Не злись, Мерлин!

      — Огонь! — проревел одноглазый сотник восьми десяткам лучников. — Пристрелите эту тварь!       И восемь пар крепких рук синхронно спустили тетиву. Чудище же с кошачьей грацией изловчилось в небесах, хлыстнуло раздвоенным хвостом, отражая ливень смертоносных стрел. Дракон расправил серебристые крылья во всей красе, и Камелот, каменная громадина с наростами острых башен, весь замглился в тени.       — О, горе мне, горе! Кто-нибудь, я умоляю, спасите мою дочь! — голосил Его Величество Людовик Второй, законный вице-король Англии (в отсутствие венценосного Артура, надо полагать), так и бился о стены Камелота и рвал на себе жидкие волосы.       — Брунгильда, моя прекрасная Брунгильда! Папочка сейчас, папочка уже идет. Дай мне лук, бестолочь! — вырвал он оружие у какого-то нерасторопного лучника. — Все приходится делать самому! — решительно поправил корону и, натянув тетиву до упора, с треньком выстрелил.       — Мерлин Правый! — заорал от боли сотник, вытаскивая из зада стрелу. — Ваше Величество, я бы Вас попросил… — глухо выругался он. — Не брать в свои аристократические руки оружие, Вы же… пацифист, шептун Вас дери, как-никак! Смилуйтесь и делайте то, что должны делать короли — не путайтесь под ногами! — сгреб Людовика за жабо и укрыл щитом от огненного плевка ящера.       — Но моя дочь?! — яро вздернул король того за грудки, затряс что есть мочи. — Это огнедышащее отродье сожрет её. Сделайте же что-нибудь, идиот вы эдакий! Сто ударов плетью!       Сотник, вспотевши, сглотнул. Чудище душераздирающе взревело. О, небо, от этого содрогающего воя мертвые могли бы восстать из могил, а живые зарыться в землю.       — Цельсь! — поднял сотник руку вверх, лучники снова взяли дракона на мушку. — Огонь! — посыпались стрелы, зачиркали небо серыми стежками. — Мы делаем все возможное, мой Король, — вытер он пот со лба. — Лучники встали во все бойницы, за рвами натянуты катапульты с горящими ядрами, снизу еще сотня копейщиков.       — И все без толку! — рявкнул Людовик, снова самоотверженно натягивая лук. — Голову с плеч тебе, тунеядец, если хоть один волос сгорит на голове моей дочери. — Почти взвизгнул он, но тут же переменился и горько зарыдал сотнику в жилетку. — Что ему сделала моя дочь, мерзкая крылатая тварь? Доколе драконы безнаказанно похищают прекрасных дев? — звучно высморкался в ажурный платок, великодушно одарил им сотника. Тот аж скривился, мысль о "прекрасности" принцессы была столь же сомнительна как сопливая тряпка в руке. — Будто у этого тупого ящера есть мозги. Почему принцесса? Украл бы куль с золотом или безродную пастушку.       Дракон выписал виртуозный пируэт, уворачиваясь от ядра катапульты. Второе поймал лапой и с крученой подачи пульнул в набатную башню. Загорелось знамя короля Артура, с прощальным звоном повалился колокол с колокольни, с оглушительным "бом!" пробил мощеную площадь. Зеваки в панике рассыпались по подвалам. Огнедышащий разрезал облака перепончатыми крыльями, отсалютовал когтистой лапой, в которой без чувств болталась златокудрая толстушка, и с вызовом глянул на короля.       — Верни мою дочь, сволочь! — пригрозил ему кулаком Людовик.       Ящер кровожадно ощерился, выпустил из носа колечко дыма и, подбросив принцессу в воздухе как жалкий шмат мяса, с наслаждением сожрал ее.       — Святые небеса! — схватился за сердце король, упал на колени, теряя сознание от сердечного приступа, стражники в оцепенении ахнули. — Идиоты… головы с плеч… всех на виселицу… предать анафеме… — уже в бреду бормотал он, пока сотник волок его монаршее пузо в безопасное место.       Схватка со среброкрылым драконом была проиграна. Дражайшая принцесса Брунгильда заживо съедена. Король лишился духа. Сотника ждали тысячи ударов розгами. Чудище же с чувством исполненного долга сыто рыгнуло и целенаправленно двинулось в сторону своего излюбленного гнездышка.

