Не злись, Мерлин!

      Салливан громко откашлялся, освободил принцессу из тугого кокона крыльев.       — Ты в порядке, лапушка? — восстал он из-под насыпей пепла, помогая подняться Брунгильде. — Посадка была немягкая, ты ранена?       — Нет, — виновато брякнула принцесса.       На плече дракона с мясом содрало чешую, и кожа, пусть и толстая, пошла помертвелой синевой, пенсне — о, его любимые, золотые пенсне — прощально треснули, и дракон глядел на принцессу сквозь узорище сколов.       — Прости. Это все из-за меня… Твоя кожа, — мягко коснулась Гиги его плеча.       Дракон едва уловимо поморщился от боли.       — Я, конечно, тот еще бронированный тип, но взрыв алхимического круга — даже для меня чреват увечьями. Хвост не оторвало и хвала небесам, остальное нарастет. Драконы неплохо регенерируют.       — Что случилось? Ошибка в расчетах? — отряхнула Гиги хозяйский халат, успев поймать полотенце прежде, чем Салливан приметил полосочку кожи.       — Нет, — прошипел драконид, впиваясь змеиными очами в темный угол, — сэр Квакен. Глупый мальчишка! — Решительно вспорхнул к нему и навис грозовой тучей, распустив мощные крылья прямо над перепуганным жабом.       — Я велел тебе уйти в трапезную. Я велел не возвращаться, пока не выполнишь поручение. Ты знал, чем опасно нарушение росписей круга! — все снижался дракон, выпуская кольца дыма из ноздрей, воздух вокруг него смазанно плавился как в пустыне. И это не сулило Квакену ничего хорошего.       Квакен забился в углу, дул на износ свое жабье горло и шлепал плавниками, предпочитая врасти в стену лишь бы не терпеть праведный гнев хозяина. Лягушачья его мордочка исказилась, оплавилась, вместо жабьих губ выросли человеческие, вместо задних ластов растопырились две ноги, настоящие такие ноги с самыми настоящими человеческими пальцами, глаза приняли осознанный, карий блеск.       — Ты мог умереть! — рявкнул дракон, хватая жабенка в тяжелую лапу. — Ты бы не обратился в себя прежнего, проклятие так не работает! Но разорвать тебя на французский ужин — проще простого! — Встряхнул его раз, и другой, и третий, пока набедокуривший лилипут не высунул все ещё жабий язык. — Строптивый юнец. Твоя жизнь столь хрупка, куда ты полез… Впрочем… — дракон, неожиданно для Гиги, что в волнении ожидала, когда Салли сожрет провинившуюся жабу, виновно выдохнул и обнял лилипута. — Прости меня, Квакен. Это моя вина. Я был неосторожен, и ты пострадал. Возможно, я надавил на тебя своей властью сверх меры, и твое сердце заболело от несправедливости.       Гиги совсем стихла, обезоруженная его раскаянием, молча созерцала, как Салливан осторожно поднимает вполовину обращенное тельце на руки, как отрываются от пола маленькие, босые ножки, как жабья перепончатая пятерня тает в крохотную детскую ручку, а из-под локтя драконида выглядывает лупоглазое, обиженное личико.       Дитя лилипутов.       Мальчик лет одиннадцати, но карликовая сущность съела в его облике еще лет семь. Совсем кроха. Хрупкая, нежная, с беспризорной болью в слишком взрослых глазах. Дракон сноровисто запеленал жабенка в теплые обмотки, донельзя напоил чистой водой, обтер эликсиром мелкие царапины, невзирая на кровоточащую брешь в своей чешуе. Сэр Квакен виновато понурился перед драконом. Похоже, разор взрывного масштаба он учинил не впервые. Как и Салли не впервые не справился с ролью вынужденного опекуна. Дети. И их бунтарское непослушание и спесь. Хочешь познать меру своего терпения, убедившись, что ты законченный психопат, заведи детей. Желательно подростков.       — Твое недообращение схлынет через час, — влил дракон лилипуту пахучее зелье и бережно уложил голову на подушку. — Чадо, — ласково погладил Салли его по русым вихрам. — Я разве не говорил, что тебя не расколдует ни поцелуй принцессы, ни тень единорога? Эффект будет временным. Волшебство — не в заклинаниях. — Салливан легонько ткнул когтем в сердце мальчишки. — Оно здесь. Ты еще не готов. О, что бы сказала твоя бедная матушка, увидев все это. А теперь постарайся не двигаться, пока не пройдет боль. Ты скоро поправишься, — укрыл он его сверху теплой шкурой. И Квакен, наконец, доверчиво провалился в сон.       — Прости меня Гиги, я виноват перед вами обоими, — он ссутулился, во всем его облике сквозило искреннее разочарование в себе. — Я плох в ритуалах, к тому же сэр Квакен был бы более послушен мне, покори я его детское сердце отеческой лаской, а не драконьей властью. Он лишь дитя. А мне уже за века. Я так и не научился заботе, благородству и мирному духу, что потребен детям его возраста.       