Bright Hair About The Bone : [ кудрей браслет вокруг моих мощей ]

Для Уилла следующие несколько дней превращаются в калейдоскоп, который в принципе не должен быть возможен в одном и том же сознании в одно и то же время, самых разных эмоций, каждая из которых, кажется, противоречит друг другу. Вообще это ощущение откровенно странное и даже не имеет для него ясного смысла, пока он не садится и не начинает разбирать его по кусочкам — и только просеивая свои реакции он начинает понимать, насколько легко страх может уравновеситься предвкушением, как поглощенность будущим может переплетаться с одержимостью прошлым, и как его тревога смягчается почти постоянным спокойствием, исходящим от присутствия Ганнибала. Уилл полагает, что в теории эти противоречивые эмоциональные состояния должны бы нейтрализовать друг друга, как кислота и щелочь, и оставить его в состоянии комфортно-равнодушного оцепенения; но, разумеется, подобного не происходит, и вместо этого он ощущает, будто кружится через целый спектр крайностей с головокружительной скоростью, которая заставляет его смолкать в один момент и взрываться в следующий. С некоторым чувством вины он осознает, что именно Ганнибал принимает на себя основной удар этих перепадов настроения, хотя всегда встречает их с непомерным терпением и никогда не выражает явных признаков недовольства. Порой у Уилла даже возникает впечатление, что Ганнибал активно наслаждается палитрой его эмоций, словно они нечто бесконечно искусное и завораживающее, чем следует упиваться; и даже спустя неделю Уилл не может до конца решить, находит ли он это слегка трогательным или откровенно жутким. — Прости, — говорит Уилл в последний вечер, — знаю, я веду себя как огромная заноза в заднице. — Ганнибал отвечает легкой усмешкой, и, заметив это, Уилл с трудом удерживается от улыбки. — Ничего, — добавляет он, — можешь согласиться, если хочешь. — Я бы не стал описывать это именно в таких выражениях, — отвечает Ганнибал в своей обычной неторопливой манере. — Но да, в самом деле: ты был весьма… реактивным с тех пор, как мы приехали. Уилл иронично приподнимает бровь и переспрашивает: — «Реактивным»? — в тот момент, когда Ганнибал снова усмехается. — Это звучит подозрительно похоже на эвфемизм, — добавляет Уилл, и Ганнибал распахивает глаза в демонстративном выражении невинности, что наконец заставляет Уилла рассмеяться вслух. — Да, ну, все равно прости, — говорит он. — За то, что я реактивная заноза в заднице. — Вовсе нет. — Я ценю твое терпение ко мне. — Я не принимаю все это на свой счет, — отвечает Ганнибал. — Это вполне объяснимо, учитывая стресс, который ты пережил, — протянув руку, он берет ладонь Уилла, проводя большим пальцем по костяшкам, а затем поглаживает хрупкие косточки его запястья. Очевидность внимания, с которым он это делает, поразительна — словно археолог, любующийся редчайшей находкой, — и, увидев, что Уилл наблюдает за ним, он снова отвечает кошачьей улыбкой, так и не отпуская его руку. Теперь Уилл сам высвобождает запястье из захвата Ганнибала (отчасти потому, что в противном случае Ганнибал будет рассматривать его запястье всю ночь, а отчасти потому, что все эти поглаживания начинают щекотать) и заявляет с оттенком зависти: — Ты ведь на самом деле обычно не испытываешь стресс, да? — Испытываю, — отвечает Ганнибал. — Просто умею маскировать его гораздо эффективнее. — Уилл неловко кивает, принимая это как упрек в собственном поведении, и Ганнибал пользуется возможностью, чтобы снова наброситься на его запястье, добавляя: — Не смотри так уныло; это не было критикой. На самом деле, в некотором отношении я бы сказал, что ты эмоционально более устойчив, чем я, потому что у тебя выше способность принимать и переносить негативные чувства. — Уилл тут же скептически смотрит на него, и Ганнибал замирает на несколько мгновений, внезапно становясь задумчивым. — Утрата, например, это то, чего я почти совершенно не переношу, — добавляет он. — Потерять того, кого любишь, будь то по собственной воле этого человека или по воле кого-то другого, затрагивает во мне нечто первобытное. Вообще-то я нахожу это невыносимым — и это заставляет меня срываться. — Теперь Уилл смотрит с интересом, и Ганнибал ненадолго встречается с ним взглядом, изящно пожимая плечами. — Это, впрочем, разговор, который лучше отложить на другой раз, — легко заключает он. — Тебе нужно что-то, что поможет расслабиться, а размышления об утрате явно не лучший выбор. — М-м, пожалуй да, — говорит Уилл, тактично готовый сменить тему, почувствовав, что Ганнибал искренне не желает обсуждать это дальше. — Мне нужно закончить упаковывать вещи. И, наверное, мне бы не помешал массаж, если ты не против — у меня спина отваливается. — Ганнибал издает сожалеющий звук, и Уилл добавляет: — Всегда спина начинает ныть, когда перерабатываю; ну и кожа портится. Да даже сейчас. У меня жуткий прыщ. — Где? — спрашивает Ганнибал. Уилл послушно отводит волосы ото лба. — Ничего даже не видно. — Он огромный, — говорит Уилл с мрачным удовлетворением. — Все подумают, что у меня отрастает вторая голова. — Не веди себя нелепо. — Я не нелепый. Ты что, не знаешь, как выглядит