутри тебя. М-м-м, вот так. Хороший мальчик. Я люблю смотреть, как ты наслаждаешься. Ты потрясающе выглядишь. Все эти прекрасные звуки, что ты издаешь, — они могут быть как стонами страдания, так и желания, — протянув руку, он мягко прижимает ладонь к губам Уилла. — Мне бы пришлось заставить тебя замолчать, правда? Иначе кто-то может услышать и прийти проверить, что происходит. В конце концов, ты стоишь многих тысяч долларов. А я должен сидеть и любоваться тобой с почтительного расстояния: смотреть, но не касаться. Что бы сказал твой сопровождающий, если бы вышел и обнаружил тебя у меня на коленях, с моими пальцами внутри тебя? Уилл кусает руку Ганнибала, а потом умудряется, задыхаясь, злорадно прорычать: — На тебя подали бы в суд. — Да, — мурлычет Ганнибал. — И, вероятно, на огромную сумму, но мне было бы все равно. Это стоило бы того, просто чтобы увидеть тебя таким и исследовать твое тело. К тому же, сколько бы Эндрю за тебя ни заплатил, я бы заплатил вдвое больше. Втрое. Я заплатил бы в двадцать раз больше, если бы пришлось. Произнося это, он замедляет движение руки и дразняще гладит Уилла большим пальцем, прежде чем полностью остановиться. — Да господи, — шипит Уилл с явным разочарованием. — Что ты делаешь? Прекрати. Просто… ах, мне нужно, чтобы ты… — Не волнуйся, возлюбленный, я прекрасно знаю, что тебе нужно. И ты ведь знаешь, что можешь доверить мне заботу о себе. Уилл стонет еще громче, потом напрягается на несколько секунд, резко поворачивается и подтягивается, усаживаясь верхом на колени Ганнибала. Ганнибал берет его за талию, помогая сохранить равновесие, и Уилл издает еще один тихий стон и несколько раз тяжело вдыхает, пытаясь взять себя в руки. Ганнибал, чувствуя, каких огромных усилий это ему стоит, блаженно улыбается, а Уилл, увидев это, выдыхает с хриплым смешком. — Боже, ты такой властный, — наконец выговаривает он. Наклоняясь вперед, он прижимается лбом к его лбу и легонько подталкивает. — Даже для альфы ты невозможен. И вообще, ты кое-что забыл. — Да? И что же я забыл? — Ты забыл, что я бы тоже тебя проверял. — Неужели? — говорит Ганнибал, начиная водить руками вверх и вниз по его спине. — Как предприимчиво с твоей стороны. — Я бы хотел узнать, умеешь ли ты вообще хоть что-то, — отвечает Уилл. Снова дрожаще вздохнув, он начинает грубо стаскивать с Ганнибала рубашку; такая спешка делает его движения неуклюжими, и он совершенно не замечает звон-н-н падающих на пол пуговиц. — Я бы хотел, чтобы ты доказал, что сможешь оттрахать меня как следует. Потому что, насколько я знаю, ты — просто какой-то богатенький никудышный альфа, который понятия не имеет, что делать с омегой, если он ему достался. На несколько секунд он оставляет рубашку, и болезненно выгибает шею, чтобы вместо этого дотянуться до губ Ганнибала, жадно впиваясь в них поцелуем, словно от этого зависит его жизнь, и стискивая обеими ладонями его шею и плечи. — Ох, блять, посмотри только, — добавляет он, отрываясь. — Какой ты твердый. Так отчаянно хочешь, а? Уверен, ты не продержишься и пяти минут. — Ты так думаешь? — отвечает Ганнибал, снова начиная улыбаться. — В таком случае тебе просто придется испытать меня и убедиться. Уилл в ответ ухмыляется и начинает дразняще покачивать бедрами о бедро Ганнибала. — Знаешь, моя докторка пыталась предостеречь меня от тебя, — говорит он, начиная расстегивать ремень Ганнибала свободной рукой. — Она считает, что ты просто развратный альфа, который использует меня как какую-нибудь очередную интрижку. Иронично, а? Если бы ты купил меня, ты бы проверил мою историю, но никогда не рассказал свою. — Бесспорно, — соглашается Ганнибал, наклоняясь, чтобы помочь Уиллу снять ремень. — Альфы обычно не разглашают такие вещи своим омегам. Но ты можешь спросить, если желаешь. Я весь в твоем распоряжении. — Правда? — Правда. Что ты хочешь знать? — Уилл, не ожидавший такой откровенности, выгибает бровь; Ганнибал снова улыбается и добавляет: — Я разрешаю тебе быть настолько любопытным, насколько ты пожелаешь. — Настолько любопытным, насколько пожелаю? — повторяет Уилл. На несколько секунд он замолкает, а потом осторожно устраивается поудобнее, уютно прижимаясь бедрами к подвздошным костям Ганнибала, беря его руки в свои. — Ладно тогда, — добавляет он. — Для начала: с сколькими омегами ты спал, кроме меня? — С четырьмя, — немедленно отвечает Ганнибал. — Серьезно? Аж целых четыре. — Целых четыре. — Ты ужасен. Большинство альф за жизнь ни одного не трогали. — Да, — отвечает Ганнибал с оттенком самодовольства. — Но я — не большинство альф. И прежде чем ты спросишь, ни один из них не был даже отдаленно столь запоминающимся, как ты. — Я не собирался об этом спрашивать, — лжет Уилл. — Это же не рейтинговая система. — Ганнибал тут же снова усмехается, и Уилл делает вид, будто не замечает. — Ну… а как насчет других альф? У тебя когда-нибудь был альфа? — Да. — Правда? — спрашивает Уилл, невольно удивляясь. — Когда? — Когда я был моложе. Гораздо моложе, если точнее, — мне было около восемнадцати, и я еще жил во Франции. Ему было примерно столько, сколько