Не злись, Мерлин!

      Днями ранее       — Говорить буду я, — вызвался Мерлин.       Ланселот нисколько не возражал.       — Мое почтение, о прекрасная нимфа, — радушно растянул он усы.       — Словоблудие какое, мягко стелешь, — не одобрил рыцарь.       Но голос старика не пачкал лестью, не лил масло и не подобострастничал. Великий волшебник всех времен и народов действительно обращался к кикиморе почтительно. Ланселот же вполглаза изучал очередную неведомую хтонь, высчитывая вероятность оказаться в её желудке уже к полудню.       Землистая кожа отливала сажей, на голове залежались водоросли, олиственные ветки вились прямо изо лба подстать рожкам. Прокисшее рванье, стянутое когда-то с утопленников, висло вдоль туловища бесформенным вретищем. Красоты ради на шее посверкивало ожерелье из человечьих зубов, за ухом — лимонная купавка.       «Красота» — страшная сила, уяснил Ланселот. Очень страшная, вырвиглазная просто. Кикимора перехватила стрелу меж пальцев и приветственно булькнула горлом.       — Её из выгребной ямы вынули? — обогнул волшебника рыцарь и встал за его спиной.       — Она весьма молода для кикиморы, похоже, плохо понимает человеческую речь. — Оценивающе потёр подбородок Мерлин. — Придётся молвить по-кикиморски, — и громко прочистив горло, набрал в грудь побольше воздуха.       — Ува-ува-ува-ва-ва-а-а, — с чувством прогортанил он. Кикимора оживилась и навострила уши навстречу родному наречию.       — Что за ритуальные вопли? Тебя тошнит? — Ланселот выразительно воззрился на Мерлина, остерегаясь, не разорвало ли парочку белок от его впечатляющего горлодрания.       — Горловое пение, иначе Кикиморин, — объяснился тот. — Язык болотных народов.       Болотница что-то вещала нестройной фальшью на низкий лад, вдруг опасно встрепенулась, ушные плавники задрожали, в её глазах бешеной селедки мелькнул интерес.       — Уходи, Мерлин, я отвлеку ее! — закрыл рыцарь собой старика, героично выступая вперёд, рука привычно пригрела рукоять.       Волшебник миротворчески похлопал того по плечу. Этим бравым меченосцам все бы головы рубить с плеч, кромсать драконов, да резать печень в жерле побоища.       — Не горячись, Ланселот. Похоже, я не лестно отозвался о её родителях. Кикиморин древний и сложный язык. К тому же, она может быть полезна, раз уж ты… вызвал ее.       Рыцарь повел плечом, но руку с меча не убрал. В обществе этих первобытных горлопанов он чувствовал себя единственным здравомыслящим существом.       — Лесная хозяйка, — начал Мерлин по-кикиморски. — Не окажешь ли честь странникам? Уверен, твоё милосердие столь же велико, сколь твоя красота.       Кикимора дозволительно моргнула, что бы это ни значило.       — Ну же, Ланс, — пихнул волшебник рыцаря локтем. — Поклонись ей. Кикиморы жутко обидчивы и голодны до признания.       Тот непримиримо скрестил руки на груди и брезгливо схаркнул в клюкву.       — Сэр Ланселот кланяется только королю Артуру и могилам собратьев! — и выпятил грудь колесом. — Расшаркивать ножкой перед какой-то гидрой не дело чести.       — Прости его невежество, госпожа.       Мерлин кольнул посохом в бочину, заставив рыцаря сдуться, снова учтиво откланялся, бородой цепляя хвоинки.       — Сейчас мы в ее «королевстве». Ты в чужом доме, прояви вежливость, похвали её волосы или глаза. Сделай хозяйке комплимент.       Ланселот не вразумился.       — Я ей сейчас мечом комплиментов отвешаю, во век не прочухается. — Процедил он на ухо волшебнику, и словно проглотив прут, натужно кивнул лесной деве вместо поклона.       — Прелестная нимфа, — церемониально развел руками Мерлин. — Твоя красота сродни эльфийской, и под сводами замков не встречал я столь пленительных черт.       Кикимора заерзала ногами, разморившись от похвалы и довольно замурчала как сытая кошка. Переговоры давали плоды.       — Не видели ли твои глаза, что глубже всех озер…       Ланселот саркастически взглянул в ее гляделки глушеной рыбы, истерически хихикнул. Ужаснее разве что горловое блеяние старика. Кикиморин, чтоб его…       — … что-нибудь инородное в этом дивном лесу? Шкуру животного или кожу человека?       Прелестница задумчиво ковырнула стрелой в зубах, бередя волосы-водоросли, зыркнула то на рыцаря, то на волшебника, прикидывая, можно ли им доверять. Мерлин собрал все свое очарование в кулак, ничуть не теряя терпения, помянул самые выдающиеся эпитеты кикимор.       — Если такая писанная красавица откажет старику в просьбе, он умрет с горя и за гробом не найдёт покоя. — Снова переломился в поклоне Мерлин, ни капли не уничиженный своим положением.       Где-то крикнул тетерев, ему ответил другой, качались, поскрипывая, макушки кедров, полуденный лес что-то шептал, и только кикимора неотрывно глядела на Ланселота, пока тот в раздажении не цокнул.       — Чего она ждёт?       Волшебник потёр вспотевшие ладони, медля с ответом:       — Поймала твою стрелу, — намекнул он, прислушиваясь к клокочуще-квакающим аргументам.       — Похвальная ловкость, — не взял во ум Ланселот. Непроходимое его прямодушие ничуть не понимало намёков. — Вторую выпущу точно в глаз.       — По правилам болот… — терпеливо растолковал Мерлин. — За это причитается награда.       — Какая? — Ланселот начинал что-то подозревать.       — Кхм… Поцелуй.       — Чей?!       — Твой.       Ланселот вспыхнул отторжением, губы провисли сердитыми брылями. Мерлин же стыдливо прокашлялся: злить хозяйку в её собственном доме чревато побоями, вытолкают из леса взашей как вшивых шакалов, и шкура, что сброшена здесь, скоропостижно откроет разлом.       — Только через мой труп! — Открестился Ланс. — Сам её и целуй! Великий ты Мерлин!       — Видишь ли, я… — начал было волшебник.       — Слишком стар для этого дерь… чуда? — кивнул Ланс на щелкающую языком бестию.       — Стрела принадлежит тебе. Исполни долг, и она покажет нам зарытую Горгонасом шкуру.       — Я, по-твоему, козёл отпущения?! Я готов отдать за Камелот свою жизнь, но не свою честь! Отрубим ей ласты к леприконам собачьим, и все расскажет, как миленькая!       Ланселот, верный слову и лихой на подъем, обнажил меч, лезвие сверкнуло серебром на солнце, и кикимора, выгибаясь мостиком, зашипела как изгоняемый дух.       — Нет! — ухватился за лезвие старик, раня ладонь, и рыцарь нехотя вернул оружие в ножны.       — Добрая госпожа, — продолжил Мерлин, стряхнув кровь в траву. — Этот невежда-простолюдин почитает себя недостойным твоего поцелуя. Он хотел было убить себя, лишь бы не запятнать твою честь.       Чувствуя себя болотной богиней, у которой в ногах валяются рабы-воздыхатели, кикимора совсем зарделась.       — Не соблаговолишь ли вместо поцелуя принять локон его волос как возлюбленная, это подношение останется с тобой навеки.       Благо, что Ланселот не смыслил в болотных наречиях, иначе врождённый талант волшебника вести светские беседы с нечистью пошёл бы прахом. Кикимора снова задумалась, закусила липкие губы, пожирая рыцаря взглядом.       — Почему она пялится? Скажи ей, что я не вкусный!       — Пытается сказать нам…       Мерлин не успел договорить. Лесная дева расклеила жабий рот, силясь глаголить истину, потянулись нити слюны, и она с визгом сорвалась на волшебника.       — Жахни ее магией, Мерлин! — орал Ланселот, унося ноги, сбивая сапоги по колдобинам. — Стрельни молнией в задницу! — Перепрыгнул откуда-то взявшегося бобра, что тащился на его сапоге ещё с десяток притопов. — Подпали эти клятые водоросли, знатно сгорят!       Мерлин уже зашёлся одышкой, бег с препятствиями так и жарил его стариковские косточки. Идея превратить хозяйку леса в бегущий факел и спалить к леприконам весь лес ему не особо понравилась.       — Просто беги! Она не нападает! — пригнулся волшебник, придерживая колпак, и ветка с силой пересчитала рыцарю зубы.       — Кому сдалась твоя магия, если ты ее не используешь! — запнулся об корень Ланс, пробороздил коленом муравейник.       — Истинная магия созидательна, голубчик, — не к месту взялся увещевать волшебник. — Она не терпит насилия! Верь мне и просто беги!       — Я тоже не хочу терпеть насилие! Ты мне веришь? — перемахнул рыцарь внушительное бревно. — Несется как рысь! — чертыхнулся он.       Кикимора, несмотря на перепонки, отлично перебирала ногами. Мерлин, в силу своей старости, оттоптал собственную бороду и распластался по земле, выронив посох. Как же не вовремя и нелепо это всегда происходит.       — Мерлин! — уже далеко дернул рыцарь, резко притормаживая, скользнул по катающимся шишкам и подался на выручку. Тот все ещё возился на четвереньках в поисках очков как слепой котенок.       Ланс только и увидел, как дикая образина нагнала старика, как вздернулась его голубая мантия, полетели в сторону клочья бороды и звездный колпак, и Мерлин с кикиморой покатились в рытвину.       Рыцарь прыгнул за ними, стесал щеку об какой-то черенок, перекатился кубарем и уперся во что-то желеобразное и смердящее. Кикимора в поле зрения, увы, не значилась.       — Твою… — закрыл он рот, чтобы не вырвать. — Мерлин… ты… — отполз в ужасе от пережеванного тела волшебника: полого, безкостного как безмясая шкура. Глазницы пустовали, конечности перекрутило морским узлом, борода задушила горло. Не труп — кожура, счищенная с человека. И смрад… Тлетворный смрад падали.       Глаза Ланселота налились кровью.       — Сука болотная! — без раздумий выхватил он меч, на этот раз знал, никто не остановит руку. — Зря старик был добр к тебе, наивный простак! — высек под корень куст можевельника, вытравливая её из всевозможных щелей.       — Выходи, мразь косматая! — заозирался по сторонам.       Треснула позади ветка, и Ланселот покрошил на дрова ближайшую ель, вспорол мечом хвойный ковёр.       Хлыст в спину обжег внезапно. Болюче. Липко. Доспех помяло, и Ланселот вытянулся от тупой боли, но не позволил себе пасть на колени перед какой-то нечистью, сразу же собрался с духом и, развернувшись, атаковал.       Мимо.       Голова болотницы вопреки желанию Ланса не покатилась с плеч как капустный кочан. Кикимора согнулась с нечеловеческой увертливостью. Воистину, не кости у этой нелюди и не хребет — сплошь податливая глина. Водоросли-бичи намотались на запястья, и та снова стегнула волосами.       — Нечисть подколодная, — выругался Ланселот, водоросль щелкнул прямо у носа, погоняя как скот. — Сразу мне твои пакли тухлые не понравились! — следующий сомкнулся на глотке удавкой, и рыцаря, корчащегося от удушья, притянуло к кикиморе.       Не успел выставить меч. А жаль, живописно бы вскрыло кишочки. Что-то приникло к его пересохшим губам, облобызало подбородок и толкнуло прочь с неистовой силой. Ланселот повалился на спину. Пока распутывал горло, кикимора вскарабкалась на могучую сосну.       Странное дело, не спешила она ласты-то склеивать, не бросалась наутек, лишь оборонялась (весьма недурственно для кикиморы) и жалась к деревьям. Ждала в подмогу лешаков или мечтала запастись на зиму потрохами рыцаря тоже?       — Не сбежишь, тварюга ползучая! — кинулся за ней Ланселот, бурно отплевываясь и раскидывая водоросли.       Экая шельма! Урвала-таки законные лавры. Послевкусием от поцелуя осталась мерзопакостная кислость, разило застоявшейся тиной, губы уже подернуло синевой. Ланселот скривил рот, в живости представляя, как прорезаются жабры на шее и сыпется бородавками нос. Захотелось прополоскаться святой водой или хотя бы сивухой.       — Именем Короля-я-я-я! — зычно воскликнул он, чувствуя себя чуть ли не обесчещенным. — Властью, данной мне, приказываю сдаться и принять достойную смерть!       Кикимора в непонятках лупнула глазками.       — Ку-ку?! Ку-ку?! — взглянула на Ланселота свысока как на таракана в салате, и смачно всхрапнув, отправила такой добротный плевок в его рыцарское великолепие, каких он в самых пропащих тавернах не видывал.       Слизь обволокла меч, и тот просто выскользнул из рук. Держать его, оплеванного как и свою распятую гордость, стало невмоготу, прознай кто, что воин короля обезоружился самым кощунственным способом, поднимут насмех, а то и на дыбу.       — Подохнешь, как псина подзаборная, — с остервенением сволок он кикимору за лохмы, перекинул через колено и швырнул о ближайший булыжник.       — Не-е-е ме-е-ертв, — зашипела та человечьим голосом, больно приложившись затылком.       — Он был мне как отец, проклятая ты хтонь! — настиг её рыцарь, в глазах созрели злые слезы. — А ты просто… Сожрала его!       Кикимора, вяло шипя, отползала назад, пока не встретилась с трутовым пнем. Волосы на пробитой голове обмякли в мёртвые плети и вовсе не слушались.       Ланселот подобрал мерлинов посох, неприкаянный как пёс без хозяина. Внутри все выжгло от несправедливости и вины. Всезнающий, неубиваемый Мерлин, гроза драконов и вечный старик валяется перекрученный в яме. Перед глазами встала первая встреча. «Доблестное сердце, рвущееся защищать слабых, да облачится в броню и меч», сказал тогда Мерлин озерному мальчику.       Ланселот занес посох. Угольные пряди взмокли в сосульки и заволокли глаза, на щеке кровоточил порез, и сам он, озверевший от ярости, походил на злобную нечисть.       — За Мерлина-а-а-а-а-а! — боевито взревел рыцарь, возвел кулак к небу, призывая к атаке невидимое войско, и клич этот раскатился по лесу как рык лютого зверя. В шальных зенках кикиморы плеснулся страх, но рука, беспощадная на поле боя, не дрогнула.       — Абра-кадабра, сучара болотная, — нанёс он последний удар, и посох заискрил синевой.