Не злись, Мерлин!

      Гиги поплелась наверх вслед Салливану, предвкушая нравоучительную отповедь. Переступила хвост старой гаргульи. Как смела она предложить ему такое? Принести в жертву драгоценный плод, что кропотливо растили они с самого её детства — сердечную дружбу.       Шантажировать Салливана контрактом, уязвить его гордость кодексом чести, пренебречь свободной волей, принудить исполнить желание. О, Гиги, ты отвратительная, эгоистичная и такая… несчастная? А ещё этот запечатывающий поцелуй. Нет, серьёзно, Брунгильда Розамунда Пинелоппа Пренудная, ты и впрямь коснулась бы испепеляющих губ дракона? Губ Салливана Бармалеона? В своём ли ты уме, окстись, женщина!       Гиги подобрала с лестницы хрустальную туфельку сорок второго размера. Разбитая, как и ее заветная мечта. Не заметила, как впопыхах, мчась в библиотеку, выскользнула из обоих туфлей. Ещё и порезалась о торчащий камень. Осторожно выглянула из подвала. Дверь гостиной оказалась приоткрыта, лился мягкий свет очага. Пахло корицей и… Немного виски?       Салливан сидел недвижимо все еще в неглиже, и кресло волнами курилось под ним. Если бы рядом валялся арбалет, почудилось бы, что он застрелился. Столь упаднической обрисовалась картина. Живые портреты над камином обезлюдили, в рамках сквозили сиротливые дыры. На столике благоухала откупоренная, но не начатая бутылка виски и флакончик ядреной валерьянки. В бессильно уроненной лапе дракон сжимал вторую хрустальную туфельку. Другой лапой закрывал морду. В воздухе звенела боль.       — Салли… Послушай… Я… — хотела войти Брунгильда.       — Ты не понимаешь, Сэр Квакен, — Салливан ее не заметил. Голос его надламывался как у дряхлого старика. — Как я могу сотворить с ней… Такое? Это же контракт. Не хочу, чтобы это повторилось с кем-то ещё. Особенно с Гиги.       — Квак? — прыгнул Квакен ему на колено, позволил почесать себе носик.       — Да… Я про неё… Про ту первую, которую нельзя называть. О, нет, дружочек, не произноси это имя. У меня на него аллергия.       — Квакак?       — Если Гиги настоит, кодекс чести драконов велит мне согласится. Глупая дева. Красота не делает людей счастливыми. О, век людской, слава твоя, богатство и велелепие рассеиваются как сон.       Салли с горечью глянул на хрустальную туфельку.       — Какая крошечная у неё ножка, просто дюймовочка, — умилился он, в зеркальности каблука увидел последние годы как сквозь воду.       Всё детство он катал её на спине, сражаясь с тартаром внутри себя, травил заморские сказки, считал облака в полуденном небе, именовал звезды в разгар полнолуния, учил играть в шахматы и открывал научную будущность. Как мило она смеялась над картинами Мунка и Пикассо.       — Сэр Квакен, я всегда говорил ей, что она красива. И это не было лестью. Моя маленькая булочка Гиги, отчего же ты перестала любить себя, — вымученно улыбнулся он, отправил в пасть валерьянку и прожевал прямо с флаконом.       — Ква? — ливанул Квакен в стакан виски и передвинув дракону, принялся копошиться в ящике комода и весь донельзя уделался в пыли. Искал граммофон.       — Премного благодарю, дружочек, но я убежденный трезвенник, — не принял дракон, алкоголь и пламя вещи несочетаемые. — Люди столь слепы в своих желаниях. Сотни раз меня искушали контрактом доблестнейшие из рыцарей и могущественные из королей. Чего только стоит Юлий Цезарь. Б-р-р, — скривился дракон. — Несметно приставучий тип. Но лишь принцессам мудрая древность не велит отказать, — выковырял Салливан из зуба осколок и бросил в камин.       Maybe I've been here before       I know this room, I've walked this floor       I used to live alone before I knew you       I've seen your flag on the marble arch       Halleluja-a-a-a-h,       Halleluja-a-a-a-h…              — Ква-allelujah, Ква-allelujah, — раздул Квакен горло, с чувством подвывая, налету склеил надоедливую муху.       — Ради всего святого, сэр Квакен! Не надо драмы! Мое сердце и так разбито! — взбесился дракон, схватил заведенный Квакеном граммофон и катапультировал в окно.       Снизу лязгнуло и утробно зафонило. Жабенок взмахнул ластами. Не надо было так с извечной музыкой.       — Что ты хочешь от меня, дитя? — отвернулся Бармалеон, шлепнул себе на горячий лоб мокрую тряпку, ни дать, ни взять, расстройство сморило как хворь. — Да, ты прав. Как может разбиться сердце, которого нет как полвека. Но для Гиги это вопрос жизни и смерти. Видимо, дракон Салливан Бармалеон фон Огнедуй только и годится стать лампой желаний.       Туфелька в лапе дракона, как бы бережно он ее не хранил, раскроилась трещинами, цокнула и рассыпалась на осколки.       — Будь так добр, мой мальчик, — стряхнул ее дракон в камин, — принеси мне ключ от спальни.       Квакен покорно попрыгал в ключницу. Дверь в гостиную судорожно скрипнула, и Гиги на цыпочках прокралась внутрь. Какое-то время она молча стояла, смотря в спину Салливану.       — Салли! — продефелировала наконец к столику, набираясь смелости. — Ну, дрогнем! Ху! — И хлопнула залпом стакан виски. — Я тут подумала. Я же не умираю, правда? Не нужен мне никакой контракт, — сморщилась она, звонко стукнув стаканом об стол. — Хорошо пошло, а? Совсем не нужен, ни капельки. Я, наверное, угарела от паров в алхимическом круге, — залепетала невпопад, не веря самой себе, следом же дерябнула второй, шумно занюхала крепость халатом.       — Где ты наловчилась пить как матерый пропойца? — собрался складками лоб дракона от шока.       — Это впервые, — подмигнула Гиги окосевшим глазом. Виски действовал сногсшибательно. — Между первой и второй, как говорится…       — Тебе довольно. — Салли отобрал ещё одну порцию, выплеснул в камин. Виски заиграло, пылая. — Гиги, — поймал он под локоть захмелевшую принцессу. — Ты правда больше не хочешь контракт? Уверена? — насильно заставил ее посмотреть на себя, куда уж там, глаза косило к носу, а тело к полу.       — Пфф, — махнула рукой принцесса, припадая к груди дракона. — Кому сдалась дешевая красота, когда рядом такой горячий мужчина, — облизала палец и затушила об его шею.       — Слишком близко, ты обожжешься, — мягко отстранил её дракон.       — Пьяной принцессе дракон по колено, ик! — язык так и заплетался вместе с извилинами. — У-у-у-у, жиды несчастные, разбежались все как тараканы, моргала выколю, хвосты оторву! — пригрозила она подглядывающим портретам.       Салли страдальчески вздохнул.       — Я не повезу тебя на себе пьяной в одном полотенце, — достал с полочки над камином сыворотку трезвости и протянул ей. — До дна.       — Что прикажешь делать, снять его что ли? — запылала ушами та, допивая флакон. — Ты переварил моё платье! В чем ещё я по-твоему должна ходить? Одно полотенце да махровый халат вековой давности.       Дракон виновато отрыгнул блестками. Платье было не вкусным, но предложение заманчивым.       — Ты ночуешь в моем замке не впервые, могла бы уже прибарахлиться вещичками, а не только зубной щеткой. Впрочем, ты права, — взял ящер ее за руку. — Идём со мной, Гиги, у меня для тебя кое-что есть.       — Уф, уф, уф, — помахала на себя принцесса. — Кто этот жгучий парень? Он что, со мной? Мерлин Правый, эко я нализалась в дымину.       — Когда уже подействует эта сыворотка, — ускорил дракон шаг, волоча за собой Гиги, что уже дважды вписалась в дверной косяк.       Он вел принцессу по тайникам заколдованного замка, сквозь трапезную с призраками, под дрожащими люстрами, мимо доспехов невезучих рыцарей, моргающих глазами картин, бесконечно вверх, как показалось Гиги, перекрестки сменяли друг друга, путаясь и срастаясь узорами калейдоскопа, пока дракон не достиг просторной оранжереи — флорариума под куполом неба.       — Салли, что это? — потерялась принцесса в пестроте полуночных цветков.       То ли зелье трезвости так пробрало её, то ли благостность этого места. Чего здесь только ни цвело под лаской звезд: и гладиолусы, и люпины, и орхидеи, и пионы, даже нарциссы и вереск. Но лилии… Лилии властвовали безраздельно. Огненно-красные как пламя дракона.       К кристальному куполу карабкались плети роз, колокольчиков и даже плюща. Удивительно, лист к листу уживались самые неуживчивые привереды. Ароматы цветов не сражались друг с другом, а спевались в созвучную симфонию, какую ни один парфюмер средневековья не смог бы воссоздать. О флора, о фауна! Этим фимиамом впору было вдыхать жизнелюбие в самых отчаянных смертников и воскрешать убиенных.       Гиги вдохнула полной грудью, и внутри неё самой словно распустился благоуханный первоцвет. Воистину, райский, живительный и чудотворный аромат. Правду молвят, подумала она, все прекрасное исчислимо мерой, гармонией и мудрым взаимодействием. Никакого хаоса.       По полу ползли мшистые корни древ, лианы кустистых и даже урывками виноградные усы. Босые ноги приятно холодил травяной ковёр, нисколь ни чета бездушным дворцовым шкура. Принцесса взглянула вверх и больше не могла оторвать взгляд.       Звезды.       Так близко, словно падут на голову или прямо в руки, и можно будет загадать сокровенное желание.       Посреди, как пьедестал ютилось ложе. Не обычное, а самое что ни на есть живое, древесное, выделанное причудливыми перекрутами ветвей. На простыни ссыпались павшие листья, благословляя скоротечной нежностью, мельком порхали ночные мотыльки. Во мраке боязливо кликали друг друга зарянки, и только смелый соловей, ночной песнотворец, заливался несмолкающей трелью.       Время здесь увязло в вечной весне, сладком покое, и весь флорариум предстал пред Гиги благодатным, тихим, священным храмом. Не спальней, а усыпальницей, где шепчут молитвы души цветов.       — Что за дивное место?       — Мой сад, — погрустнел дракон. — Теперь мой. Раньше он принадлежал моей матушке. Это были её покои.       Брунгильда забыла, как моргать. Дракон заботливо захлопнул её отвисшую челюсть. Мало ли, чего доброго, цветочная муха залетит.       — Как чудесно, наверное, засыпать под кровом звёзд, видеть добрые сны и просыпаться под щебет пичуг.       Гиги коснулась оплаканной росой незабудки, качнула колокольчик, но вдруг насторожилась. Там, в зарослях лилий пригрезилась ей женская тень. Ведь только почудилось, правда?       — Я бы не сказал, — отшутился дракон, похвала польстила ему. — Солнце утром так и стреляет в глаз.       — Кто взрастил все это? — взялась Гиги рыскать в кустах, призрак — или не призрак? — девы не давал ей покоя.       — Их поддерживает моя магия. Матушка любила здесь ночевать.       — Не мудрено, — снова осмотрелась принцесса, в лилиях никого не нашлось. — Всякий бы полюбил.       — Хочешь попробовать?       Дракон вызывающе хрустнул шеей, смерив ее голодным взглядом, пуская по венам раскаленную лаву, под чешуей затомились угли, хвост закрутился улиткой. Он настойчиво двинулся на принцессу, с каждым шагом оттесняя к изголовью кровати. Подцепил когтем пояс её халата.       — Какого Мерлина ты творишь, Бармалеон, — уперлась в кровать Гиги. Сердце предательски застучало в висках.       — Не советую тебе, лапушка, — прошептал дракон и толкнул ее на простыни как полено. — Вставать между мной и моим платяным шкафом. — Нарочно перегнулся через принцессу, припечатав в подушку грудью, и взял с тумбочки запасные пенсне. — Право слово, стоишь посреди спальни, не протолкнуться, — как ни в чем не бывало раскрыл створки шкафа и раздобыл себе викторианскую рубашку. Подумать только, пропесочило дракона мурашками, все это время он светил неприкрытым верхом, стыд-то какой.       — Когда-нибудь я оторву тебе хвост, Салли, — зареклась Гиги расчленить его здесь и сейчас.       