тебе сейчас; возможно, на несколько лет старше. Уилл поднимает брови, явно пытаясь это представить. — Тебе понравилось? — Да, очень, хотя с тех пор я не повторял подобный опыт. — Почему? — Я бы подумал, что ты, как никто другой, способен догадаться почему. А именно потому, что большинство альф, как правило, чрезвычайно раздражают, так что трудно найти достаточно привлекательного, чтобы желать какой-либо близости с ним. — Я хотел бы быть альфой, чтобы трахнуть тебя вот так, — отвечает Уилл диковатым тоном. — Я был бы куда лучше него. Ганнибал тут же начинает улыбаться. — В этом, — отвечает он, — у меня нет никаких сомнений. Уилл ловит его взгляд и снова замолкает на несколько секунд, прежде чем издать низкий рычащий звук и грубо наброситься на него: стаскивая с него остатки одежды, а затем прижимая к дивану, чтобы впиться пальцами в каждый сантиметр кожи, до которого может дотянуться. — Возможно, мне следует быть благодарным, что ты не альфа, — добавляет Ганнибал, пытаясь перехватить руки Уилла. — Ты бы, вероятно, уничтожил меня на первой же нашей встрече. — Ложись на спину, — выдыхает Уилл, отрываясь. — Сейчас. И ради бога, замолчи. — Какой же ты ужасный тиран, возлюбленный, — безмятежно отвечает Ганнибал. — Мне придется и самому сходить к врачу, чтобы мне выдали о тебе то же предупреждение. Уилл снова смеется и наклоняется для другого, более нежного поцелуя, заставляя Ганнибала откинуться назад и лечь так, чтобы можно было взобраться на него сверху. Теперь, кажется, никто из них точно долго не продержится, так что Уилл старается не торопиться: опускается крайне медленно, пока не чувствует, как член Ганнибала входит в горячую, скользкую тесноту его тела — так глубоко — такой толстый, твердый и идеальный, что заполняет его так, как Уилл никогда бы и не подумал, что ему может понадобиться вне течки. — О, — говорит Уилл, звуча почти шокировано. — О да, ты ощущаешься так хорошо. — Как и ты, любовь моя. Внутри тебя просто идеально. Уилл стонет в знак согласия, а затем опускает бедра, ровно когда Ганнибал подается навстречу, задавая ритм толчков, — мощный, ровный, такой, что Уилл ощущает его всем телом. — Боже, да, — беспомощно выдыхает он. — Именно так. Ганнибал еще сильнее двигает бедрами, и на этот раз Уилл издает звук, до смешного похожий на вой. — И что же теперь скажет мой сопровождающий? — умудряется добавить он со смешком. — Когда войдет и увидит, как я катаюсь на члене своего альфы? — Тебе он не скажет ничего, — Ганнибал проводит рукой по изгибу его спины, а потом берет за талию, медленно двигая его вперед и назад так, что Уилл начинает дрожать и издавать тихие мяучащие звуки. — Как альфа, я возьму всю вину на себя. — Тогда тебе лучше постараться и сделать так, чтобы все это стоило наших усилий, а? — говорит Уилл. Он в последний раз двигает бедрами, а затем грациозно наклоняется вперед, чтобы прижаться лицом к шее Ганнибала. — Раз уж тебя засудят, а на меня нацепят пояс верности на несколько лет. Ганнибал издает довольный смешок, и Уилл тоже улыбается, ставя засос ему прямо под челюстью и наслаждаясь мыслью, что все увидят этот след, и тем чувством собственничества, которое засос подразумевает. — Я не буду касаться себя, — добавляет он. — И тебе не дам. Я хочу, чтобы ты заставил меня кончить, просто трахая меня. И если у тебя получится, я, возможно, подумаю, чтобы позволить тебе меня купить. — Ах вот как, — говорит Ганнибал, откидывая голову, чтобы Уиллу было удобнее. — Такова сделка? — Такова сделка. — Тогда я приму твои условия, — говорит Ганнибал. На несколько секунд он лишь хищно улыбается, а затем обхватывает обеими руками плечи Уилла, чтобы поцеловать его — нежно, искренне и снова, снова, снова — прежде чем схватить его за талию и резко поднять в вертикальное положение. Уилл, не ожидавший этого, ахает от удивления и тут же ахает еще громче, обнаружив, что его укладывают на спину на пол. Ганнибал тут же склоняется над ним и повторяет прежнюю хищную улыбку. — Готов? — тихо говорит он. Уилл вместо ответа стонет от нетерпения, и Ганнибал улыбается еще шире, хватая его за ноги и прижимая их к его груди. — Знаешь, я бы хотел, чтобы у тебя и правда был сопровождающий, — добавляет он голосом куда более напряженным, чем прежде. — Я бы хотел, чтобы он увидел тебя потом. Увидел, как ты шатаешься после того, как глубоко внутри тебя побывал узел: растрепанный, дезориентированный и полностью обезумевший от удовольствия. Чтобы все видели тебя таким и знали, что это сделал именно я. Наклонившись, он берет Уилла за подбородок, мягко, но уверенно поворачивая его лицо так, чтобы они смотрели друг другу в глаза. — Однажды я хочу, чтобы ты сделал это для меня, Уилл, — добавляет он. — Я возьму тебя, а потом выведу в люди, чтобы похвастаться тобой. Пришло время всем узнать, кому ты на самом деле принадлежишь. Уилл открывает рот, чтобы ответить, но на этот раз слова тонут в задушенном стоне, когда он чувствует, как толстая головка члена Ганнибала входит в него. — Вот так, любовь моя, — шепчет Ганнибал, беря его за руку. — Это то, чего ты хочешь? Если я