Не злись, Мерлин!

      Днями ранее              — Опусти посох, Ланселот, он слушает только меня! — вонзился в спину голос. Циановые искры осыпались на землю, и посох примагнитился в руку волшебника.       — Мерлин?! — Ланселот выпучился на старика, что стоял жив-здоров и в меру румян: на лбу отпечатался узор корня, борода взлохматилась как жухлое мочало, мантия изгваздалась в пыли.       Ланс в недоумении оглянулся на «шкуру», комом валяющуюся в яме, снова на старика и помрачнел челом. У кикиморы же перед глазами, видимо, пролетела вся ее кикиморова жизнь, и та с грохотом откланялась в обморок.

***

      — Полегчало? — участливо похлопал волшебник рыцаря по спине.       — Нет, — утерся от желчи Ланселот, вовсю обнимаясь с кедром, живот выжимался конвульсией, прилипая к спине.       Знатно вычистило желудок, такое с ним бывало разве что после первой пьянки. Хапнул лишку в придорожной корчме на радостях от первой победы. Оклемался на верховье дерева Жизни, какими ветрами туда отрикошетило, осталось доселе загадкой под названием "серебристый дракон".       — Твой Горгонас больной ублюдок, Мерлин! Уверен, он проклял меня! — Ланселот издал что-то похожее на кикиморин, но предъявить этому миру стало решительно нечего, послал и шкуру, и Горгонаса, и кикимору в необозримые дали.       Мерлин уже разжился очками, причесал бороду гребнем и даже пошаркал колпак, особенно усердствуя над звездочками.       — Не будь столь жесток, мой мальчик, — сел старик напротив кикиморы, прощупал пульс, пощелкал жабры. — Когда-то он, как и ты, махал деревянным мечом и хотел вершить подвиги во имя Камелота. Всё мы родом из детства, не так ли? — растер кровь в руках, нащупав брешь в затылке болотницы. — Бедняжка, натерпелась, сильно ты ее приложил! Благо, кровоизлияния в мозг не последовало, жить будет.       — Будто у нее есть мозги, — Ланселот закатил глаза. — Я думал, она тебя того… сожрала.       Волшебник хохотнул в бороду.       — Кикиморы не едят человечину, голубчик. Они, да будет тебе известно, сугубые вегетарианцы, — пошарил Мерлин в котомке, раздобыл сухой корешок мандрагоры, размял в руках и опылил болотнице нос. — Ты малость переусердствовал.       — Она гналась за нами! — рявкнул Ланселот так, что взлетели дремавшие синицы.       Мерлин покачал головой.       — Ты неверно истолковал ее поведение. Они дикие создания и не обладают чуткой эмпатией, бедняжка не гналась за нами, всего лишь бежала в сторону шкуры. Я сам просил ее показать.       Ланселот насупился, в эту несусветную ересь верилось с трудом.       — Она сражалась со мной! И силища, скажу тебе, у нее как у годовалого быка! Плетью помяло доспехи. Они, между прочим, бесценное достояние моей семьи, передаются по наследству из рода в род.       — Ты первый полез на нее с мечом, она оборонялась. Так поступило бы любое лесное зверье. У них хорошо развит инстинкт самосохранения.       В отличии от тебя, Мерлин, грешным делом подумал Ланселот.       — Что ты хочешь от женщины, что обитает в дремучем лесу? Немудрено, она звероватая нелюдимка. У кикиморских племен первобытный строй и каменный век. Скорее всего, я что-то пропел не так, стоило петь не «ува-ва», а …       — Мерлин, я умоляю! — заткнул Ланселот уши. — Меня и так тошнит.       Волшебник взглянул на подопечного с укором.       — Я ведь сказал тебе, что она не гонится за нами, никогда ты не слушаешь старого Мерлина. Столь самонадеян и недоверчив. Твой рыцарский авторитет ничуть не пострадает от капельки доверия, оно решает множество проблем.       — Ну извини! — развел руками Ланселот. — Мог бы в кои-то веки тоже поведать мне свои колдовские тайны! Великий Мерлин, повелитель хтони и друг нечисти!       — Скажи я тебе все как есть, ты разошелся бы гневом, Ланселот, и натворил бы делов.       — Этот гнев оправдан! — вспыхнул он. — Я должен знать, что все под контролем, и мы не висим на волосок от смерти. Не привык, знаешь ли, вести деловые переговоры с водной дохлятиной, червями и поганками, не доверяю таким скользким вещам, как магия и колдовские приблуды. Я верен своему мечу.       Волшебник виновато вздохнул.       — Стоит признать, ты прав. Я свыкся, что люди доверяют мне как само собой разумеющееся, стоит им услышать, что я королевский маг. Но чтобы правильно понимать поведение нечисти и не страшиться магии, будь внимателен к моим увещеваниям, я не желаю тебе зла и не ищу твоего повиновения, лишь хочу, чтобы ты прислушивался к моим советам. Ты открывал рукописи, которые я просил прочесть? Книгу проклятых тварей? Исконные законы магии?       Волевой подбородок Ланселота сурово выдвинулся вперед.       — Рыцарю заумь ни к чему, — заупрямился он.       — Сила есть, ума не надо? — хитро сощурился волшебник.              — Она вырвала тебе кусок бороды!       — Нет, — отмахнулся волшебник, намазал голову кикиморы запашистой мазью. — Она предостерегла меня, как умела. Завидев шкуру, я хотел было бросится к ней и сразу сжечь, но поступи я так, меня разорвало бы на хлопья. Горгонас проклял ее. Прежде стоило снять взрыво-заклятье.       — Еще скажи, что эта тварь спасла твою жизнь, — раскраснелся Ланселот, скрестил руки на груди, — Злостная плебейка, — губы у него до сих пор темнели неповторимым оттенком фуксии.       — По правилам болот, — начал было волшебник.       — Довольно с меня твоих правил, — оборвал Ланселот. — Магия. Ненавижу магию!       Волшебник не желал более вовлекаться в споры, взмахнул посохом над кикиморой, что-то приколдовывая, голубой хвостик отпочковался от трости и проник в голову болотницы.       — Вот так, дорогуша, скоро поправишься.       — Когда эта гидра прочухается? — встрял Ланс.       — К утру. Мы успеем уйти, — Мерлин подложил бревнышко под голову кикиморы, перетянул рану тряпицей, вполне удовлетворенный целебным рукодействием. Ланселот же никак не брал в толк, зачем лечить подножное тварье.       Стемнело быстро.       Ночь в шишкином лесу сулила прохладу. Пичуги цвиркали с опаской, боясь потревожить кого покрупнее, по ту сторону заводи прискорбно стонал волк, в кургузой траве копошилось семейство ежей. Особенно терпко по сумеркам тянуло смолой и хвоей. Запах леса врывался в ноздри как пряный, зеленый морозец, шевелил внутри отмершие фибры, заставляя вдыхать впрок.       Костер плясал, сражаясь с тьмой, пятнал желтизной суровое лицо рыцаря. Мерлин методично нанизывал на прутик подберезовики, чистил кедровые орешки, нещадно загоняя под ногти смолу. У костра, раскрытые как моллюски, сохли ланселотовы доспехи: и поножи, и наручи, и нагрудник, все провонялось болотом. Да и сам он, надо признать, благоухал не эльфийским фимиамом и мечтал о бане.       — Почему «это», — кивнул Ланс на шкуру, пошевелил шишки в костре. От смольных слезинок те стрекотали на славу, — выглядит как ты?       — Горгонас принял мой облик, ты разве не помнишь? — покрутил ус Мерлин, словно польщенный, прополоскал руки из фляги и принялся пристраивать над огнём шашлык. — Пришлось в спешке сбрасывать лицедейство. Это, кстати, невообразимо больно. Бедное дитя. Живьем содрал с себя кожу, ради чего.       — «Бедное дитя»?! — Ланселот чуть не треснул от злости. — Он безумец!       Зачадило печеными грибами с душком, и желудок рыцаря, загрустивший в походе, заурчал как медведь. Волшебник смотрел как пляшет огонь, и в синих его глазах печаль отражалась ярче чем пламя.       — Все мы безумцы по-своему. Не находишь?       Ланселот не находил.       Не любил он этого: искать оправдание сущему злу, зло должно быть наказано строго и без жалости, чтобы всякому отребью неповадно было. Волшебник словно угадал его мысли.       — Я не ищу оправдание злу, Ланселот. Лишь хочу сказать, что никто не рождается с черным сердцем.       — Именно! — еще пуще раскочегарился рыцарь, ударил себя в грудь.       