огромный прыщ? Я думал, ты вроде как врач. — Тебе нужна нормальная еда, — бодро отвечает Ганнибал. — И отдых. А еще я хочу искупать тебя позже. — Боже, ты не будешь меня «купать». Я не собака. Ганнибал начинает улыбаться. — Ты прав, — говорит он. — Выбор глагола оказался неудачным. Но это не меняет того факта, что твой подход к заботе о себе предельно утилитарен; можно даже сказать — спартанский. Еда и чистота — это ведь не просто обязанности, которые нужно выполнять, но и возможности для удовольствия и отдыха. — Уилл тихо вздыхает, чувствуя себя отчитанным, и Ганнибал добавляет с ноткой настойчивости: — Так что я хочу сказать, что намерен тоже сесть в ванную, обнять тебя и не выпускать, пока не решу, что ты достаточно отдохнул. — Да ни в жизнь. Ганнибал выгибает бровь, явно намекая, что намечается битва. — Что ж, — говорит он. — Посмотрим, верно? — Ага-ага, посмотрим, — отвечает Уилл, изо всех сил пытаясь не начать смеяться снова. Вместо этого он закатывает глаза на Ганнибала (который закатывает в ответ), и Уилл наконец смеется вслух, потом подходит и становится за ним, обнимая поперек груди и прижимаясь лбом к его затылку. Вообще-то, это классически омежий жест, которого он обычно избегает как чумы, но теперь почему-то не чувствует неловкости. Когда это случилось? Он и сам не знает. — Ты говорил, что собираешься заказать такси? — добавляет он. — Нам нужно быть в аэропорту к пол одиннадцати. — Да, уже заказал, — отвечает Ганнибал, слегка наклоняясь вперед, чтобы Уиллу было удобнее. — Как раз перед твоим возвращением. — Спасибо. — Пожалуйста; учитывая все остальное, что тебе пришлось организовывать самому, заказать такси было самым меньшим, что я мог сделать. Полагаю, ты с нетерпением ждешь возвращения домой? — Да, наверное, — говорит Уилл, который пока не особо заглядывал так далеко вперед. — Хотя это странно: до сих пор кажется, что мы только что приехали. Вообще я, может, утром перед отъездом прогуляюсь — осмотрюсь, попрощаюсь с этим местом. А то, наверное, я еще много лет сюда не вернусь. — Не обязательно. Мы можем приехать снова в любое время, когда ты захочешь. — Хочу прокатиться на трамвае, — мечтательно добавляет Уилл. — Не ездил на них с подросткового возраста. Хотя мне надо будет купить два билета: один для меня и один для моей второй головы. — Ганнибал хмыкает в ответ, и Уилл снова потирается о его шею чуть пониже загривка. — Ты говорил, что собираешься приготовить поесть? — добавляет он с надеждой. — Можешь сделать ту штуку с красной рыбой, которую готовил на днях вечером? — Могу, — отвечает Ганнибал, начиная поглаживать предплечье Уилла, обвивающее его талию. — Думаю, ингредиентов хватит. Но только при условии, что ты перестанешь работать и согласишься, чтобы я тебя искупал. — Уилл издает протяжный вздох и в третий раз толкается лбом в шею Ганнибала. — Тебе не обязательно великодушно подчиняться, — добавляет Ганнибал. — Я разрешаю тебе сидеть и злиться на меня все это время. Более того, можешь лечь на меня, если захочешь, и причинить максимально возможный дискомфорт в качестве мести. Уилл смеется, в последний раз подталкивает Ганнибала лбом и неохотно отпускает его, чтобы они могли приступить к приготовлению ужина. Вообще-то, совместное приготовление еды к настоящему времени уже стала у них полупостоянной привычкой, хотя вклад Уилла всегда сводится к довольно скромным обязанностям вроде смешивания соуса или нарезки овощей, поскольку Ганнибал всегда отказывается от более существенной помощи. Сначала Уилл списывал это на проявление контроля, но со временем пересмотрел свое мнение и пришел к куда более благосклонному: к тому, что Ганнибалу, кажется, искренне нравится кормить его, одновременно и в качестве формы заботы, и как искреннего, почти художественного наслаждения самой едой. Теперь Уилл усаживается на высокий табурет сбоку у рабочей поверхности и, как обычно, говорит: — Могу я чем-то помочь? — только для того, чтобы Ганнибал (тоже как обычно) ответил: — Благодарю, но думаю, я справлюсь сам, — а потом все равно найти ему какое-нибудь совершенно нетребовательное задание, чтобы Уилл все еще чувствовал свою причастность, в то время как всю сложную работу Ганнибал берет на себя. Когда этот ритуал завершается, Ганнибал начинает с чрезвычайной ловкостью собирать ингредиенты, компонуя компоненты, как дирижер, управляющий оркестром, — и это зрелище, которое Уилл никогда не перестает находить завораживающим. — Итак, каковы твои выводы о прошедшей неделе? — добавляет Ганнибал, начиная смешивать паприку, орегано и тимьян в маленькой миске. — Чувствуешь ли ты, что достиг того, на что надеялся? — Нет, — прямо говорит Уилл. — До сих пор нет никакой ясной зацепки потенциального подражателя Ричарда Блэка. Не то чтобы я прям ожидал что-то найти, но это все равно разочаровывает, — он на несколько секунд отвлекается от своей сегодняшней задачи (нарезки лимонов на тонкие, как вафля, ломтики), и сильно хмурится, глядя вдаль. — Я был уверен, что это кто-то местный. Освещение в прессе было настолько ограниченным, что трудно поверить, будто кто-то со стороны вообще мог о нем узнать. — Звучит правдоподобно, — соглашается