дам тебе это, ты кончишь для меня? Ты ведь кончишь, конечно же, я знаю: ты всегда так хорошо меня принимаешь. Позволь мне увидеть, как сильно ты нуждаешься в своем альфе. — О боже, — задыхается Уилл. — Боже… Ганнибал… Он запрокидывает голову, подставляя горло, чтобы Ганнибал мог провести по нему зубами, а затем вцепляется в его плечи, когда Ганнибал входит в него одним сильным толчком. Теперь его руки будто бы гладят Уилла повсюду, и Уилл ощущает, как все его тело трепещет, пока он вращает бедрами и выгибает спину — гибкий, грациозный в полном экстазе, срывающийся на крик, произнося имя Ганнибала. На самом деле он уже не способен полностью осознавать происходящее: не может отделить лихорадочную какофонию в голове от восторженной волны желания, охватывающей каждую часть тела. Каждую клеточку, каждую вену и каждую каплю бурлящей крови, пока их взмокшая кожа скользит друг о друга, и Уилл чувствует, как сжимается вокруг члена Ганнибала, в то время как его собственный член течет и тяжелеет у него на животе. Следом он снова вращает бедрами и понимает в этот безумный момент, что, хотя никто из них не прикасался к его члену, он все равно вот-вот кончит. О боже, он кончит в любую секунду, определенно — он просто не может продержаться дольше. Он чувствует, как в нежную кожу его лопатки впиваются зубы, и, ох, блядство, его кусают, а затем… — Ах, — задыхается Уилл, и его голос звучит так, будто вот-вот сорвется. — Я сейчас… О боже, Ганнибал. О, я кончаю, о боже, я кончаю, кончаю… я… — Уилл, — с благоговением говорит Ганнибал, со вздохом таким тихим, что он почти похож на шипение. — Mano meilé. Возлюбленный. Посмотри на себя: ты совершенен. Уилл снова вскрикивает, и Ганнибал обвивает его спину, держа его все то время, что он кончает, целуя его горло и шепча слова похвалы и одобрения, пока он наконец не перестает содрогаться и не замирает. Чуть отстранившись, он ложится на Уилла — хоть и не наваливаясь всем весом — и Уилл с удовлетворением вздыхает и зарывается лицом в его шею, тихо постанывая и чувствуя, как туго внутри него наливается узел. — Любовь моя, — шепчет Ганнибал, с восторгом начиная гладить его лицо. — Тебе понравилось? Уилл фыркает, тянется и вплетает пальцы в волосы Ганнибала. — Это было блаженство, — говорит он. — А еще… немножко чокнуто. — Ганнибал отвечает возмутительнейшей усмешкой, и Уилл морщит нос, а затем нежно тянет Ганнибала за волосы. — И как только мы снова сможем двигаться, нужно будет пойти в душ. Мы вспотели, воняем и все в сперме. — Превосходное использование аллитерации, Уилл, — безмятежно говорит Ганнибал. — И пятистопного ямба — какой же ты поэт. Уилл громко смеется, а потом снова затихает, заметно становясь серьезнее, когда убирает руку из его волос и вместо этого обхватывая щеку. Ганнибал смотрит в ответ с напряженным выражением, и Уилл протягивает другую руку, чтобы взять его ладонь: сплетая их пальцы, он смотрит снизу вверх на Ганнибала, глядящего на него. Глаза Ганнибала становится нежными, темными и почти блестящими, и в этот миг дыхание Уилла сбивается: его вновь захлестывает ощущение, что прямо сейчас Ганнибал действительно видит его, снимая все маски и фальшь и по-настоящему видя его таким, какой он есть — со всеми его недостатками, какого есть губительного, рокового и испорченного — видя его как нечто бесконечно искусное и захватывающее. Как нечто прекрасное, на самом деле: дело всей жизни Ганнибала и его шедевр… его личное произведение искусства. Уилл слышно сглатывает, ощущая, какими подозрительно влажными начинают казаться его ресницы. О господи, неужели слезы? Он несколько раз моргает, внезапно переполненный эмоциями, и Ганнибал наклоняется, целуя его в лоб. — Что такое, Уилл? — тихо говорит он. — В чем дело? — Ничего, — бубнит Уилл, на мгновение закрывая глаза. Дыхание Ганнибала кажется таким мягким на его коже: нежное тепло и влажность, пока он проводит губами по его векам. — Я в порядке. — Ты кажешься таким задумчивым. — Не совсем. — Ганнибал снова нежно потирается лицом о его лицо, не отвечая, и Уилл дрожаще вздыхает и наконец добавляет: — Наверное, я просто иногда нахожу утешение в том, чтобы смотреть на тебя. — Правда? — спрашивает Ганнибал после небольшой паузы. На самом деле под его обычным бесстрастным тоном слышится оттенок эмоции, который обычно отсутствует, и Уилл не может не почувствовать себя чрезвычайно тронутым ощущением, что это — не тот ответ, который Ганнибал ожидал услышать. — И почему же? Почему? — молча думает Уилл. — Потому что ты смертоносен в самой своей сути и намеренно разрушителен; и все же ты изобретателен и вдохновляешь, и пусть ты не сделал меня лучшим человеком, ты помог мне стать лучшей версией себя. Потому что ты полон тайн, тоски и невысказанного; и потому что ты меня и просвещаешь, и потому что я никогда не знаю себя так хорошо, как когда мы вместе. Но в конце концов он лишь очень слабо улыбается и проводит пальцем по скуле Ганнибала, не пытаясь развить мысль. — Потому что, — тихо говорит он, — иногда, глядя на тебя, мне кажется, будто я вижу себя, смотрящего в ответ.