Вся эта свистопляска с паршивым мальчишкой изрядно вымотала ему нервишки. Никак не получалось исполнить приказ короля в отведенный срок, и это больно било по чести.       — Он сам вляпался в черную магию, пока не растерял остатки разума! Теперь творит непотребства, не страшась последствий. — Рыцарь нервно заходил вокруг костра, раскидывая руками. — Год назад обрушил стену Камелота, ранило десять человек, чудо, что никто не погиб, — загнул один палец, — ранее пытался напасть на восточный Дахрам, чуть не развязал войну с султаном Иссуром. У него войско двести тысяч голов, раскидали бы нас как котят! — загнул второй. — А теперь что? Ритуально убил русала, чтобы снова в кого-то перевоплотиться, вмешаться в «историю»?       Ланселот остервенело пнул дерево.       — Прознай моя матушка, что человек из Камелота зверски расправился с озерным жителем и не понес наказания, пойдут на нас войной.       — Охолони, друг мой, не надо так горячиться, — Мерлин только и успевал провожать глазами кружащего у костра Ланселота.       — Ты будто не знаешь мою мать, Мерлин. Она свирепая колдунья и утопить тысячу воинов для водяной фейри, как чешую сбросить. Уверен, пацан прямо сейчас «творит очередную историю» в какой-нибудь забытой глуши. Сколько раз этот свихнувшийся сбегал из королевской темницы, весело смеясь, и даже кара шептунами обошла его стороной. Нужно было пресечь Горгонаса на корню.       — Послушай, Ланселот, не руби с плеча, — поднялся волшебник. Но Ланселота уже понесло.       — Мерлин! Сколько еще пострадает людей, если ты… — Ланселот осекся, почти прыснул слюной от бешенства, — если мы будем нянькаться с ним!       Мерлин снял очки, спокойно взглянул холодом в его горящие гневом глаза. И это еще сильнее раздражало.       — Ты скор на немилость, Ланс, — приблизился волшебник к рыцарю. — От того сердце твое всегда не спокойно. Видимо, здесь, — достал посохом широкую грудь Ланселота, — ты запер много несчастья. Поверь мне, я знаю, каково терзаться гневом и мщением, сплошная сердечная мука, — припомнил вдруг волшебник что-то личное и потер красный амулет, висящий на шее.       Ланселот с силой вогнал в землю меч, вскинул черными прядями, являя неумолимо каменное лицо.       — Это ты непозволительно добр, Мерлин. Твоя доброта — преступление против справедливости. Кто такой, твой Горгонас, чтобы церемониться с ним? Почему этого горе-мага не отдали другому члену Ордена, а вверяют только тебе? Его до сих пор не казнили сугубо по твоей милости. Не объяснишься?       Мерлин ушёл в себя, обдумывая слова Ланселота.       — Скажи мне, мой мальчик, будь у тебя два сына, — вкрадчиво начал он, не теряя надежды пробить его «броню», — что бы победило в твоем сердце, если бы один из них избил другого? Боль или гнев? Что бы ты выбрал: расправу или вразумление?       Ланселот не дал ответа.       — Магия тварная сила. А творец не скор на мгновенное возмездие. Если в сердце поступающего дурно найдется добро с горчичное зерно, он дает шанс исправиться, стучит в сердце наказом, милостью и увещеванием, взывает к совести неисчислимыми и неведомыми смертным способами. И мы, волшебники, тоже следуем этому. Ты уверен, что знаешь меру наказания каждого злодея на свете? Готов отсечь Горгонасу голову здесь и сейчас? — совершенно серьезно спросил он.       Ланселот вырвал меч из земли и опасно выставил перед собой. Мерлин и рыцарь оказались по разные стороны лезвия.       — Без тени сожаления, — прорычал он. — Этим я спасу сотни невинных жизней. В том числе, и твою!       Волшебник качнулся, опираясь на посох. Что за непрошибаемый озерный упрямец.       — Первым придется казнить меня, — и уперся горлом в острие меча.       Ланселот выразительно замолчал, захлебнулся от чувств. Бросил меч под ноги волшебнику и скрылся между деревьями. Сломанный, но не сломленный, рыкающий как дикий зверь. Праведная ярость накрыла его с головой. Вот только ярость никогда не бывает праведной.