Ганнибал. — В конце концов, он думал, что убивает омег. Будь он успешен, он стал бы столь же печально известен, как Скульптор сегодня. — И все же ничего нет, — раздраженно говорит Уилл. — Ни переписки с Ричардом Блэком в тюрьме, ни похожих убийств поблизости, ни данных о сообщниках, — он снова хмурится и откладывает нож, чтобы помочь Ганнибалу достать филе красной рыбы: в мягком свете лампы плоть выглядит перламутрово-бледной, как плитки воска. — Что еще более важно, никто не узнает Мэттью Брауна. И это, по сути, самое разочаровывающее. — Да, действительно. Я бы сказал, что отсутствие информации о нем само по себе подозрительно. — Именно, — с явной досадой соглашается Уилл. — Я столько раз перебирал документы, но о нем просто невозможно найти хоть какие-то записи до момента, как он начал работать в больнице. Такое ощущение, что до этого он вообще не существовал — словно просто появился на свет полностью сформировавшимся два года назад. Я уверен, что он менял имя. — С Блэка? — Не знаю, — отвечает Уилл с легкой дрожью. — Возможно. Мое единственное утешение в том, что он все еще в тюрьме, так что мы знаем, где он находится. Вообще окончательной проверкой будет, если за это время произойдет еще убийство. Еще одно убийство Скульптора докажет, что он невиновен. — Ах да, — говорит Ганнибал рассеянно. С величайшей точностью он раскладывает полоски рыбы на сковороде, и Уилл с некоторым завороженным интересом наблюдает, как пухлая белая кожа сразу же начинает тлеть. — В сущности, не в пример тебе. — Что ты имеешь в виду? Ганнибал не отвечает сразу, вместо этого изящно поливая сковороду растопленным маслом, отступая от поднимающихся клубов пара. Картина получается слегка инфернальной: огонь и дым обрамляют его лицо и подчеркивают легкий красноватый оттенок радужек еще больше обычного. — Я имею в виду, — говорит Ганнибал ласково, — что какое-то время все думали, будто ты — Чесапикский Потрошитель. Пока настоящий Потрошитель не вмешался удобным образом в твою пользу. На несколько секунд Уилл полностью замирает, а затем снова берет нож и начинает резать еще быстрее, чем прежде. — Да, — говорит он напряженно, не отрывая взгляда от столешницы. — Именно так. Ганнибал неспешно скользит по Уиллу взглядом, позволяя тишине растянуться до грани дискомфорта, прежде чем резко вылить на рыбу еще масла, заставляя ее зашипеть и начать дымить. Звук оказывается неожиданно громким среди тишины, и плечи Уилла сразу же вздрагивают. Ты ведь подозреваешь, правда, любовь моя? — с интересом думает Ганнибал. — Ты всегда подозревал; ты просто не хочешь признавать это подозрение. — Конечно, они не могут держать Мэттью Брауна под стражей вечно по прихоти Скульптора, — теперь говорит он вслух. — Есть ли у Джека еще какие-то планы? — Он звонил мне утром, — отвечает Уилл тем же напряженным голосом. — Они все еще пытаются предъявить обвинение в нападении. Он сказал, что пытался связаться с тобой по этому поводу, но ты не брал трубку. — Конечно, я не брал, — говорит Ганнибал. — С какой стати мне разговаривать с Джеком, если в этом нет необходимости? — Напряженное выражение лица Уилла слегка смягчается, превращаясь в намек на улыбку, и Ганнибал добавляет: — Хотя ключевое слово здесь «пытался», что подразумевает отсутствие успеха. — Да, именно, — отвечает Уилл, позволяя зарождающейся улыбке тут же исчезнуть, сменившись яростным взглядом. — Его адвокат добивается снятия обвинения в нападении и настаивает на том, что это была схватка альф за доминирование, которая вышла из-под контроля. И это может сработать, потому что, похоже, Мэттью Браун лгал по поводу тебя и с три короба наврал обо мне — в частности о том, как я, якобы, вел себя по отношению к нему в больнице, — он сердито вздыхает, начиная еще яростнее орудовать ножом. — Ну ты только представь, а. — Тогда, возможно, его скоро отпустят, — безмятежно отвечает Ганнибал. — Выпустят на волю… возможно, у нас с тобой будет возможность навестить его? — Возможно, — отвечает Уилл, который сейчас звучит слегка неловко и прилагает немало усилий, чтобы не поймать взгляд Ганнибала. — В любом случае по делу Скульптора Мэттью Брауна мы пока откладываем. — И все же нет свидетельств о других известных сообщниках или поклонниках Ричарда Блэка, — говорит Ганнибал. — Так к чему же это тебя приводит? — Думаю, мы скоро узнаем, нет? — отвечает Уилл. Он нервно проводит языком по губам и начинает беспокойно водить ножом по разделочной доске; Ганнибал находит это бесконечно увлекательным для наблюдения. — Но осталось еще одна непроверенная вещь, и это семья Ричарда Блэка — в частности его сын. — Да, действительно, — говорит Ганнибал с очевидным одобрением. — Ты правильно подметил эту деталь: сын, который ездил с отцом на охоту — с таким уникально кровожадным отцом. — На несколько секунд он замолкает, словно представляя себе эту картину. — Невольно задаешься вопросом, какие они вели разговоры. — И не говори. Но пока его найти невозможно. — Дочь не дала тебе никакой дополнительной информации? — Нет, и она перестала отвечать на мои звонки. Я вообще не могу найти никаких записей о ее брате — да и о другой сестре тоже — хотя это