* * *

              Уилл получил подробные указания заранее, но даже без них он все равно бы понял, какой дом нужен. На первый взгляд само здание кажется ничем не примечательным — столь же очаровательно красочным, как детский рисунок домика, уютно устроившегося в центре аккуратной загородной улочки с одинаковыми зелеными ставнями на окнах, одинаковой покрашенной верандой и одинаковыми ликвидамбарами, как у соседей. Но при более внимательном осмотре наблюдатель мог бы заметить еще одну особенность, которой нет ни у одного из других домов: слово «убийца», стекающее по стене алыми буквами, влажно поблескивающими на послеполуденном солнце. Сходство с граффити на стоянке ФБР поразительно, и именно эта зловещая схожесть сначала поражает Уилла больше, чем значение самого слова. Хотя он также чувствует, что здесь оно выглядит хуже, потому что вандализм на фоне детских игровых комплексов, семейных джипов и благоухающих магнолий выглядит куда более шокирующе, чем когда-либо выглядел на фоне машин и асфальта; словно гнилой зуб в иначе безупречном рту. Очевидно, решает Уилл, это та часть мира, где определенные преступления ни прощены, ни забыты. Как по сигналу, в доме через улицу дергаются занавески, и Уилл вызывающе смотрит на них, прежде чем один раз постучать в дверь, пока она наконец не открывается, и пара глаз не выглядывает на него из-за замка-цепочки. Уилл представляется, показывает свой значок, и глаза на мгновение исчезают, прежде чем цепочку снимают, и Уилла пропускают внутрь. Женщина, стоящая по другую сторону, хрупкая и миниатюрная, с короткими темными волосами и лицом, на котором тревога преждевременно прочертила множество тонких, как паутинка, морщинок вокруг губ и на лбу. Уилл знает: согласно официальным записям, ее зовут Хелена Джонсон, она — владелица успешной риэлторской компании, выпускница Университета Лойолы и, насколько можно было понять по быстрому поиску в Гугле, активная участница множества местных благотворительных акций для животных. Но он также знает — и кто-то, державший в руках баллончик с алой краской, явно тоже это знал, — что она еще и младшая дочь Ричарда Блэка. — Простите, — говорит теперь Уилл, указывая рукой в направлении двери. — Наверное, это так… Он замолкает на несколько секунд, пытаясь найти подходящее наречие. На самом деле, проще сказать, чем сделать, потому что оно должно быть таким, чтобы не умалять ситуацию (раздражающе, неприятно), но также избегать сенсационности (ужасающе, отвратительно). В конце концов он останавливается на «тяжело», сразу же жалея о сказанном, потому что слово — явно недостаточно точное; единственный ответ Хелены — пожимание плечами. — Вам нужна помощь, чтобы стереть надпись? — добавляет Уилл. — Все в порядке. Спасибо. Я позвонила подруге, она сегодня вечером заедет с мужем, — она смахивает волосы со лба — беспокойный, нервный жест, который, Уилл сразу видит, она проделывала сотни раз прежде — затем смотрит на него довольно пустым взглядом, словно ей трудно сфокусироваться на его лице. — Принести вам кофе? Уилл в душе умирает от желания выпить кофейку, но видит, как у нее трясутся руки, и искренне беспокоится, что она может в итоге ошпарить себя. — Нет, спасибо, — говорит он. — Может, позже. — Конечно. Ее выражение лица снова становится непроницаемым, и Уилл чувствует, что она пытается просканировать в голове какой-то сценарий того, что ей делать дальше, теперь, когда предложение кофе было предложено и отвергнуто. — Я ценю, что вы согласились встретиться со мной, — подталкивает он. — Знаю, это непросто. Хелена снова лишь пожимает плечами, и Уилл предполагает, что в грандиозной схеме вещей это, вероятно, не так уж и трудно — по крайней мере, не по сравнению с мрачной, изматывающей реальностью жизни день за днем с воспоминаниями об ее отце и о том, что он натворил. На самом деле это невозможно представить — даже с его воображением. В конце концов, как вообще можно смириться с осознанием, что сущность кого-то вроде Ричарда Блэка вплетена в саму ткань твоих клеток — что все, от твоих волос до ногтей на ногах и морщинок беспокойства на твоем тревожном лице, было взращено из него? Возможно, на поверхностном уровне это очевидно и для нее, и она чувствует, что похожа на отца… может, она видит его лицо в отражении каждый раз, проходя мимо зеркала? — Хотите присесть? — наконец говорит Хелена. Она тут же снова выглядит обеспокоенной, словно думает, что он откажется от стула так же, как отказался от кофе, и тогда ей уже нечего будет предложить. Уилл ободряюще улыбается, и Хелена кивает в ответ, резко разворачивается и исчезает в коридоре, пока Уилл молча следует за ней в — он предполагает — гостиную. Учитывая мрачность атмосферы, он почему-то ожидает, что и убранство окажется унылым и тоскливым, поэтому с удовольствием осознает, что в гостиной, напротив, очень даже ярко и жизнерадостно: множество пышных растений с глянцевыми листьями, стены выкрашены в яркий византийский синий, а через большое эркерное окно льется солнечный свет. Гигантский рыжий кот, дремлющий на диване и оставляющий шерсть на подушках, добавляет уютную домашнюю нотку. С того места, где стоит, Уилл видит книжный шкаф, заполненный путеводителями, а также коллекцию предметов, расставленных на стенах и