Не злись, Мерлин!

      «Gaudeamus igitur,

sed memento mori»

(Возрадуемся, но

помня о смерти, Латынь)

      Гиги топталась от волнения внутри размеченного белым круга, Салли второпях царапал формулы на латыни, вскользь сверяясь с трухлявой книженцией и сетуя на убитый паркет. В кои-то веки напичканная склянками лаборатория Бармалеона сгодилась для призывной алхимии.       — Соль? Я вообще-то не нечисть, — оскорбилась Гиги, когда Салливан чинно обошел ее с мешочком белого порошка.       — Я бы поспорил… — подмигнул тот принцессе. — Это прах единорога. Чрезвычайная ценность.       — Прах кого?! Не надо тут меня посыпать чьим-то прахом, — брезгливо отряхнула она халат. — Ты спалил единорога? Это священное животное, Салливан.       Дракон пожал плечами.       — Красота требует жертв. Это случилось давно, когда мир был молод и исполнен магией, а сейчас… — он вдруг ощутил себя хрычом, вечно ворчащим на молодёжь, как неприятно чувствовать себя старым. — O tempora, o mores! К тому же, он первый напал. Нечего было в меня своим священным рогом тыкать, в отличие от него, из меня льется пламя, а не радуга и пыльца фей. И я нехило огреб копытами, знаешь ли, — потёр дракон когда-то выбитую подковой челюсть.       — Кощунник, — не сжалилась Гиги. — Но раз это ради моей красоты, я прощу тебя, Салливан Бармалеон.       Дракон не счёл за важность рассеять ее очерняющие его доброе имя домыслы. Стоило ли говорить принцессе, что умирающий в собственной крови, последний звёздный единорог в мире, сам умолял убить его? Некто, владеющий теневой магией, обломал его священный рог с сугубо ритуальными целями и захапал себе. Бросил оскверненное животное медленно погибать. Единороги чуткие и ранимые создания, не терпящие никакой нечистоты, злобы, распутства и насилия.       Они покоряются добровольно лишь кротким и чистым сердцем или же тем, кто гнет насилу могущественной магией. Брось Салли его умирать, и истинный кощунник, убийца единорога, стал бы его законным хозяином навеки. Единорог же выбрал меньшее из двух зол. Сам попросился под крепкие лапы дракона, сам прибился и выбрал своим хозяином. И дракон оборвал его муки. Нанёс последний удар, взяв ношу властителя себе прежде, чем это сделал бы злой колдун по праву пролитой крови. Лапы Бармалеона и вправду испачканы священной кровью, но с целями благими и горьким сожалением.       Принцесса тревожно выглянула в окно.       — Время почти на исходе, долго ты еще будешь возиться с волшебными рунами? Пчхи! — и пихнула дракона мощным бедром. — Довольно! Убери эти чахоточные останки.       Салливан чуть не обронил драгоценный мешочек.       — Это обязательный элемент состава преобразования. — Истину глаголет. Испокон веков в мире магии единороги слыли символами чистоты, красоты и изящества. — Но если рванет, будет хотя бы, чем обвести твоё тело, — в отместку спаясничал он.       Гиги красноречиво замолчала.       — Что? — открестился Салли. — Не обессудь, душенька, если бы я не шутил, сошёл бы с ума за столько-то лет. И не торопи меня, если не хочешь стать как сэр Квакен, — и со знанием дела поправил пенсне на носу.       Знаки из-под его жилистой, уверенной руки рождались живописные, с изящными витками, звериные глаза изощрились в сосредоточенности. Всякий росчерк — выверен до миллиметра, всякое движение — гибкость и такт. Салливан правил сверхсложным заклинаниям как дирижёр оркестром. С безраздельной ревностью души и разума, на грани страсти и совершенства. И Гиги невольно залюбовалась им. Каков обольститель, ничего не попишешь, действительно хорош.       Бюст Аристотеля внимательно следил за создателем, беззвучно хмыкая.       — Всё верно, коллега? — сверился с ним дракон.       «Коллега» утвердительно кивнул, польщенный, что с ним посоветовались.       — Он тоже движется твоей магией, как те шахматные фигуры? — полюбопытствовала принцесса.       Аристотель тем временем закусил тряпку и принялся натирать колбы до блеска.       — Нет, дорогая, он сложносоставный голем с оттиском сознания оригинала. Пришлось раздобыть биоматериал. Этот получился несравненно лучше, чем его предшественник.       — Что же сталось с первым?       Салливан пытливо взглянул на Аристотеля, и тот пуще прежнего закопался в склянках, всем своим каменным анфасом демонстрируя, как много от него пользы.       — Много болтал, давал дурные советы.       Сэр Квакен, который сегодня под шумок чуть было не расколдовался от поцелуя принцессы, уязвленно надул зоб. Никто не обращал на его вселенскую обиду должного внимания.       — Не надо тут злобно в меня языком стрелять. Твое время еще не пришло, сэр Квакен, это не твоя принцесса, — стряхнул дракон с плеча важно напыжившуюся жабу, подсыпал еще горстку пепла вокруг.       — Так это ты заколдовал Квакена — Гиги пригрела жабенка на груди, утешительно почесала шершавую спинку. Догадаться было несложно, редкие земноводные ведут себя столь разумно. — Какая гадость, какая гадость эти ваши колдовские устои! Гнусно проклинать особ королевской крови, усовестись уже, коварная ты рептилия.       Дракон вздернул морду и взглянул на принцессу сквозь пенсне неодобрительно. Немудрено. Сложно быть драконом в очках. Все время потеют стекла.       — Этот принц лилипутов совсем распустился, он весьма своеволен. У меня на жестком перевоспитании исключительно по слезной просьбе его матушки. Видимо, у вас, «особ королевских кровей», зазнайство передается с молоком матери.       Принцесса и жабенок переглянулись как соумышленники.       — Вак! — огрызнулся жаб, восседая на пышных формах Гиги безнаказанно.       Салли уронил-таки мешочек с прахом, гневно дымясь.       — Сквернословец. Устыдись, здесь вообще-то леди. В моем замке не ругаются по-мародерски. Где ты провонялся такой похабщиной? Неужто у тех разнузданных русалов? — припомнил он смердящее на обочье болото, сожалея, что дозволил Квакену болтаться с водяными сомнительного поведения и лягушками. Падшие земноводные. — Надо бы провести с тобой воспитательную работу. Вы наказаны, сэр Квакен Квакиус, принц степных лилипутов, — вынес приговор дракон, стер ладонью неверный иероглиф и перерисовал наоборот. — Не являйся на глаза, пока не переловишь всех мух в трапезной. Ступай же!       Квакен с гортанным смешком попрыгал в место заточения, нарочно пачкая пол струями воды. И квакало у этой несносной жабы состряпалось до боли ехидное, будто он задумал какую-то шалость. Наконец, драконид, как изощренный художник, размашисто стегнул когтем последний штрих и отошел подальше, словно готовясь к взрыву.       — Гарантий нет, Гиги, я не делал этого уже лет, наверное… никогда.       — Так это впервые?! — опешила она, почесывая нос от летучих порошков. — Это больно? Как это работает?       — Уже передумала? — обрадовался дракон.       — Конечно, нет! — топнула принцесса ногой, строя губы бантиком, а брови домиком.       — Магия перевоплощения — это воздействие извне, — выпрямился дракон во все свои три метра, сложил руки за спиной. — Я не стану применять зелья и заклинания лицедейства на тебе, полный перекрой тела по иному лекалу смертельно опасен для жизни, Гиги. Одна ошибка в расчетах — и ты труп или кикимор. Но я передам тебе ту магию, которая течет внутри меня самого. Да будет тебе известно, драконы состоят из плоти, крови и квинтэссенции волшебства. Ну и душонка где-то подремывает на задворках сознания.       — Никакой халтуры, Бармалеон, — пригрозила пальцем Гиги. — Постой-ка, а разве алхимия это не равновесие и взаимообмен? Будут последствия? — выпрыгнула она из круга.       — Ты читала мои книги, пока я работал? Весьма неожиданно и похвально. Для принцессы, — довольно оскалился он. — Я собираюсь перелить тебе немного своей «магической крови». А она сделает свое дело. Ты не потеряешь свой настоящий облик, дорогая. Ты просто лишишься пышных форм, а я — получу чуть больше сил для воссоздания своего былого величия, смогу удерживать форму дракона вдвое дольше. Так у нас будет больше шансов. К тому же, давно пора отпустить на свободу волшебного жеребца.       — Салливан, а ты от этого… не заболеешь? — Гиги постаралась скрыть свое беспокойство за дракона, теребя мочку уха. Про какого-такого волшебного жеребца бредил дракон осталось для неё очередной загадкой. С причудами они, эти ваши мудрые драконы.       — Магия драконов полностью восполнима. Это что-то вроде легкой потери крови. Как мило, что моя оладушка Гиги волнуется за старого змея, — схлопнул он пыльную ветошь, извлек из-за пазухи красный свиток.       — Почему он такой красный? — подозрительно взглянула принцесса.       Дракон подошел к ней вплотную, взяв за руку, методично провел когтем по запястью, не раня.       — На нем слишком часто расписывались кровью из вены, — и завел обратно в круг.       — Чей кровью? — вырвала руку Брунгильда.       — Не знаю, я не успел спросить, как их зовут, — то ли дурачился он, то ли нет. — Больно не будет, но ты не должна покидать круг, пока я не велю, и ни в коем случае не трогай символы, ты поняла?       Гиги рьяно закивала головой, дергая кудряшками. Ей уже невыносимо хотелось стать распрекрасной, покорить сердце Аллана и бросить весь мир к своим ногам силами своей ангельской красоты.       — Повторяй за мной, слово в слово, — потребовал дракон. — И помни… «Memento mori», Гиги.       — Чего?       — Как хорошо, что ты не смыслишь в латыни, — потрепал он её за пухлую щеку как несмышленого ребёнка, бупнул в носик. — Вторь мне, юная дева! — раскинул Салли лапами, всплеснул вверх снопы исчирканных бумаг, и те с хрустом крыльев и грацией снега задребезжали в воздухе, опадая долу как сухие осенние листья.       — Я! — возгласил дракон.       — Я, — повторила Гиги.       — Самая.       — Самая?       — Прекрасная принцесса на свете, и мне не нужно меняться.       Накатила неловкая тишина.       — Салливан…? — с благодарностью взглянула принцесса в виновато-добрые глаза дракона, обхватила себя за плечи.       Какая прелесть, он все ещё пытался помочь по-другому. Но чистосердечный комплимент обернулся для принцессы пыткой, ковырнул загнившую рану, и Гиги как никогда прежде захотелось выскользнуть из своего уродливого тела и провалиться под землю.       — Пожалуйста… не надо… — взмолилась она. — Давай уже… Химичить…       — Ну я хотя бы попробовал, — сдался дракон. — Что ж… Повторяй за мной, — и морда его серьёзно осунулась, очертив точеные скулы. — Appare, caelestis!       — Appare, caelestis, — повторила Гиги в плотную тишину, которую можно резать ножом. И что это, собственно, значило? Принцесса завертела головой, странное затишье перед бурей внушало трепет. — Почему ничего не происходит, Салли?       — Терпение, моя леди, — бережно взял Салливан руки Гиги и положил себе на тугую грудь. — Сейчас ты почувствуешь биение магии, не бойся, — и глубоко вдохнул.       Все вдруг повисло во времени как в сладкой патоке. Застыл бусиной паучок в паутине, увязли в камине язычки пламени, запружинила в левитации капелька воды, встали в безмолвии стрелки громогласных часов. И лишь дракон, пульсируя зрачком, гипнотизировал Брунгильду, сражая лиловостью змеиных глаз. Все звуки резко заявили о себе, Гиги слышала, как скребет мышь у подножия замка, как звенит на цветке не упавшая росинка, как толкается сердцебиение древней магии из могучей драконьей груди: неудержимая, дикая, самобытная сила, живая и голодная до свободы, и бьётся, бьётся о ее ладони как непослушное пламя в печурке.       Дракон утробно выдохнул, сдулся, словно выпуская из себя с выдохом и самую магию, и драконью душу. Внезапно все смолкло. Бумаги резко примагнитили на пол, звуки зажевало, и пространство в алхимическом круге переломилось, пошло трещинами как битый лёд. Средостение меж мирами живых и усопших дало течь. И странный шёпот заслышался из ниоткуда.       — Не бойся, скоро все закончится, — крепче прижал дракон к себе руки принцессы, — голос его колебался стократным эхо.       За спиной ее что-то глухо фыркнуло, и Гиги испуганно обернулась.       Он высекал искры из-под золотых копытц. Он лился мягким светом, весь сотканный из пятен луны, и в гриве его, бьющей как водопад, цвета глубинной ночной синевы играла звездная пыль. Жеребец встал на дыбы, грациозный, статный, весь исполненный тихого благородства и с пронзительным ржанием возвысился над ними, словно вот-вот затопчет в мокрое пятно.       