Гиги невольно приревновала. Никогда ни нянь, ни отец не говорили с ней так, как всего лишь дракон с всего лишь жабой: вкрадчиво, терпеливо, прощупывая след от каждого слова, с пониманием, что образ и подобие свое запечаилеваешь в юной душе. Салли с трепетом относился к детству.       — Салливан, а что сталось с духом единорога? — перевела она тему.       — Принцессы, — фыркнул дракон, возвел вверх лапу страдальчески. — Обожаете этих недалеких парнокопытных с жемчужными соплями. Ночной единорог погуляет и вернется. Ритуал был прерван, а, значит, фактически я остаюсь его хозяином. Переодевайся, Гиги, мы выдвигаемся через час, свита Людовика уже на подходе к замку. Салливан повел ухом, чутко вслушиваясь в далекое бренчание оружия.       — О, все-таки они притащили крестьян с вилами и кольями. Как опрометчиво, однако же. Еще бы приперли детей с рогатками, что за неуважение к могуществу огнедышащего ящера.       — Но мое обращение, как же…? — Брунгильда не продолжила.       Дракон размашисто сорвал с себя лохмотья мантии, безжалостно облил рану лабораторным спиртом, раздобытым тут же из шкафчиков, и та, задымившись, с треском стянулась. И вправду, драконы ловко регенерируют.       — У нас нет больше времени, лапушка, нет больше алхимической соли и праха, сэр Квакен пострадал, нужно уходить сейчас, или ты хочешь вернуться к отцу?       Дракон обернулся к ней, на обнаженной грудине шипели и бегали чешуйки, складно, выверено, как часовой механизм, умное тело дракона лечило себя само, рана зарастала, выплясывая мелкими искрами. Гиги же решительно двинулась в библиотеку, в лазурной наивности ее глаз полыхала последняя надежда.       — Куда ты? — пустился дракон за ней, не успевши облагородиться рубашкой с запонками.       — Есть последний способ, Салливан. Мне нужна эта книга! Я знаю, она у тебя есть, — семенила принцесса в подвал по сырой винтовой лестнице, чадящие факелы выхватывали ее одержимое идеей лицо, от осклизлых стен отражался стук хрустальных туфелек и её прерывистое, сухое дыхание.       — Стой! — Воспрепятствовал ей дракон, хватая за руку. — Что ты задумала? Мне не нравятся твои глаза, ты слишком отчаянна, не стоит принимать скоропалительные решения, вероятность ошибки…       Гиги уже пыхтела, открывая увесистую дверь. Премудрое бормотание дракона на фоне беспокоило её примерно так же как пищащие в закромах крысюки.       Старая библиотека.       Нет.       Темница и склеп для слишком опасных знаний, что как головорезы и насильники заточились здесь навеки вечные подальше от греха и не искушённых умов. Пахнуло затхлостью, и Гиги нырнула в живую, голодную тьму.       — Брунгильда, выходи, это не смешно, — последовал за ней дракон.       Дверь за ним захлопнулась как капкан. По полу пополз могильный туман, кривые тени заскребли по стенам, и запретные книги зашептались между собой каждая своими словесами.       — Прочь… Прочь… Падшее знание… Знание с древа добра и зла… Искушение… — как дикая птица порхнула пред Салливаном одна из них и рухнула ему в ноги как подстреленная. — Хозяин… Хозяин… Господин…       Дракон поднял ее и вернул на полку как ни в чем не бывало.       — «Легенда о драконах», неизбывная классика, да, моя девочка? — потрепал он по уху черную как смоль патлатую гаргулью, что припала к его ноге, маниакально сопя, и завиляла хвостом. — Кто тут хорошая девочка? Ты хорошая девочка? Почуяла мою кровушку. Ну что ж с тобой делать.       Салли позволил вгрызться в ссадину на ладони и высмоктать немного крови. Гаргулья, насытившись, улеглась сторожить вход.       — Немыслимо. Лапушка смогла приручить мою сторожевую гаргулью, — настороженно бродил он по изогнутым переулкам стеллажей, пока не обрёл Гиги.       Принцесса стояла как привороженная, и ядовитый свет распахнутого фолианта искажал в уродство её пухлое лицо. Казалось, книга сейчас чавкнет и оттяпает-таки её любопытный нос.       — Отвали, задохлик! — рассеяла она библиотечного призрака, что так усердно материлизовался из пыли за её спиной с черным раззявленным ртом.       — Полегче, Гиги, книжные призраки просто делают свою работу, он поедает столетнюю пыль. Нужно быть почтительней со слугами, лапушка, — пожурил её дракон. — Благодарю, месье Тэольд. Вы свободны.       Призрак возмутился, дыхнул принцессе в лицо пылью и завьюжил в стеллажах.       — Вот, — сунула принцесса дракону в лапы раскрытую черную книгу, от которой словно в предостережение убийственно разило кровью.       Полки затряслись, ссыпая рукописи, испуганно защебетали страницы. Все в этом чернильном склепе увещевало, что книги, обитающие здесь, даже в руки брать заразно. Меньше знаешь, крепче спишь.       — «История контрактов», прекрасный выбор, утонченный вкус, но лучше почитывай на досуге Шекспира, моя дорогая, — дракон просто захлопнул книгу, но морда его едва заметно скривилась. — Я был неосторожен, вверяя тебе ключи от всех моих библиотек. Любопытство фею сгубило, душенька.       Брунгильда не слушала. Теснота коридоров давила на нее.       — Я хочу этого, — слишком приблизилась она к дракону, крепко сжала его запястье, и огни канделябров рьяно заплясали в ее стеклянных глазах.       — Чего, Гиги? — насилу отстранился дракон, прилипая к стеллажу как затравленная кобра. Сбывался его худший кошмар.       Одна из старинных книг больно ужалила его за шею. Какое-то время они молчали. Мерзко покапывала вода с потолка, где-то копошилась голодная крыса, Салли дышал близко. Слишком близко. И слишком долго. В тесном подземелье Гиги замутило от жара его распаленного тела, не укрытого огнеупорной мантией, в котором заперто было вулканическое пекло.       — Контракт с драконом, — припечатала она.       Салли дрогнул.       Разорвал пополам присосавшуюся пиявкой книжку, обронил под лапу и растоптал. Из пасти повалил дым, он еле сдержал пламя, что могло испепелить все в этом промозглом закутке как в печи крематория.       — Как смеешь ты, дева, — зарычал он, — предлагать мне такое? Или ты не страшишься моей ярости? — оттеснил ее Салливан к противоположной стене. Теперь в угол была загнана Гиги.       — Я прочла этот фолиант вдоль и поперек. Я знаю наизусть кодекс чести драконов, и знаю, Салливан, что драконы не могут отказать принцессе в контракте, — она вжалась в стену, затрепетала как пичужка, но не отступилась.       Салли был страшен в истинном гневе. Его лиловые глаза обуглились, в них алело первородное, чистое пламя, зрачок сузился в стежку, кожа вибрировала от готового выжжечь зноя, раздвоенный язык шипел, щекоча нос. Книги смолкли, и даже месье Тэольд всосался под плесневелый плинтус. Дракон обвеял ее обжигающим дыханием, приподнял когтем двойной подбородок, лицо принцессы покрылось испариной и румянцем, по шее побежали капли пота.       — Я сделаю вид, что не услышал этой вопиющей глупости, Брунгильда, всему есть предел. А теперь, — на силу отступил он, поднимаясь к выходу. — Вернемся наверх. У нас мало времени.       В глазах Гиги блеснула безуминка. Всеми силами души она посмела воспротивиться гневу огнедышащего дракона.       — Я хочу контракт! Здесь и сейчас! Я и ты! Салливан Бармалеон! — что есть мочи выпалила Брунгильда в спину дракону, и свечи все как одну задуло от необъяснимой силы. Неужели Салливан мог управлять и чужим огнем?       В слепой, ватной тьме Гиги не видела, Гиги не слышала, Гиги больше не обоняла дракона. Он… исчез? Оставил ее одну в подвальном, беззвучном мраке с обезумевшими книгами и призраками павших рыцарей? Или что? Где он?       — Салливан? — неуверенно позвала она.       — Не ведаешь, что просишь, искушая меня, — прошелестело у ее уха.       И шепот этот жег не огнем, а колол мерзлотой. Когтистые лапы сомкнулись мертвой хваткой на ее плечах, и Гиги отчетливо ощутила, что дракон перестал дышать, пламя внутри него совершено остыло, и голос его скрежетал как серп о камни.       — Знаешь ли, какие обязательства накладывает контракт с таким, как я?       — Знаю, — ломано ответила Гиги.       Храбриться не получалось, еще никогда она не видела Салли потухшим, но жгучим как лед, истинно — жжет не только пламя, но и холод.       — Ты получишь сакральную силу, твоя магия возрастет, ты сможешь принимать прежний облик и вернешь былое могущество. А я получу желание — красоту.       — Безумство… Безумство… — зашептались книги вразнобой. — Хозяин…       — Цыц, пересмешницы! — пресекла Гиги.       — Допустим, — ядовито протянул дракон, змеиный язык просвистел прямо у мочки уха. — Знаешь ли ты о последствиях? И знаешь ли, какой печатью скрепляется контракт?       — Д…да, Огнедуй, знаю.       Именно, осенило Гиги, сейчас с ней говорил настоящий дракон Огнедуй, а не Салливан Бармалеон, которого она знавала всю жизнь, от этого колючего, коварного баритона тряслись поджилки и возгорались страницы книг. Слышно было, как стучат друг об дружку зубы у месье Тэольда.       — И ты готова пойти на такие жертвы? Стерпишь испепеляющий поцелуй дракона? Сотню раз? — вкрадчиво произнес он, усмехаясь.       — Да, Огнедуй.       — Ты пропала… Пропала… Дева… — восплакала одна из книжонок детским голосом.       Канделябры враз зажглись. Коридор вспыхнул ржавым светом. В ужасе Гиги увидела, что дракон парит у самого входа. Парит. Как подвешенный. Не вздымая крылья. И лицо его, смешанное человечностью и зверством, удручено было черной печалью.       — Я отказываюсь, — отрезал он, тихо, но больно.       И вышел вон.