мебели и придающие интерьеру экзотический вид: улыбающиеся китайские Будды соседствуют с гравированными кенгуру, андалузскими плетеными изделиями, ярко раскрашенными масками как современного, так и традиционного стиля, и разнообразной керамикой, выбранной явно с любовью по всем уголкам Европы. Уиллу становится немного легче при мысли, что у этой пострадавшей женщины есть по крайней мере один источник утешения в жизни, и он считает своим долгом полюбоваться всеми этими побрякушками, прежде чем наконец сесть на диван рядом с котом. Хелена устраивается напротив и обхватывает колени тонкими руками, обнимая себя, словно ей больно. — Давненько ничего подобного не случалось, — тихо говорит она. — Я имею в виду граффити. Раньше их рисовали гораздо чаще. — У вас есть предположения, почему это снова произошло сейчас? — О, конечно, — отвечает Хелена, тревожно ссутулив плечи. — Все из-за дела Скульптора. Кто-то еще убивает омег — это, очевидно, всколыхнуло старые воспоминания. — Мне жаль, — повторяет Уилл; в основном потому, что ему правда жаль, но также потому, что не может придумать ничего другого в ответ. — Вам, наверное, так тяжело. — Да, ну, а что тут поделаешь? Я часто думаю, что это могут быть семьи жертв, и если им становится легче, выместив чувства на мне… Я чувствую, что не имею права жаловаться. Уилл в ответ издает сочувствующий звук, в то время как про себя решает, что в Хелене есть нечто необычайно знакомое, хотя он не может уловить, что именно. Притворяясь, будто гладит кота, он наклоняется вперед и вглядывается пристальнее, пытаясь разобраться, откуда идет это чувство узнавания, которое он улавливает в чертах ее лица. Но трудно уловить источник: узнавание исходит не столько из совокупности образа, сколько из того, как отдельные черты смотрятся сами по себе. Хмурясь, он медленно скользит взглядом по губам и скулам, отмечая темные глаза и волосы, пока пытается понять, где уже видел их прежде. Но впечатление настолько мимолетно, что невозможно определить его с какой-либо степенью точности, и в конечном итоге он вынужден признать: эти черты могли бы принадлежать множеству разных людей. Прямо как визитные карточки Скульптора, одинаковые экземпляры которых имелись не только у Джека и Прайса, но и у Скиннера, доктора Рейнольдса, у частного детектива Эндрю — да даже у самого Эндрю. В этом смысле даже ее девичья фамилия не вполне ее собственная, учитывая, насколько она похожа на фамилию Мэттью Брауна. Возможно, дело лишь в этом — в том, как она напоминает ему магшот Ричарда Блэка. Прочищая горло, он спрашивает: — Вы когда-нибудь задумывались о переезде? — Да, — просто отвечает Хелена. — В смысле, продажа домов — это буквально моя работа, это должно быть проще простого. Но я никогда не переезжала. Назовите это… не знаю. Искуплением, полагаю. — За что? — Мне кажется, я должна была догадаться, — отвечает Хелена, и ее тон звучит все более напряженно. — Я должна была заметить. Уилл чуть сдвигается на подушке, колеблясь, прежде чем ответить: — Иногда заметить попросту невозможно, — тихо говорит он. — Поверьте мне. Я и сам через это проходил. — Но я была рядом все время — я жила с ним под одной крышей. Я должна была сделать больше, чтобы остановить его. — Как бы вы смогли? — мягко говорит Уилл. — То, что творил ваш отец, было его единоличной ответственностью — ничьей больше. И уж точно не вашей. Хелена снова сутулит плечи и смотрит на Уилла с искренне несчастным видом. Это скорее напоминает ему знаменитые фотографии солдат, вернувшихся с Первой мировой войны: полное оцепенение, словно поверхность воды, скованная льдом, и замученные тени, мерцающие на дне глаз. Я уже такое видал. — Именно поэтому вы здесь, да? — все, что она говорит. — Из-за Скульптора? — Да, — отвечает Уилл, радуясь, что появился повод заговорить о том, ради чего он сюда пришел. — Как я сказал по телефону, мы думаем, что может существовать связь с делом вашего отца. Вы все еще согласны взглянуть на эту фотографию? — Хелена кивает в знак согласия, и он роется в портфеле, чтобы достать магшот Мэттью Брауна. — Можете сказать, узнаете ли вы этого человека? Хелена бросает на фотографию самый беглый взгляд. — Нет. — Вы уверены? — говорит Уилл, стараясь скрыть разочарование в голосе. — Уверена, — повторяет Хелена, не взглянув на фотографию во второй раз. — Никогда в жизни его не видела. Уилл тихо вздыхает про себя и убирает фото обратно; из приоткрытого портфеля на него будто бы смотрит зверское лицо Мэттью Брауна, и он машинально тянется снова и захлопывает его. — Что ж, тогда ладно, — говорит он. — Все равно спасибо. С другого конца дивана кот приоткрывает желтый глаз и награждает Уилла взглядом такого грандиозного презрения, что даже Ганнибал мог бы позавидовать. Хелена тянется, чтобы почесать его кремово-белое мягкое брюшко, и, когда он перекатывается на бок, его мурлыканье заполняет комнату, словно крошечная пневматическая дрель. — Он милый, — лжет Уилл. — Кажется, очень дружелюбный. — Он один из четырех. Я взяла их из приюта. — Уилл одобрительно кивает, и Хелена едва заметно улыбается, почесывая котячьи мягкие ушки. — Остальные все на улице, но Джимми больше домосед. — Наш патологоанатом тоже Джим, — говорит Уилл, пока кот одаривает его еще одним уничижительным