***

      Смеркалось.       Замок дракона скреб небеса, высокий и мрачный как базальтовый сталактит, затянутый могильным туманом и грозовыми тучами, с безрадостным готическим вычуром и мордатыми гаргульями на карнизах. Но внутри было тепло и сухо, никаких вам дырявых голов на пиках, жеваных скелетов, горелой плоти, пыточных дыб и гирлянд трупов на виселицах для пущего устрашения смертных.       О, это был не стылый, промозглый угол с просевшей паутиной и драконьей погадкой, откуда пищат крысы и сверкают глазами ползучие гады, не сырое место спячки, где некуда сесть и нечего есть. Это было драконье гнездышко самого Салливана Бармалеона фон Огнедуя, убежденного любителя салфеток и домашнего уюта, с коллекцией мягких подушек, расписных чайных сервизов, семейных портретов, полосатыми ковриками и роскошной сиреневой ванной с лютиками.       — Это просто омерзительно! — плюхнулась на пол Брунгильда, густо обтекая драконьей слюной вперемешку с пеплом и останками кабана. — Не мог поаккуратнее, глупая ящерица! Это платье теперь только выбросить. Ужас, что за вонь? — принцесса смахнула с волос кисель слюней прямо на гобеленовые шторы.       Дракон выгнулся по-кошачьи и заразительно зевнул.       — Ты сама умоляла тебя похитить, распрекрасная принцесса, а потому советую тебе помалкивать и быть премного благодарной за мое великодушие.       — Гадость, — передернуло её, — сгнил, поди, весь изнутри, — выжала Брунгильда подол помпезного розового платья, за которое могли бы передраться полдюжины дворцовых служанок, отклеила от золотых кудряшек кабаний хвост.       Стрельчатые окна бросали на пол пряные лучи заката. В гостиной пахло полынью и воском. На потолке покачивалась кованая люстра с фигурными свечками, над стрекочущим камином моргали портреты с чопорными аристократами в тугих сюртуках.       — Что думаешь дальше делать после своего впечатляющего съедения? Не жаль сердце родного батюшки? Откинется еще с горя-то?       — Что мне оставалось? — Скрестила принцесса руки на пышной груди, надула щеки. — Я не хочу замуж за этого принца Аллана. И вообще, этот грубиян унизил меня на последнем свидании!       Дракон скептически изогнул бровь.       — Брось, Брунгильда, когда фраза «розовый порось» стала преступным оскорблением личности?       — Что ты можешь знать о девичьем сердце, несчастный людоед, — вынесла она приговор.       — Попрошу не выражаться, — пригрозил когтем дракон. — Уже тысячу лет я не ем людей, даже этих надоедливых рыцарей, которые ради тщеславия все как один рвутся отрубить мне хвост, — подволок под себя свое виляющее сокровище. — Приходится сбрасывать их со скалы, — дракон раздул горло и пыхнул в камин, поддавая жарку, лениво пополз за трехстворчатую ширму. — И что значит «глупая ящерица»? Я не просто дракон, лапушка. Я — драконид, — сважничал он, набивая себе цену. — Ящер лишь моя полная форма. Последний в своем роде, прошу заметить. Будь же достойна моего общества, изъясняйся почтительно, ты ведь все-таки… леди? Или мне придется нанять настоящего дракона, чтобы он «по-настоящему» похитил тебя из моего замка.       В полутьме от суматошного пламени устрашающая тень «чудовища-людоеда» превратилась в нечто человекоподобное с драконьей головой. Драконид накинул бордовый халат и влез в домашние тапочки в форме лепреконьих морд. Вальяжно шагнул из-за ширмы с обнаженным, чешуйчатым торсом, на ходу завязывая пояс. Принцесса смущенно прочистила горло, отвернувшись. Охоч этот хозяин замка неискушенным девам нервишки пощекотать.       — Эрл Грей все так же хорош, но легендарная шляпка Елизаветы II все-таки была вкуснее. О, моя дивная молодость, путешествия во времени и все такое, — плеснул он чайку из заварника в фарфоровую кружечку, завалился в кресло у камина и громко присербнул, так и плавясь от благовония трав. — Кстати, — удостоил драконид принцессу гостеприимством своих фиалковых глаз. — Лови! — и швырнул в нее махровое полотенце. — Уборная внизу.       — Что?! — Тряхнула та слипшимися от слюней кудряшками. — Я, особа голубых кровей, должна обтираться какой-то вонючей тряпкой? — И отправила подаяние назад прямо в морду дракона.       — Это не тебе, — безучастно продолжил он прихлебывать чай, изящно оттопырив мизинец. — Вытри-ка за собой полы. Не получишь вечернего чаю, пока не приберешься здесь. Ненавижу беспорядок. Я потомственный перфекционист. И в моем замке нет слуг. И повежливее, пожалуйста, мы, драконы, да будет тебе известно, высокоразвитые существа, с глубоким эмоциональным и умственным интеллектом и зрелой психикой, потому твое невежество…       — Ради всего святого, Салливан Бармалеон фон Огнедуй! Заткнись уже! — Дала наконец ору принцесса. — Меня тошнит от твоего снобства, — топнула полной ногой в хрустальной туфельке и, поскользнувшись на слюне, грузно грянулась на пол. Пузатый заварник на столике звонко подпрыгнул.       — Не проломи пол, — не повел и глазом дракон. — У меня дорогой паркет, — щёлкнул клыком и прицельным плевком зажёг канделябры на полках. — И это меня должно тошнить, — надвинул Салливан пенсне с золотой цепочкой на нос, взял со столика газету. — Ты, знаешь ли, на редкость не перевариваемая особа. Попробуй-ка сама отрыгнуть назад целый центнер, или сколько там в тебе.       — Молчи, презренный! — Сердечно оскорбилась Брунгильда, с одышкой поднимаясь, и отлячила губу. — Унижаешь меня из-за внешности?       — Вовсе нет, дорогая. Ты идеальна. А всё идеальное в этом мире, как известно, стремится к форме шара.       Брунгильду чуть не разорвало.       — На себя бы посмотрел, змееголовое пугало! Папенька говорил, я аленький цветочек и розовое яблочко, а у тебя просто дурной вкус.       Салливан понимающе вздохнул. Как можно было оспаривать мнение папеньки?       — Надо же, в Шотландии снова зверствует лохнесское чудовище, ворует скот и пугает детей, — выразительно плюнул на палец дракон и перелистнул страницу. — Как же я рад, что ты до сих пор здравствуешь, моя дорогая тётушка Альба, крестьяне не подняли тебя на вилы, хвала небесам, — он глянул на принцессу поверх газеты, сверкнул лиловыми глазами. — Ты и вправду думаешь оставить отца в неведении о своей незавидной судьбе? Отправь хотя бы письмо.       Брунгильда принялась нервно мерять гостиную шагами.       — Ну уж нет! — Запротестовала она, голодно вдыхая аромат бергамота, кажется на столе благоухала еще и шоколадка: молочная с крапинами печенья и сушеной земляники, как бы чудесно она таяла у неё во рту от жара горячего чая, увы и ах. — Отец хотел выдать меня замуж насильно. Он так отчаянно желал заполучить соседнее королевство, что ему стало плевать на свою родную, единственную дочь. Но знаешь, Салли, раз на то пошло, я заполучу королевство иначе.       — Вот так? Я заинтригован, — азартно расширились его зрачки.       — У меня есть план, мой дорогой похититель, — хитро сощурилась она в ответ, таки умыкнув квадратик сладостной плитки.       — Ну, просвети же меня наконец, я весь горю, — дракон расслабил ворот халата и капнул чаем себе на грудь. — А-у-у-у-ч, душенька, — протянул он брутальным хрипом.       Под жаром его драконьего тела капли тут же побежали, зашипели, Салли сложил газету веером и овеял себя как опахалом. Отчего Брунгильда слишком занервничала.       — Нападем на Дахрам, я и ты, силой заставим их подчиниться! И никакая свадьба будет уже не нужна. Так-то! Выкуси, папенька! — в наивно-голубых глазах принцессы блеснуло коварство обиженной женщины, губы безнадёжно замурзались шоколадом, и Салли втихую посмеивался над этим чумазым колобком грандиозных амбиций. — Этот безмозглый принц еще пожалеет!       Салливан выпрыснул чай прямо в камин, вытер салфеткой пасть.       — Фу, какое необузданное варварство, — интеллигентно поправил очки и принялся подпиливать острые как лезвия когти пилочкой. — А за измену родине можно и на кол присесть ненароком. Полагаешь, что никто не угадает в тебе принцессу Англии? Ты серьезно?       — Ты со мной или как? — Потеряла терпение Брунгильда.       Ей уже невыносимо хотелось плескаться в горячей ванне и до треска закинуться чаем, а не скользить как корова на льду посреди гостиной. Да и вольная поза сидящего напротив дракона начинала ее раздражать.       — Допустим. И что мне, великому огнедышащему дракону, за это будет?       Гиги залихватски вскинула кулак, и живые портреты над камином по привычке шугнулись.       — Половина захваченного королевства. Все честно, Салли! Не пожалеешь.       — Не устраивает, — отрезал Салли. — Богатство меня не интересует.       — Какой-то ты неправильный дракон, — покачала она головой. — Все драконы любят сокровища. А у тебя в замке и одного перстня не сыщешь.       Салливан уязвленно заурчал.       — Я тебе что, еврей какой-нибудь золото любить. Моя фамилия не больше чем дань истории. Я не чахну над золотыми реками.       — Тогда что ты хочешь, великий и ужасный дракон Огненных Пустошей? Заморские вина? Тонны свежего мяса? Кровные жертвы? Что?       Дракон на все отрицательно мотал головой, на последнее предложение даже оскорбился.       — Поцелуй.       — Поцелуй? — Принцесса поперхнулась от удивления. — Чей поцелуй? Заарканить для тебя писаную красавицу?       — Ну, я бы хотел, чтобы он был не безвкусным, — бурно заколотил Салли хвостом по полу, провел когтем по губам (ну или что там у драконида имеется), повисла неловкая тишина.       — Ты подойдешь.       Брунгильда вспыхнула.       — Каков нахал! Баснословный распутник! Как ты смеешь зариться на принцессу? — подбоченилась она, предательски пунцовея.       Портреты над камином неодобрительно фыркнули, их благородные физиономии сморщились от осуждения.       — Когда?       — Сейчас, — решительно встал с кресла Салливан, подобрался к принцессе вплотную.       — Я… не… что… я даже не умылась, — начала заикаться Брунгильда, когда сильные и обжигающие лапы дракона легли на ее талию, а ярко-фиолетовые глаза взглянули на губы с неподдельным желанием.       Гостиная как-то враз сузилась. Стихло пламя камина, всколыхнулся гобелен на окнах, навязчиво затикали массивные часы. Принцесса скуксилась. Ей потребовалось десять секунд, чтобы смекнуть, как лукавы драконы и как искусны они в приворотной магии и заговаривании зубов.       — Дубина! — звучно отвесила она дракону затрещину. — Прекрати испытывать на мне ворожение! И спали уже к лепреконам эти идиотские маляки. Сколько тебе лет, Салливан, что ты до сих пор балуешься живыми портретами.       — Видела бы ты свое лицо! — Салливан покатился со смеху, удовлетворенный разыгравшейся драмой. Сипло загоготал, давясь от веселья собственным дымом. — Не могу. Эти живые портреты — память о моих сородичах.       Принцесса грозно показала портрету «козу».       — У-у-у, жид поганый.       — Напомни-ка, Гиги, почему я до сих пор не сожрал тебя? — поджег Огнедуй газету дыханием и развеял с лап пепел. Снова бухнулся в кресло.       — Потому что мы закадычные друзья, Салли, с самого детства. Признай уже, наконец, ты обожаешь меня, — промурлыкала принцесса, неумело скокетничав.       — Значит, выступаем на рассвете, — дракон нарочно понизил голос, перекатывая слова как карамельку, — о, моя прекрасная Госпожа, моя Королева? — оскалился двумя рядами акульих зубов, ослабил пояс халата и демонстративно перекинул ногу на ногу.       Брунгильда красная как рак метнулась по лестнице в умывальню, обиженно стуча хрустальными туфельками и влача подол розового платья. С каких это пор она, особа, наделенная властью и титулом, позволяет какому-то сохатому вгонять её в краску. Безобразие. Но что-то под ее полной грудью бешено колотилось от волнения. Наверное, все-таки сердце.       — Охломон чешуйчатый! Лукавый змей! Гадость хвостатая! Кабаний жрач!       — И осторожней там! Горячая вода закончилась! — крикнул дракон ей вслед, громче прихлебнул чаю, нарочно заглушая ругань принцессы на ломанном французском.