Что он, лепрекон возьми, себе позволяет. Она особа голубых кровей! А не какой-то куль зерна, что швыряют через плечо с телеги на телегу.       — Не поможешь? — замучился он с запонками и доверил себя Брунгильде.       Принцесса на всякий случай отказалась.       — А это для тебя, Брунгильда, — указал он в центр цветника. — Оно твое.       Там, в колыхании цветов парило в сумраке на спицах света алое как кровь долгополое платье. С длинными рукавами и тонким горлом. Бесконечно обворожительное своей строгостью и простотой.       — Оно принадлежало моей матушке.       Гиги протиснулась сквозь соцветия, несмело коснулась ткани — мягкое как пух и тонкое как шёлк. Благоухает.       — Из чего оно сделано? Никогда не встречала такой материал.       — Матушка пряла его из красных лилий, — ткнул дракон пальцем на ткацкий станок и веретено рядом. — ни разу не надела. Отец вплел магию и лунный свет, чтобы оно не рассыпалось. Платье волшебное. Принимает форму тела хозяина и всегда идет к лицу.       Гиги одернула руку. Так вот что приняло её полупьяное воображение за призрак женщины.       — Она же была человеком?       Салли поник, заталкивая чувства подальше.       — Да. Но… Она любила отца. С помощью магии они смогли сосуществовать вместе. Но у матушки все равно были ожоги.       — Где они сейчас?       — Мать не пережила мое рождение, — отрезал Салли жёстко, вменял это себе в вину. — Отца я не видел уже пять сотен лет. Возможно, он закоснел в форме дракона, стережет одну из сокровищниц востока и даже не помнит меня.       — Мне так жаль, Салливан, — искренне посочувствовала Гиги. — Ты никогда не рассказывал. И никогда не приводил в этот сад.       Салли грустно вздохнул. Раскрыв тайны цветочной спальни, он отдал Брунгильде крохотный кусочек боли и своей собственной души.       — Еще тебе понадобятся они, — указал на вычищенные до блеска доспехи явно на женскую фигуру рядом с шафрановым кустом. — Этот огнеупорный металл смешан с чешуей дракона. Надев такие, ты не ощутишь моего жара, сможешь свободно сидеть у меня на спине долгое время. В прошлый раз мне с трудом удалось удержаться чистокровным драконом в течение часа и не поджарить тебя. С таким доспехом наши шансы утроятся.       Доспех казался хрустальным. Но в каждом его миллиметре играла переливом серебряная чешуйка.       — Это твоя чешуя? — рассмотрела Гиги пристально. — С какого, прости Мерлин, места ты содрал её с себя?       — С самого причинного, — качнул Салли бедром.       — И чьи же они? — неясное чувство собственности овладело ей.       — Я сделал их для… кое-кого. Но доспехи не пригодились. Я хочу подарить их тебе.       — Для кое-кого? — ревниво прищурилась принцесса. — Для твоей первой любви?       Дракон заставил себя кивнуть, на челюстях окаменели желваки.       — Как я могу все это присвоить? Эти вещи так дороги тебе, Салли, — сочла себя недостойной принцесса.       — Именно поэтому я отдаю их тебе, Гиги. Прошу, прими этот скромный дар в знак моей преданной дружбы. Надень это все. Скоро выдвигаемся.       Дракон как бесстрастный кутюрье поклонился принцессе и вышел из сада. Гиги наспех сбросила халат и полотенце, боязливо поглядывая на дверь. Как-то уж до боли подозрительно она скрипела. Осторожно влезла в подаренное платье. Сэр Квакен сотворил милость и помог бедняжке опосля укрепиться доспехами.       Звезды меркли под накатившими тучами. Близилась ночная буря. И ветер, злой как карающий бич, ломился в закрытые окна. На купол срывалась морось.       Принцесса взглянула на себя в запорошенное туманом зеркало.       — Пароль на волшебное зеркало? Салливан, ты неисправимый параноик, — приложила она ладонь к поверхности. — Свет мой зеркальце, скажи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?       — Ты прекрасна, спору нет, но, — ответило то, проясняясь.       