неудивительно, учитывая, какие меры, по ее словам, они предпринимали, чтобы скрыть свою личность. Вообще-то о брате с сестрой она говорила невероятно скрытно. Жаль, что я не могу настаивать на получении их данных — юридических оснований для этого нет, так что… я не могу. — И она в курсе, что речь идет о деле Скульптора? — Да, она в курсе. Я подумывал не говорить ей, но это показалось лучшим способом получить информацию. Не уверен, что она согласилась бы встретиться иначе. Даже когда я откровенно сказал ей, насколько это важно, ее все равно пришлось долго уговаривать. — Вряд ли удивительно, — говорит Ганнибал сухо. — Это подавляющее наследие, с которым приходится жить. Однако, как ни странно, я согласен с курсом, который ты выбрал: ты правильно поступил, исключая прочие варианты, а при их очевидном отсутствии семья Ричарда Блэка — перспективное направление для расследования, — он делает паузу, а потом мрачно улыбается. — Грехи отцов падут на сыновей. — Еще пауза, и улыбка становится чуть шире. — И зло будет изгнано злом. Уилл рассеянно угукает, медленно осознавая, что Ганнибал все еще смотрит на него, и поднимает взгляд. — Что? — говорит он раздраженно. — Почему ты так на меня смотришь? — Потому что я вижу игру, которую ты ведешь, — отвечает Ганнибал странно ласковым тоном. — Будь честен, Уилл. Ты так быстро связал дело Скульптора с делом ее отца — разве это было только для получения ее сотрудничества? Ты мог бы придумать всевозможные легенды вместо правды. Нет, я верю, ты сделал это намеренно; я считаю, ты надеешься, что если один из ее сиблингов действительно знает что-то о Скульпторе, то ты намерен, чтобы она сказала ему или ей о твоем визите. Звонок о человеке из ФБР заставит их запаниковать, верно? И, если они почувствуют, что сеть сжимается, появится больше шансов выманить их. — Не совсем, — говорит Уилл с оттенком раздражения. — Ты представляешь это так, словно я использую себя как приманку. — Тогда как бы ты предпочел это назвать? — невозмутимо продолжает Ганнибал, не обращая внимания на очевидное сопротивление. — Я бы сказал, что «приманка» — идеальный термин. Знаешь, что это мне напоминает, Уилл? Напоминает, как ты рассказывал о своей любви к рыбалке. Потому что рыбалка — это форма охоты, не так ли? Она требует планирования, настойчивости и терпения. Бесконечного терпения: устанавливаешь наживку и забрасываешь приманку, затем ждешь, пока добыча сама не попадется на крючок. — Уилл пристально смотрит перед собой, не отвечая, и Ганнибал наблюдает за ним несколько секунд, мягко добавляя: — Так скажи мне: насколько ты будешь разочарован, если окажется, что забросил леску не в те воды и лишишь себя возможности лично встретиться со Скульптором? — Конечно, я буду разочарован, — резко говорит Уилл. — Кто-то должен остановить его. — Разумеется, — отвечает Ганнибал, и в его тоне теперь слышится низкая, дымная нотка, подобная мурлыканью ягуара. — Но ведь ты говоришь не просто о том, чтобы посадить его в тюрьму, правда? Нет, ты имеешь в виду нечто другое. Потому что теперь охота стала личной, а значит, одного ареста тебе будет недостаточно. Больше нет. Это потребует близости, не так ли, Уилл? Потребует твоих голых рук. — Уилл слегка напрягается, но отказывается отвечать. — Смелая стратегия, — добавляет Ганнибал после паузы. — Поздравляю — хотя я хотел бы, чтобы ты сначала обсудил это со мной. — Обсуждать тут нечего. — Нет, действительно, — говорит Ганнибал саркастично. — За исключением возможных последствий. Уилл снова пожимает плечами, несколько секунд тревожно покусывая нижнюю губу. — Знаешь, это иронично, — говорит он скорее самому себе. — Моя работа по делу Ричарда Блэка была одной из причин, по которой Джек решил меня нанять. Благодаря этому я смог сбежать от Эндрю. И теперь из-за этого у меня есть какой-то безумный подражатель, угрожающий убить меня. И — если это действительно Мэттью Браун — убить и тебя тоже. — В этом присутствует некоторая степень симметрии, несомненно. Уилл снова напрягается, наконец поднимает взгляд и смотрит прямо на Ганнибала. — Почему ты говоришь это таким тоном? — резко спрашивает он. — Ты звучишь так, будто доволен этим. — Потому что я доволен, — отвечает Ганнибал, на мгновение выглядя еще более загадочным и непостижимым, чем обычно. — Я ценю равновесие во всех его формах, и мне доставляет огромное удовольствие, когда я его наблюдаю. Ведь жизнь так полна фрагментов, а симметрия позволяет нам ценить их по отдельности, наслаждаясь ими, когда они складываются в единое целое. Это ведь так изящно, Уилл. Тебе следует уважать силу симметрии. Подумай о составляющих: ты охотишься на Ричарда Блэка, Скульптор охотится на тебя, а путь Эндрю переплетен с вами обоими, что и приводит его к возмездию. Ты ловишь одного, уничтожаешь другого и предназначен совершить комбинацию того или другого над третьим. Так ты откроешь и примешь свою истинную природу — и круг замкнется, — Ганнибал снова улыбается. — Все из любви к симметрии. — Тогда ты будешь просто в восторге, если окажется, что сын Ричарда Блэка замешан в деле, — говорит Уилл скупо. — Симметричнее некуда. — В самом деле, — отвечает Ганнибал. — Архетипичная «семейная