Ночной Единорог. С полумесяцем в темени.       Гиги вскрикнула, закрыв рукой рот, то ли от ужаса, то ли от восторга. Смотреть в эти проруби тёмных глаз с плесками настоящих звёзд, с тенью сотен тысяч галактик было невозможно. Дивное создание.       — Не покидай круг, я сломлю его волю, — приказал дракон, и принцесса ужаснулась его властному, гнущему в поклон голосу. Под такой давящей тягой как бы и свою волю не растерять. — Я твой хозяин ныне, ибо смерть твоя на моих руках прахом твоим. И ты упокоишься лишь, когда исполнишь мое повеление. Покорись же до конца. Я обещаю даровать тебе освобождение, — завибрировали от сгустков магии его перепончатые крылья. — Я существо первородного волшебства, я бесконечно сильнее. Бессмысленно противиться мне.       Единорог заржал так, что из ушей Гиги чуть не полилась кровь, и сверкая ослепительным месяцем, сокрушился под лапы дракона на свои хрустальные колени, выгнул шею в полном повиновении. Что он мог сделать? Перед ним повелитель, покоритель при жизни и властитель его души после смерти. Всякий, кто убьёт звёздного единорога, или завладеет его нежной душой или погубит свою.       Гиги стало не по себе. Колючая совесть смягчила гордое сердце, и то закричало, заплакало горько в груди. Разве могла она спустить себе с рук такое насилие над безответными?       — Салливан, — всхлипнула она, вынимая руки из-под его жарких лап. — Я не стану мучить и ломать силой это невинное существо ради своей красоты. Это…неправильно. Мы должны отпустить его.       Дракон заметно приободрился, плутовато щурясь, словно ждал этого всю свою жизнь. Неужели вся эта алхимическая вакханалия — просто цирк с конями, извините - с единорогами, чтобы принцесса сама под воплями жалости и сострадания презрела эдакое подлое злодеяние и отвергла опасное преображение. Или, чего доброго, дракон задумал что-то еще?       — Как пожелаешь, моя леди, — задрожала его пасть как извергающийся лавой вулкан. — Contactus, — скомандовал драконид, отменяя ритуал покорения духа. — Повторяй снова за мной. — Retro, — сжал он принцессу за плечи и посмотрел отрезвляюще.       — Contactus retro, — послушалась она.       Круг объяло радужное пламя, зашепелявило тысячами змей. Жахнула глухая вспышка, и огни взвились к потолку морозным узором: прореха меж живым и мёртвым туго заштопалась магией.       — Ты свободен. Взамен ничего не нужно, — соблаговолил дракон жеребцу.       Единорог как дикий зверь, вырвавшийся из несвободы в благое приволье, цокнул золотыми копытцами, выдохнул пар из ноздрей, и понеслась непокорная душа в небесную юдоль, сливаясь с сереющими в вечернем небе облаками.       — Еще не все, вторь мне, я сказал, — почти рявкнул Салли, насилу удерживая Гиги. Буйный ветер все ещё метал звёздные крошки в алхимическом кольце. — Fieri!       — Fieri! — повторила Гиги, почти падая на колени от слабости. Концентрация сгустившейся вокруг магии дракона и единорога вымотала её.       — Ты справишься, — поддержал дракон. — Смотри в мои глаза, лапушка, я твой ориентир. Idem iterum!       — Idem iterum…       Принцесса воспрянула духом, пленяться взором дракона было приятно.       — Сэр Квакен! Какого Мерлина?!       — Сэр Квакен, ка… Что?! — спохватилась Гиги.       Ритуал покосился. Салливан среагировал молниеносно. Ничто живое внутри хрупкой бесконечности иероглифов не должно было нарушить равновесие. Иначе — Memento Mori, Gigi. Законы призывной алхимии нерушимы.       — Квакен, прочь! — взревел дракон, рыгая пламенем, выжигая в ничто остатки единорожьего праха, схватил хвостом прыгнувшего на символ жабенка и, укрыв Гиги могучими крыльями, вырвался из безугольника как из окна пылающего дома.       Рвануло. Пахнуло жаром.       Возгорелись бумаги и опали на пол как крохотные метеоры с небес, все запорошило пеплом и дымом, нечто невиданное закопошилось в темном углу, куда дракон швырнул сэра Квакена. Что ж, снова что-то пошло не по плану… Но разве не так начинаются невероятные приключения?