И перед Гиги явился ее образ. Принцесса открыла рот, молча всматриваясь в свое отражение. Щеки ее вытянулись от переизбытка чувств.       — Это омерзительно!!! — упала она на колени и закрыла руками лицо. — В этих чешуйчатых доспехах я похоже на удава, что не переварил кабана! Я так уродлива, — со всей дури вдарила по зеркалу кулаком, и то испещрилось сколами.       Гиги же подавилась рыданием, грузно повалилась всем весом на землю, сжалась в клубок в россыпи цветов.       — Никто не полюбит такую страшилищу, Квакен! Ты что не понимаешь?       Сэр Квакен был возмущен. Сначала хозяин разбил в хлам граммофон и отказался закласть за воротник, теперь эта припадочная женщина разворотила зеркало. Жабенок побледнел, поминая дядюшку Фердинанда. Давненько от зеркального дворецкого не прилетало и весточки.       — Принцесса должна быть прекрасной и выйти замуж за принца. Папенька разочаруется во мне окончательно. А Аллан так и будет причислять к разряду свинорылых!       Бой-баба, что копьем пробивает сталь и меряется силой с гномами, ревела как маленькая девочка. Вся её полнота, воинственность и недюжая дурь враз истаяли. Она стала столь хрупкой, плечи вздрагивали от всхлипов, глаза распекло от слез: те кропили и кропили землю, опаивая солью досыта.       — Все в королевстве смеются надо мной, сэр Квакен. Даже слуги. Страшная, жирная, грубая принцесса. С дурным нравом и тяжёлой рукой. Да у меня даже имя жирное! «Брунгильда»! Как будто рядом разорвало слона. Я отвратительна!       Сэр Квакен в волнении прыгал вокруг Гиги, не зная, как успокоить заплаканную принцессу. Даже предлагал пойманного комара, отрывая добычу от сердца.       Гиги утерла слезы.       — Но просить Салливана о контракте я больше не стану. Ты прав, он не заслужил такого отношения. Салливан мой друг. Всегда был.       Как здорово он спалил волосы дворцовым служанкам, что потешались над ее формами. Или закинул пьяного в хлам Ланселота на древо Жизни, бедняга не мог слезть три дня. А как весело было красть парик у одноглазого сотника и прятать его вставную челюсть. Вечером засыпать вместе на холодной траве и видеть, как Салли серебрится во мраке…       — О, Квакен, под его крыльями мне никогда не было темно, холодно и страшно, — улыбнулась она сквозь слезы. — Я такая эгоистка! Мне стоит извиниться перед Салли. Я разбила ему сердце.       Гиги не переставала плакать с придыханием, навзрыд, безутешно. От раскаяния, стыда, жалости и отвращения к себе. Затем бережно сняла платье и доспехи, замотавшись в привычный халат. Сложила на краешке кровати. От постели знакомо пахло сандаловым деревом и немного дымом. Так пахло от Салли. В конце концов, теперь это была его спальня.       — Умоляю, сэр Квакен, не выдавай Салливану, что я рыдала здесь как на похоронах, — крепко обняла она жабенка, вынудив надрывно квакнуть.

      

      «Прости меня, Салливан, что втянула тебя в это и что ушла по-английски. Спасибо за все.

      Твоя булочка, Гиги»,

      — вывела она убористым почерком в прощальном письме, отличилась фигурной подписью.       Сэр Квакен заругался по-жабьи, дергая Гиги за подол халата.       — Я не могу остаться, милый! Идём же. Проводи меня до задних врат, пока он не вернулся, — пристроила Гиги письмо на тумбочке, прислушиваясь к шорохам за дверью, зачем-то понюхала подушку дракона.       Жабенок путался в ногах принцессы как собачонка, мешая уйти, и Гиги посадила его на плечо.       — Побудешь штурманом? Задние врата перекрыты полосой лабиринтов. Я неплохо ориентируюсь в них. Но твоя компания будет очень кстати, головастик.       Совсем стемнело, тучи расползались по небу, и чувство утраты тяжело повисло на сердце принцессы. Квакен грустно кивнул, сражаться с её упрямством, как бодаться с горным козлом: совершенно бессмысленно. Брунгильда все решила.