драма». — Уилл оцепенело кивает, внезапно выглядя крайне бледным и уставшим, и Ганнибал окидывает его взглядом, в затем добавляет мягче: — В любом случае, сейчас ты ничего не можешь с этим поделать — а тем временем еда готова. — Правда? — спрашивает Уилл, который даже не заметил. — Правда. Так что сядь, поешь. Человек не может хорошо думать, хорошо любить, хорошо спать, если до этого хорошо не поужинал. — Охрененно банально, — говорит Уилл. — Ты это где-то на наклейке для бампера прочитал, да? — Разумеется нет, — отвечает Ганнибал. — На поздравительной открытке. Уилл коротко смеется, и Ганнибал снова улыбается, кладя руки ему на плечи и направляя к столу. Уилл подчиняется без особого энтузиазма, садится и раздраженно мнет салфетку, оживляясь вновь лишь тогда, когда замечает рыбу и с наслаждением вдыхает аромат трав и масла, образовавших аппетитную корочку цвета карамели. Ганнибал отодвигает его ноутбук и большую стопку папок и садится сам, и в конечном счете трапеза проходит в приятном молчании, причем Ганнибал время от времени с удовольствием наблюдает, как Уилл отбрасывает свою обычную сдержанность и жадно уплетает все, что поставлено перед ним, будто не ел полгода. — Было восхитительно вкусно, — говорит он потом. — Большое спасибо. — Пожалуйста, — отвечает Ганнибал, аккуратно складывая вместе нож и вилку. — Я рад, что тебе понравилось. Но, боюсь, теперь пришло время выполнить твою часть уговора. — Уилл поднимает бровь, и Ганнибал слегка усмехается, жестом указывая в сторону ванной комнаты. — У тебя ровно две минуты, чтобы войти и раздеться, — добавляет он с притворной суровостью. — Иначе я подниму тебя и отнесу сам. — Ах так? Собираешься меня нести, да? — Собираюсь. — Ну удачи тебе, — твердо говорит Уилл. — Хотел бы я на это посмотреть. За этим следует преувеличенная гримаса, которая тут же снова заставляет Ганнибала улыбнуться, прежде чем он поднимает руку, чтобы большим пальцем разгладить морщинку между бровей Уилла. — Я знаю, тебе не нравится об этом думать, — добавляет он ласковее, — но нам нужно подумать о подготовке к твоей течке — а именно, о физическом и эмоциональном расслаблении тебя в недели, предшествующие ей. В прошлый раз ты был так подавлен, Уилл. Когда она начнется, я хочу, чтобы у тебя был прекрасный, спокойный опыт, который не перегрузит тебя. — Конечно, — говорит Уилл, невольно чувствуя себя тронутым. — Спасибо, я ценю заботу. Но я честно не думаю, что это что-то изменит. — Как бы мне ни не хотелось тебе противоречить, — говорит Ганнибал, — боюсь, медицинская литература утверждает обратное. И да, я понимаю, что обобщения имеют свои пределы. Но даже если нам суждено потерпеть неудачу, я думаю, стоит хотя бы попытаться. — Ну… ладно. Наверное, — говорит Уилл, изо всех сил стараясь звучать воодушевленно, хотя внутренне убежден, что никакая забота о себе не сможет смягчить этого состояния. Но он не хочет казаться неблагодарным, так что в конце концов уходит в ванную без дальнейших возражений; и там, в качестве дополнительной уступки, не только проводит несколько минут, экспериментируя с диммером, чтобы добиться подходящего мягкого свечения, но и выливает полбутылки дорогого гостиничного масла для ванны в воду, пока она не становится ароматной и мягко парящей, подобно греческому источнику. — О да, превосходно, — говорит Ганнибал, входя несколькими мгновениями позже с двумя бокалами и остатками вина в бутылке. — Очень хорошо, Уилл. — Уилл, которому не так уж важна сама ванна, но который рад, что Ганнибал доволен, улыбается несколько рассеянно, а Ганнибал добавляет: — В награду я полностью намерен сдержать свое обещание позволить тебе полежать на мне. — Ну ты точно не ляжешь на меня. — Ты звучишь очень решительно насчет этого, — говорит Ганнибал, начиная одной рукой расстегивать рубашку, в то время как другой балансирует винные бокалы на бортике. — Это вопрос принципа — потому что ты омега, а я альфа? — Нет, — отвечает Уилл. Он замирает, снимая свою собственную рубашку, а потом блаженно улыбается Ганнибалу. — Потому что ты весишь тонну. Уголок губ Ганнибала дергается, словно он изо всех сил старается не рассмеяться. — Неужели? — Да-да, именно. — Рад, что с этим мы порешали. — Полагаю, это не твоя вина, — говорит Уилл беззаботно. — Вся эта альфья сила — огромная и грузная мышечная масса. Плюс у вас кости, говорят, плотнее. — Плотнее чем что? — спрашивает Ганнибал, залезая в ванну и роскошно потягиваясь. — Чем у омег в целом или у тебя в частности? Это тайное признание твоей собственной… — он делает паузу, а потом расплывается в ухмылке еще пуще прежнего. — Что бы ты ни собирался сказать — не говори, — отвечает Уилл, скидывая джинсы, чтобы забраться самому. — Это явно будет что-то оскорбительное — по лицу вижу. — Вода оказывается немного горячее, чем ожидалось, и он немного ерзает, чтобы привыкнуть к температуре, прежде чем наконец устроиться, прижавшись спиной к Ганнибалу и умостив голову ему под подбородок. — Ты хотел сказать «хилости», да? — добавляет Уилл. — Да я уверен. Если скажешь, что я хилый, я утоплю тебя. — Что ж, теперь я, очевидно, не могу этого подтвердить, — говорит Ганнибал. — Не если