взглядом. — Он часто смотрит на меня точно так же, как этот. Хелена снова слегка улыбается. — Вы могли бы отправить мне фото по электронной почте, — добавляет она, не поднимая глаз от кота. — Неужели вы проделали весь этот путь только ради того, чтобы показать мне фотографию лично? — Мы не можем делиться с гражданскими такой информацией в электронном виде. Но нет, я просто проверяю несколько вещей, — пока он говорит, кот вытягивает передние лапы и радостно вонзает когти в манжету его рубашки, и ему приходится поспешно отдернуть руку, чтобы не пострадать от коготков. — Завтра я собираюсь в участок поговорить с офицерами, которые изначально занимались делом. — Надеюсь, поездка окажется полезной. — Спасибо, — говорит Уилл, сам не зная, окажется ли. — Я тоже надеюсь. — Затем он снова прочищает горло, пытаясь подобрать слова для следующего вопроса так, чтобы он не прозвучал слишком обвиняюще. — Насколько я понял, у вас есть брат и сестра, — осторожно говорит он. — У вас, случайно, нет их контактных данных? — Хелена кивает, не вдаваясь в дальнейшие подробности, и он добавляет: — Я не смог найти никаких сведений о них, когда искал. — Нет, и не нашли бы — по той простой причине, что они не хотят, чтобы их нашли, — она делает паузу и резко кивает в направлении окна, приблизительно в сторону граффити. — Я не могу их винить. Лиз все еще в Штатах, но она не согласится говорить с вами. Она провела последние годы, полностью дистанцируясь от всего, что связано с фамилией Блэк. Теперь она занимается поддержкой омег. В основном здравоохранением, но также адвокацией и кампаниями, всем таким… словно это может хоть как-то компенсировать то, что сделал наш отец. — Так, а что насчет брата? — спрашивает Уилл. — Как он справился со всем этим? — Практически так, как и следовало ожидать: он отрезал себя ото всех нас и не хотел иметь к этому никакого отношения. В каком-то смысле, думаю, ему было тяжелее всех, потому что в детстве он был папиным любимчиком. Они ходили на охоту вместе, играли в футбол, чинили машины. Ну знаете — такие вот дела отца и сына. Она неопределенно машет рукой в сторону Уилла, очевидно, взывая к его мужской природе, чтобы он понял, о чем речь, и Уилл ободряюще кивает, несмотря на то, что у него никогда не было таких сердечных охотничье-футбольно-автомобильных отношений с собственным отцом. — Поэтому, когда отца впервые арестовали, брат отрицал все происходящее, — добавляет Хелена. — Утверждал, что они схватили не того человека. А когда доказательства накопились, переменил мнение и стал до ужаса бояться, что сам каким-то образом запятнан — что в нем может быть так называемое «дурное семя». Все было прямо как по этой схеме Кюблер-Росс: отрицание, гнев, торг, депрессия, что там еще. Не помню порядок. — Принятие, — говорит Уилл. — Так он принял это? — Нет. Он уехал за границу после суда. Был какое-то время в Австралии, потом в Китае, пару месяцев в Лондоне — словно пытался убежать от всего. Иногда присылает открытки, на Рождество и дни рождения, но мы не так уж часто общаемся. — Понимаю. — У меня нет его нынешнего адреса, но есть номер телефона. Честно говоря, сомневаюсь, что он станет с вами говорить, но могу передать ему ваши контакты и попросить позвонить. — Спасибо, — говорит Уилл, мысленно отмечая, что займется этим вопросом самостоятельно и более тщательно. — Я был бы признателен. А что насчет вашей матери? — Мама умерла. — Ох, я не знал. Сожалею. — Официальной причиной был сердечный приступ, — говорит Хелена с горечью. — Но для меня она стала последней жертвой отца. Ей было всего сорок три. Кто умирает от инфаркта в сорок три? Она была стройной, подтянутой, никогда ничем не болела. Ее убили шок и горе. Уилл издает сочувственный звук, про себя решая, что это может вполне быть правдой. — Долго они были женаты? — О, они давно были в разводе, когда его арестовали. Дело было не в том, что она все еще любила его и все такое. Но знание о том, кем он был… что она прожила с ним столько лет, что родила от него детей. И все это время он был чудовищем. — Могу представить, — мягко говорит Уилл. — Мне так жаль. Хелена оцепеневше кивает и, когда снова говорит, Уилл видит отблеск влаги на ее ресницах. — Понимаете… — говорит она неуверенно, — он не казался таким. Знаю, звучит безумно, но иногда мне кажется, что я чувствовала бы меньше вины, если бы он обращался с нами так же жестоко, как с другими. Но нет, с нами — детьми — он был хорошим. Он просто казался обычным папой. У него бывали вспышки гнева, да, но они никогда не были направлены на нас. — Они были связаны с альфами? — Да, — просто говорит Хелена. Она замолкает, потом смотрит на Уилла поверх очков с выражением такой безнадежности, что он вдруг узнает в этом жесте самого себя. — Он ненавидел их. Считал, что они помешали ему пробиться в жизни. Вполне типично для него; он всегда обвинял всех, кроме себя. — Что вы имеете в виду? — О, он довольно рано потерял работу. В итоге нам пришлось переехать: взять дом поменьше, продать машину — ну, знаете, обычные штуки. По его словам, во всем были виноваты альфы. Я думаю, мы, дети, тоже какое-то время верили в это, пока наконец не образумились и не переросли. Но папа… папа так и не перерос эти мысли. — Так вы верили в то, что он говорил — что