***

      Гиги уверенно сворачивала то в один изгиб лабиринта, то в другой, шлепая босиком по шахматному полу. За столько-то лет выучила на зубок каждую петлю в причудливой головоломке картин. Салливан нарек его «Галереей эпох». Миновать выкрученные туннели и попасть к тайным вратам мог только приоткрывший грядущее. Столь избранными оказались лишь Квакен и Гиги по наитию Салливана, а ещё… Мерлин.       — Сюда! Салливан начал с цивилизации Шумеров, — выбрала принцесса верный закоулок, ориентируясь меж двух картин. — Гадость… Это что, Ктулху? — Посторонилась шумерского божества морей, Дагона, человека с головой осьминога. — Дальше должна быть Греческая архаика… Или все же Римская империя… — остановилась принцесса, выбирая правильный маршрут.       Мускулистая статуя Аполлона показалась более убедительной нежели Мона Лиза Да Винчи. Следующим значилось тысячелетие Эллинизма. Жабенок лишь согласно поквакивал, разделял её выбор.       — Зачем Салли устроил из лабиринта для задержания осады музей эпохальных экспонатов? Вот уж нечем было заняться тысячу лет. Впрочем, здесь даже сам Мерлин костыль сломит.       Гиги встала в ступор на перекрёстке эпохи Возрождения и Просвещения. Какую картину принять за истину «Сотворение Адама» Микеланджело Буонарроти или «Венеру, утещающую Амура» Франсуа Буше?       Квакен развернул принцессу, настаивая на первом варианте. И Гиги доверилась ему. Наконец, ветвистый лабиринт оборвался, и Гиги вышла к внушительной железной двери с гигантским ставнями и часовым механизмом.       Здесь их приветила одинокая невзрачная статуя — оборванный старец в звездном колпаке: колотый, обрюзгший плесенью и мхом. Гиги с опаской обогнула его. Подставляться спиной к этому испытующему взору было страшно. Казалось, он смотрит, видит и прозревает. Стоило Гиги миновать статую, как та резко повернулась к ней.       — Мерлин Правый! — обмерла принцесса.       Истинно. Как же она не догадалась. Это был Великий Мерлин. Вернее, его дремучий монумент. Откуда он взялся? Вот же глазастый хрыч, высоко сидит, далеко глядит, все видит, все знает, чтоб ему развалиться.       — Не боюсь ни тебя, ни твоего волшебства! — с дури разбила принцесса об голову мага египетскую вазу бога Ра. Следом же снесла звездный колпак веслом Анубиса, — и Салливан тоже тебя не боится!       Успокоилась Брунгильда, лишь когда голова бедного волшебника превратилась в крошево от прилетов весла.       — Чего ты напыжился, мелочь квакастая, ничего ты не смыслишь в муках совести, — избавилась Гиги от орудия бога смерти, отворяя тяжелые врата собственноручно. Но те почему-то не поддавались.       — Ах, да… — вспомнила она, — Салли ведь поставил кодовый механизм пару лет назад, — всмотрелась в три одинаковых циферблата на двери.       — Первые часы — 12.00, — перевела стрелки в полдень. — Вторые часы — семь утра, — подкрутила следующие, — третьи часы… эм… — Гиги замешкалась, соображая, как скрестить часовые усы и нынешнюю годину. — 5.14, если не ошибаюсь, — все хитрые механизмы разом затикали, отщелкнул замок, и врата со скрежетом отворились.       Дыхнуло предгрозовым холодом.       — 12 июля 514 года, — растолковала Квакену Гиги. — День, когда я впервые переступила порог драконьего замка.       Квакен уже валялся в детской истерике, пускал пузыри, крокодиловы слезы и голосил дурниной.       — Я тоже люблю тебя, мой мальчик, — опустилась Гиги на колено, по-матерински утерла жабий носик, Квакен из последних сил вцепился ей в ногу, не пуская. — Но сейчас Гиги должна уйти. Я с позором сдамся Ланселоту прежде, чем свита пересечет рвы. Больше нет смысла подвергать вас опасности.       Квакен рьяно забил себя в грудь.       — Знаю. Я самая плохая принцесса на свете, неблагодарная дочь и паршивый друг. Но знаешь… я предложила ему контракт не вопреки нашей дружбе, не пренебрегая ей. А из-за неё. Только моему Салливану я осмелилась сказать «Хочу контракт». Салливан, он… Слишком много для меня значит. Он особенный дракон, понимаешь?       Жабенок вдруг замолк, как пришибленный, отлип от ноги принцессы. Грянул, наконец, гром. Посыпались с небес крупные горошины дождя. Сошли с ума, вращаясь, стрелки кодовых часов, ветер (или все-таки не ветер?) с силой захлопнул перед носом Гиги распахнутые врата. И вспыхнула ослепительно голубая молния. И в неверном ее свете Гиги узрела перед собой стоически невозмутимое лицо Салливана. Чешуя его взлохматилась, мантия потрепалась, капюшон раздулся как у разъяренной кобры, в лапе он судорожно сминал оставленное принцессой письмо.       — Я согласен на контракт, — прогремело страшнее самого грома. Сухо, сурово, терпко.       Тут же острый коготь скользнул по скуле принцессы, и нечто обжигающее как внезапный глоток кипятка, на мгновение овладело ее приоткрытыми губами.       Салливан.       Он принял узы контракта.       Он согласился на него.