ты собираешься меня топить, — он улыбается и потирается щекой о волосы с Уилла, а после обхватывает его поперек груди и крепко прижимает к себе. — Ну вот, поймал тебя. Даже не пытайся уйти, пока я не скажу. — Я сам заставлю тебя уйти в какой-то момент, — отвечает Уилл, закрыв глаза. — После этого я отведу тебя в постель. — Он замолкает на несколько секунд, зевает и потягивается. — Только вот она теперь кажется так далеко: мили и мили отсюда. — М-м-м. В самом деле. — Может, нам стоит сделать несколько остановок по пути? На полу в ванной… потом у стены в гостиной… — Послушай себя. Я думал, ненасытными должны быть альфы? — Значит неверно думал, — говорит Уилл и, вытянув ногу, легонько задевает ступню Ганнибала, а потом шутливо тычет его пальцами. — Пусть это будет тебе уроком не слушать стереотипы. — Пальцы прямо как у обезьянки, — с нежностью отвечает Ганнибал, поглаживая их своими. — Смотри, какие длинные. — Заткнись, вовсе они не длинные. — Длинные. У тебя удлиненные фаланговые кости: очень изящные и хорошо сформированные… — …и обезьяноподобные? — Именно, — отвечает Ганнибал. — Нам следует найти им практическое применение. Например, у меня есть несколько фруктовых деревьев, которые нужно собирать каждый год. Обычно я нанимаю кого-то с лестницей, но отныне я буду просто отправлять тебя на ветки. Уилл смеется, потом тянется и слегка дергает Ганнибала за волосы. — Я должен утопить тебя за это, — говорит он. — Считай, предупрежден. — Ганнибал притворяется, что хочет укусить его за ухо, и Уилл издает смешок, а затем снова толкает его ногой. — Вообще-то это и правда очень приятно, — добавляет он сонно. — Хорошая оказалась идея. Обычно я не заморачиваюсь с ваннами. — Я знаю. Ты прыгаешь в душ на минимально возможное время и сразу выскакиваешь обратно. Утилитарно — как я и говорил ранее. — Уилл мычит в знак согласия и слегка смещается, чтобы откинуть голову на плечо Ганнибала как бы безмолвно давая понять, что хочет, чтобы его лицо начали осыпать поцелуями. — Говорю это искренне не из-за страха утонуть, — добавляет Ганнибал, послушно касаясь губами его лба, — но я не собирался использовать какой-либо синоним слова «хилый». Вне зависимости от гендера ты очень силен. На самом деле ты в куда лучшей форме, чем несколько месяцев назад. — На несколько секунд он замолкает, медленно проводя ладонями по ребрам Уилла. — И вес у тебя теперь здоровый. У тебя красивая костная структура, но раньше они слишком сильно выступали из-под кожи. — Это все твоя готовка — скоро я стану даже тяжелее тебя. Только у тебя это мышцы, а у меня будут горы жира. — Какое своеобразное сравнение. — Знаю-знаю, тебе придется катить меня на место моего следующего преступления. Хотя с другой стороны, может, это отпугнет Мэттью Брауна. — Меня бы не отпугнуло — чем тебя больше, тем лучше. Уилл снова смеется и слегка пинает его ногой, на этот раз чуть сильнее. — Не неси глупости. — Я не несу. Мне всегда нравилось на тебя смотреть, и я находил бы тебя чарующим в любой твоей форме. Вообще-то, однажды я намерен увековечить мое восхищение и уговорить тебя попозировать для портрета. — Ты хочешь меня нарисовать? — довольно неуверенно спрашивает Уилл. — Не знаю даже. Не уверен, что мне бы это понравилось. — Понимаю, — отвечает Ганнибал. — Твоя естественная скромность восстает против этой идеи. Кроме того, ты до того полон энергии, что, вероятно, будет трудно заставить тебя оставаться неподвижным достаточно долго. Пожалуй, тщательный рисунок исключен, и вместо этого придется обойтись прекрасными анархичными каракулями? — Ладно, отлично. Ты хочешь «накаракулить» меня? — Да, почему нет? — говорит Ганнибал мечтательно. — Что-то дикое и хаотичное, с острыми линиями и жирными штрихами угля — разливающееся по странице и наполненное до всех четырех углов жизненной силой. Пока он говорит, его ладони снова начинают скользить по груди Уилла, и Уилл пытается рассмеяться, прежде чем смех на полпути превращается в низкое мурлыканье. — Знаешь, меня до сих пор поражает, как невероятно восприимчив я к этому, — добавляет Ганнибал, слегка надавливая пальцами в ямку у основания его горла. — Мне нравится думать, что я как правило выше подобных вещей, но стоит мне услышать, как ты издаешь этот звук, я мгновенно впадаю в состояние напыщенного альфы. — О божечки, доктор Лектер, — говорит Уилл, снова легонько задевая его ногой. — Какая стыдоба. — В самом деле. А также неблагоразумно, потому что теперь я в этом признался, и ты можешь использовать это знание в своих интересах. — Имеешь в виду манипулировать тобой? — невинно спрашивает Уилл. — Разве я способен на такое? Плюс мне придется быть очень внимательным, чтобы ты не манипулировал мной в то же время. Иначе это будет похоже на какую-то космическую черную дыру манипуляшек — так и мир сойдет с оси. — Неостановимая сила встречает неподвижный объект, — отвечает Ганнибал. — Хотя, если честно, у меня с самого начала было именно такое ощущение; в самом деле, я знал тебя всего несколько месяцев, когда у меня возникло мрачное предчувствие, что я встретил себе равного. — Гейм, сет и матч, — говорит Уилл. Он накрывает ладонями руки Ганнибала и замолкает