убийства были местью? — Думаю, это знал только он сам. — Да, но что думали вы? Хелена пожимает плечами, на секунду снова выглядя так, словно ее преследуют ужасные воспоминания. — Я думаю, он убивал тех людей, потому что хотел этого, мистер Грэм; и потому что ему это нравилось, — на несколько секунд она снова замолкает, прежде чем наконец поднять голову — один из немногих раз за всю встречу, когда она действительно смотрит Уиллу в лицо. — Вы ведь думаете так же, да? — тихо добавляет она. — Так вы и поймали его. — О, я не был уверен, что вы меня вспомните. — Я вас прекрасно помню. На процессе вас вызывала сторона обвинения; вы давали показания. — Да, все так. — Я помню все, — говорит Хелена тем же мучительным тоном. — Хотела бы не помнить, но я словно застыла во времени; словно так и не сдвинулась дальше того утра, когда полиция впервые постучала в дверь. Понимаете, о чем я? Вот поэтому я даже не пытаюсь от этого убежать. Я просто живу в тени всего, что сделал отец. — События в вашем прошлом, — мягко говорит Уилл, — это всего лишь события в прошлом. Они могут влиять на вас, но они не должны определять, кто вы есть; и уж точно не им диктовать ваше будущее. Это ваш отец получил пожизненный срок, а не вы. — Это влияет на все, — отвечает Хелена скорее самой себе, чем Уиллу. — На мою работу, моих друзей, социальную жизнь. Я встречаюсь с одним парнем уже около шести месяцев и до сих пор не могу решиться сказать ему… не знаю как. — Если он искренне заботится о вас, он примет это, — говорит Уилл. — А если не сможет принять, то однажды вы найдете того, кто сможет. Просто не торопитесь и расскажите, когда будете готовы — вам нечего доказывать кому бы то ни было. Ваш главный приоритет сейчас — вы сами. — Спасибо, — тихо говорит Хелена. Она дарит Уиллу еще одну улыбку — слабую и неуверенную, но определенно настоящую, а затем промакивает щеку кусочком салфетки. У нее невероятно красивые глаза: большие, темные и блестящие, как терн. — Вы, наверное, один из немногих, кто когда-либо говорил мне подобное. И я ценю это, правда. Но я не думаю, что вы можете понять, каково это. — Нет, — соглашается Уилл. — Я не знаю, каково это — иметь такого отца, как ваш. Но я знаю о попытках убежать от своего прошлого — и знаю, что значит страх. Он делает паузу и чуть улыбается сам, вспоминая парад мотивационных плакатов Джека и то, как он про себя ругался на них в тот день, когда в парковке появилось граффити. — Моему боссу нравится развешивать лозунги на работе, — теперь добавляет он. — Чаще всего они меня только раздражают, но один как-то засел в голове. Он был о страхе и о том, как у него есть два значения: «Забудь Все и Беги» или «Прими Все и Поднимись». Обе стратегии, конечно, полезны, но важно знать, когда выбрать ту или иную. Он снова делает паузу, затем жестом обводит комнату, указывая на разнообразные дорожные принадлежности. — Вы уже начали. У вас есть вещи, которые вам нравятся. Есть работа, есть друзья. У вас есть… он. — Он менее воодушевленно указывает на кота, втайне желая, чтобы это была собака. — Вы можете жить ради того, что может дать вам ваша собственная жизнь — а не ради того, что ваш отец пытался отнять. — Я знаю, — тихо отвечает Хелена. — Я знаю, что вы говорите правду. — Уилл слышит последующее «но» и ободряюще улыбается. — Но я просто… я просто не чувствую, что это так. Горечь и самообвинение ощутимо тлеют в ее голосе, словно факелы. Затем следует несчастное молчание, в котором Уилл с сочувствием закусывает нижнюю губу, колеблясь еще несколько секунд, прежде чем медленно наклониться вперед, чтобы посмотреть на нее прямо. Он не может забрать эти чувства — знает, что не может; не может отменить уже случившееся — но вдруг решает: если эта встреча не принесет ничего другого, то он хотя бы не позволит себе уйти, пока она верит в это. — Сомневаться — это нормально, — говорит он тем же мягким голосом. — Нет причин верить мне на слово. Но сделайте мне одолжение. Всего на один день — даже всего на несколько часов — попробуйте жить так, будто то, что я говорю, правда. Даже если вы еще не верите в это. Хелена снова слегка улыбается. — Притворяться, пока не получится по-настоящему? — Конечно, почему бы и нет? Позвоните тому парню, которого упомянули, сходите в кино или поужинайте вместе. Вам не нужно рассказывать ему об отце, просто сосредоточьтесь на том, чтобы провести приятный вечер. А если будет слишком трудно поверить, что вы это заслужили, потренируйся вести себя так, будто верите. — Даже не знаю, — говорит Хелена, начиная нервно рвать салфетку на клочки. — Не знаю, хватит ли у меня смелости. — Послушайте меня, — мягко добавляет Уилл. — Вы все еще здесь, а ваш брат и сестра не смогли справиться и уехали. В этом нет ничего плохого и постыдного, но это подтверждает мои слова. — Какие? — Поступки отца не сломали вас, — отвечает Уилл. — А превратили в одного из самых смелых людей, которых я когда-либо только встречал, — он ненадолго замолкает и, когда говорит снова, понимает, что обращается к самому себе не меньше, чем к ней. — Призраки прошлого всегда будут звать нас, мисс Джонсон, но у них ведь никогда не будет ничего нового, чтобы нам сказать. Все, что нам нужно, — это научиться быть слишком занятыми своей жизнью, чтобы отвечать им.