на несколько секунд. — Я знаю, мы шутим, — наконец добавляет он более серьезным голосом. — Но я действительно ценю, что ты это сказал. — Я знаю, что ценишь, — отвечает Ганнибал. — Так же как я знаю, что ты понимаешь: я не совсем шучу. — Уилл слегка кивает, и дыхание Ганнибала мягко касается его кожи, прежде чем Ганнибал крепче сжимает его руки. — Я знаю, равенство важно для тебя, — добавляет он ласково. — И знаю, что ты думаешь о ситуации с Эндрю. Это мучает тебя всю неделю: ты терзаешь себя мыслями о том, что бы с тобой стало, не сбеги ты в первый раз? — Уилл тяжело вздыхает, не отвечая, и Ганнибал вновь сжимает его ладони. — Если хочешь поговорить об этом, ты знаешь, я готов слушать. Вместо ответа Уилл просто хмурится, словно пытаясь привести мысли хоть в какой-то порядок, и Ганнибал терпеливо ждет в течение всего этого молчания, не пытаясь его торопить. — Ладно, в общем, недавно я услышал кое-что, чего не знал, — наконец говорит Уилл. — О том, как к омегам относятся в школе. — Это совсем не то, что я ожидал услышать, — с заметным интересом отвечает Ганнибал. — Я заинтригован — пожалуйста, продолжай. — Это прозвучит странно, но я узнал, что нам читают сказки намного дольше, чем бетам, и гораздо дольше, чем альфам, — Уилл делает паузу, затем вытягивает ногу, чтобы слегка коснуться стопы Ганнибала. — Вам вообще читают подобные штуки? — Не особенно. По крайней мере, в Европе — нет; насчет Америки не могу сказать наверняка. — Дело в том, что эти сказки предназначены для совсем маленьких детей, а нам их вдалбливают до раннего подросткового возраста. — Неужели? Я тоже не знал об этом. — Сначала я подумал, что это потому, что нас считают слишком тупыми, чтобы справиться с чем-то посложнее, — мрачно добавляет Уилл. — Или, по крайней мере, нас поощряют считать себя тупыми. И, наверное, в основном как раз-таки поэтому… но есть и другая причина. — Он тяжело, горестно выдыхает, и Ганнибал тут же мягко гладит его руки в безмолвном жесте поддержки. — Эти сказки — аллегории. Это способ подготовить нас к тому виду жизни, которую мы будем вынуждены прожить. — Я понимаю, — говорит Ганнибал, и в его голосе звучит редкая для него искренняя нотка сочувствия. — Они особенно зацикливались на одной, — добавляет Уилл, сжимая его руки в ответ. — Про молодую женщину, которую отправляют жить в замок к чудовищу. — Он замолкает и снова хмурится. — Боже, вылетело из головы… не могу вспомнить, как она называется. — «Синяя Борода»? — Нет-нет, другая. По ней сняли фильм: там есть роза, а на весь замок наложено проклятие. — Да, полагаю, первая вряд ли подошла бы для детей. Ты имеешь в виду «La Belle et la Bête». — Ты такой нелепый, — полюбовно отвечает Уилл. — Почему нельзя просто сказать по-английски? — Потому что ее оригинальное название — французское, — говорит Ганнибал с оттенком самодовольства. — Но да, я понимаю, к чему ты клонишь. «Красавица и Чудовище» повествует о животноподобном женихе, цивилизованном любовью и верностью. Другими словами, именно так, как ты сказал: подготовка юных омег к идее вынужденных уз, в которых их обменивают на улучшение благосостояния родителей и отправляют жить к незнакомцу, который вполне может оказаться страшным — или даже чудовищным. — В своей сути это вообще не сказка, — говорит Уилл тем же мрачным тоном. — Это страшилка. Конечно, в детской версии они подчеркивают ее согласие и то, что, покоряясь ему, она в конце концов приручает его. Но как часто такое происходит в реальной жизни? — Ты имеешь в виду, как часто омеги получают свой «счастливый конец»? — отвечает Ганнибал. — Должен сказать, недостаточно часто. — Именно. И тем не менее нас годами пичкают этой дрянью — прямо до того возраста, когда нас можно продать, и один вид неволи сменяется другим, — на несколько секунд Уилл снова замолкает, потом еще сильнее откидывает голову на плечо Ганнибала и крепко зажмуривается. — Я был серьезен насчет Эндрю. Ни один суд в мире этого бы не признал, но его убийство правда было самообороной. Я бы не смог пережить такую жизнь. Вместо ответа Ганнибал лишь ритмично потирается щекой о щеку Уилла, и когда он наконец снова говорит, его голос звучит словно бы тлеюще. — Это впервые, когда ты говоришь так откровенно с той ночи, как тебя освободили, — произносит он тихо. — Ты очень старался избегать этой темы. Так скажи мне, мне любопытно узнать. Каковы твои нынешние чувства по поводу случившегося? Под его ладонями Уилл чуть вздрагивает, словно хочет вырваться, и Ганнибал издает успокаивающий звук, продолжая удерживать его мягко, но уверенно. — Ты о том, что я его убил? — в конце концов спрашивает Уилл. — Именно. — Я уже объяснил. — Ты объяснил, что ты чувствовал тогда. Я хочу знать, что ты чувствуешь сейчас. Уилл снова колеблется, слегка опуская голову, так что Ганнибалу приходится наклониться ближе, чтобы услышать. — Мои чувства не изменились. — А ты предпочел бы, чтобы изменились? — Возможно, — говорит Уилл после еще более долгой паузы. — Но? — Но они не изменились. Ганнибал издает долгий вздох удовлетворения, притягивает Уилла ближе и проводит зубами по его затылку ровно там, где, будь они связаны узами, находился бы след от укуса. Уилл тут же вздрагивает, а потом замирает — и хотя он, очевидно, встревожен тем, что впервые в жизни альфа прикоснулся к нему именно таким образом, это ощущение не заставляет его отстраниться. — Mano meilè, — шепчет Ганнибал ему в кожу. — Aš tave labai myliu. Так значит… твое самоощущение себя как хищника не изменилось. Однако мысли — изменились, верно? Теперь, когда страсть момента прошла, рациональный разум анализирует чувства и желает их изменить. — Конечно, — говорит Уилл, тут же защищаясь. — Да, разум сдается так легко, правда? — отвечает Ганнибал тем же гипнотическим тоном. — Он так податлив, так непостоянен. Одолеваемый бурей, словно грозовые тучи — так восприимчив к каждому мимолетному порыву и влиянию. Всякое прегрешение, как буквальное, так и воображаемое, совершается в уме. Именно поэтому народная мудрость советует нам «прислушиваться к сердцу». Но чтобы слушать его, нужно сначала научиться доверять ему; и как ты можешь доверять такому инстинкту? — Ты спрашиваешь меня или утверждаешь? — резко говорит Уилл. — Спрашиваю, разумеется, — отвечает Ганнибал, изящно проводя зубами по шее Уилла чуть сильнее, чем прежде. — В этом весь смысл; я никогда не мог полностью предсказать тебя. Я могу вскармливать гусеницу и шептать сквозь кокон, но то, что вылупится, последует собственной природе и станет неподвластно мне. Кроме того, великое стремление жизни — это самореализация: постичь свой собственный темперамент и склонности, — Ганнибал ждет несколько секунд, позволяя тишине растянуться, а потом внезапно берет Уилла за плечи и поворачивает его к себе, так что тот оказывается грудью к нему и вынужден смотреть прямо в глаза. — Так скажи мне, — говорит Ганнибал тем же мягко ритмичным голосом. — Что следует после? Уилл снова беспокойно ерзает, явно негодуя из-за допроса, но почему-то все еще готовый его терпеть. Пар распушил его волосы, и теперь локоны нападают на глаза; легкая улыбка Ганнибала становится чуть шире, пока Уилл смотрит на него в ответ: яростно-бесстрашный и утопающий в мягком свете лампы, словно окруженный крошечными вспышками. — Признание, — наконец говорит он, ни на миг не прерывая зрительного контакта. — Именно так, — выдыхает Ганнибал, и несколько секунд ему действительно приходится сдерживаться, чтобы не показать, насколько он впечатлен. — Признать по-настоящему: прожить полностью, принять это без стыда, создать свой собственный ритм и рапсодию и отказаться быть бледным, разочарованным эхом композиции, написанной кем-то другим. — Да ну? — бросает Уилл, внезапно устав от этой игры. Он поднимает руку и прижимает ладонь ко лбу Ганнибала, мягко, но настойчиво отталкивая его голову назад и меняя давление, словно демонстрируя, что контроль остается за ним. — А если это твоя композиция? Насколько я помню, тебе, кажется, нравилась роль дирижера. — Вовсе нет, — спокойно отвечает Ганнибал. — Я же сказал: я могу лишь предлагать и задавать — возможно, даже могу взращивать — но я не в силах исказить твой инстинкт дальше форм, заложенных в тебе. Я не могу изменить твою природу. Так что прими ее, Уилл, а затем исследуй себя. Напиши собственный миф, создай собственное предназначение; стань великолепной версией себя, а не посредственной версией того, кем другие хотят тебя видеть — ты обязан себе ничем не меньшим. Не бойся, не стыдись, не чувствуй вины. Живи. Уилл на миг отводит взгляд, раздираемый многочисленными двойными смыслами, вплетенными в эту речь. — Что ты на самом деле предлагаешь? — резко спрашивает он. — Ради бога. Я ведь убил человека. И осквернил тело. — Нет, — отвечает Ганнибал тем же спокойным голосом. —Ты преобразил нечто бесполезное и недостойное в искусство. Ты убрал из мира невыразимую мерзость и, в процессе собственного становления, оставил вместо нее нечто прекрасное. Это прекрасное — ты, Уилл Грэм; таков твой замысел. Уилл тут же замолкает, словно оглушенный физическим ударом, и Ганнибал видит это, а затем улыбается в полумрак — невозмутимый, искусный и бесконечно терпеливый. — В тебе ведь разыгрался аппетит, правда, возлюбленный? — мягко говорит он. — Убийство Эндрю пробудило в тебе вкус к этому, и именно поэтому просто арестовать Скульптора теперь будет недостаточно. Потому что это приводит тебя в ярость, правда? Так сильно гонит тебя поймать его. Ты чувствуешь вину, ведь эпизод с Эндрю отвлек так много твоего времени от дела, но вместе с тем тебя терзает жгучая ярость, что снова кто-то использует жизнь омег лишь ради их относительной ценности для альф. Я все понимаю, Уилл, тебе не нужно объяснять мне. Ты подобен Агнцу из Откровения — воплощению праведного гнева, вершащему суд над недостойными. И это не суд Джека Кроуфорда — он полностью твой собственный. Долгое время Уилл не отвечает, лишь опускает голову еще ниже, пока не чувствует дыхание Ганнибала, скользящее у его уха. А потом произносит всего одно слово — очень тихо и очень напряженно: — Да. — Именно так, — тихо отвечает Ганнибал. — Возмездие за все те смерти омег: ты планируешь уничтожить его, когда найдешь, да, Уилл? Это твоя форма правосудия. — Он делает паузу, а затем касается губами виска Уилла. — И еще одна форма симметрии.