* * *

              Когда Уилл наконец уходит несколько часов спустя, первым делом он садится в арендованную машину, достает телефон и звонит Ганнибалу. В звонке нет реальной необходимости, конечно, и в какой-то степени он ощущает смутное чувство неловкости от того, что так чрезмерно его опекает — прямо суетливый родитель — но искушение слишком сильно, чтобы сопротивляться. К тому же ему просто хочется услышать голос Ганнибала. — Эй, привет, — ласково говорит Уилл, когда звонок принимают. — Ты звучишь сонно. Я тебя разбудил? На заднем плане слышится тихий звук классической музыки, и Уилл на мгновение пытается представить сцену: Ганнибал расхаживает по номеру отеля с закатанными рукавами рубашки, возможно, с бокальчиком вина, и все время источает то самое непринужденное обаяние, даже не пытаясь. — Я ведь разбудил тебя, да? — теперь добавляет он. — Ты дремал. — Я не «дремлю», — с достоинством отвечает Ганнибал. — Спорим, что дремал. Давай там поосторожнее: разве не старики обычно дремлют? — Понятия не имею, — говорит Ганнибал. — Если встречу одного, спрошу у него. Уилл усмехается, разворачивается к Хелене, стоящей в дверях, и машет ей на прощание. — Серьезно, — добавляет он. — У тебя все в порядке, правда? Пока меня не было, ничего не случилось? — Абсолютно ничего — совершенно никаких происшествий. Что насчет тебя самого? — Да-да, я в порядке. — А как дочь Ричарда Блэка? — Грустная, — говорит Уилл. — И травмированная; мне было так жаль ее. Однако она утверждала, что не узнает Мэттью Брауна — это, конечно, расстраивает. — Расскажешь мне, когда вернешься, — отвечает Ганнибал. — К слову, я хочу, чтобы ты вернулся немедленно, потому что тебя нет уже слишком долго, и я соскучился. В отеле невыносимо уныло без тебя. — Я уже выезжаю. Буду через час, если пробки позволят, — Уилл смотрит на часы и снова ухмыляется. — Можешь еще немного подремать, пока ждешь. — Какой же ты ужас, — говорит Ганнибал. — Полагаю, мне не стоит поощрять подобную грубость, хотя я все равно собираюсь, потому что планирую приготовить тебе ужин. — Разве ты не хочешь пойти куда-нибудь? — Не особенно. Я бы предпочел, чтобы мы провели время наедине. — Тогда окей, — говорит Уилл, тут же снова оживляясь. — Звучит отлично. Скоро увидимся. — Недостаточно скоро. — Я проеду на все красные светофоры, какие смогу, — с улыбкой говорит Уилл. — А ты пока веди себя хорошо, ладно? — Только если ты тоже. Уилл снова улыбается, нехотя завершает звонок, заводит двигатель и осторожно отъезжает от обочины со всей обычной осторожностью, которая появляется при управлении чужой машиной. В зеркале бокового вида он замечает Хелену, по-прежнему стоящую в дверях, поэтому машет ей напоследок; Хелена машет в ответ и снова улыбается, а потом смотрит ему вслед, пока он не скрывается из виду, после чего снова вешает цепочку на дверь и возвращается в гостиную. Там она на несколько мгновений колеблется, затем берет сумочку со стола и роется в ней, ища телефон. — Привет, милый, — говорит она, когда на том конце снимают трубку. — Как ты там? Прости, что не позвонила раньше… появились дела. Нет, все нормально, я… я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. Но я хотела узнать, ты еще свободен сегодня вечером для кино? О, отлично! Да, конечно, никаких проблем: если придешь ко мне в девять, я как раз все закончу. Хелена продолжает разговор еще несколько минут, прежде чем наконец повесить трубку; но даже после окончания разговора она не кладет телефон. Вместо этого она ждет некоторое время, покусывая нижнюю губу и хмурясь, потом делает глубокий вдох и снова нажимает кнопку вызова. На этот раз телефон все звонит и звонит, и когда трубку наконец поднимают, все равно требуется время, чтобы несколько администраторов соединили ее. Хелена все это время беспокойно ждет, расхаживая взад-вперед по ковру, словно совершая покаяние, пока ее худое лицо все сильнее искажается морщинками тревоги. — Алло? — вдруг говорит она. — Алло? Это ты? — следует еще одна пауза, и ее лицо слегка обвисает. — Да, прости. Я знаю, прошло много времени. Человек на другом конце провода повышает голос. Его тон звучит хрипло и металлически, и при этом звуке кот Хелены слегка напрягается, спрыгивает с дивана и уходит на кухню. Хелена молча смотрит ему вслед, дрожа от холода, пока солнце в эркере начинает угасать, а тени — стелиться по полу. — Я просто… мне просто нужно было выговориться кому-то, — наконец говорит она. — У меня был трудный день, и я не знала, кому еще рассказать. Ко мне приходил человек из ФБР… нет, ничего такого. Он спрашивал о деле Скульптора и о том, как оно может быть связано с папой. Следует новая пауза, пока голос на другом конце становится громче и резче, и Хелена слегка морщится. — Конечно я поговорила с ним. Мне пришлось. Но я очень осторожно подбирала слова. — На несколько секунд ее напряженное лицо смягчается, а в тоне появляется теплая нотка, когда она произносит: — Нет. Нет, ты ошибаешься — он был очень приятным человеком. Он мне очень понравился. Что? Да, конечно, я знаю его имя: вообще-то, я его узнала. Он тот самый, кто давал показания на суде. Человек на другом конце на несколько секунд полностью замолкает. Потом резко он снова начинает говорить: тон теперь другой, гораздо ниже, почти шипящий. — Почему ты так злишься? — несчастно говорит Хелена. — Это ведь не важно. Но да, верно, это был Уилл Грэм. Он вернулся в Новый Орлеан…