***

      — Старый дурень! — пнул рыцарь ни в чем не повинный камень, спугнул пичугу. — Да заткнись ты! — кинул шишкой в ухающую на ветке сову. — Вечно ему всех жаль. Будет жалеть, пока не отбросит копыта в ближайшей канаве с перегрызенной глоткой. Что б его...       Ланс не вникал. Будь он великим волшебником, сученыш Горгонас давно бы болтался в кандалах на виселице. Пригрел Мерлин на груди ядовитых змеюк и втирает сопли о всепрощающей терпимости. Старый простофиля! Себя бы лучше пожалел, скоро рассыпется на сухие кости.             Муравьишки слаженно преодолевали тернистый корень, каждый нёс в челюстях добытую кроху или листик, муравьиная стежка тянулась сквозь толщи павшей хвои, шевелила ее. Ланс засмотрелся на этот причудливый строй, природный механизм, где каждый винтик важен, а вместе муравейник - неумолимое войско. Это он понимал, как свою собственную жизнь. Но с Мерлином... Мерлин всегда выводил его из себя. Сердобольный добряк, синеглазый хитрец и дед с прибабахом.       Рыцарь сделал успокоительный вздох, перекипая от возмущения, на смену гневу явилась виноватая печаль, чуть на наступил на ежей, возвращаясь к костру. Мысль о потере волшебника остудила вскипевшую голову.       — Мерлин, я… — вступил он в круг света.       В землю глубоко воткнутые ждали съедения два готовых шашлыка, на лоскуте бересты виднелись пригоршни орех, волшебника у костра не нашлось. Мерлин никогда не уходил в одиночку от обиды или поношений, Ланс это усвоил еще с детства, потому двинулся в глубь леса, приметив голубоватое свечение вдали.       Завидев волшебника, склонившегося над шкурой, сам не зная почему, притаился за деревом и замер в любопытстве. Что за лиходейщину сотворит Мерлин? Приготовил меч на всякий внеплановый форс-мажор.       Мерлин же как опытный дока, с необычайной осторожностью, на пределе внимания поддел синюшную пластину ногтя и извлёк из шкуры как из масла, схоронил в холщовый мешочек.       — Вот и зачарованная кровь, — образ его самого, укатанного телегой и пережеванного будто великанами, ничуть не стращал. — Обратись, — повелел шкуре старик. И та неприметно задымилась. — Ikhilio, — воззвал к магии на ее родном языке, и та покорно послушалась.       Шкура задрыгала ногами, расправилась, узлы распутало в узнаваемые конечности, как-то странно помолодела. Осыпалась борода, морщины разгладились, орлиный нос сузился в бусину. Ланселот увидел не уродливого двойника Мерлина, а пустой человечий сосуд, «одеяние», сброшенное душой. Полое тело мальчишки лет пятнадцать отроду: с лопоухими ушами и рыжими вихрами, нескладное и угловатое, с острыми коленками, как подобает подросткам. Уже не дитя, но еще не мужчина — отрок.       — И вправду, мальчишка, — хотел было заявиться Ланс, но совесть ошпарило стыдом.       Сухие руки волшебника взяла оторопь, старческая щека пропустила слезу, казалось, волшебник не очищал опасные метастазы черной магии, а хоронил покойника.       — Прости меня, Михаил, — закрыл он ладонью темные впадины родного лица. — Я подвел тебя. На мне больше вины, чем на тебе, — в прощании снял колпак и уложил пустые руки шкуры крест на крест. — Доброе древо не дает худой плод, как и древо худое плод добрый. Я — твой больной корень. Если бы ты смог простить меня.       Ланселота выдал еж, что шустро просеменил к Мерлину и громко фыркнул. И волшебник, кажется, понял, о чем он фырчит, наспех осушил щеки ладонью и крепко ухватился за посох, унимая дрожь.       — Ябеда, — возмутился на него Ланселот, поравнялся с волшебником.       — Это его настоящий облик? — рассмотрел рыцарь поближе оболочку мальчишки.       — Верно, — неуклюже надел очки Мерлин, пальцы не слушались, одеревенели, и очки снова плюхнулись наземь. Ланселот подобрал, всучил в руки волшебнику. — Был когда-то. Люцедейство опасная магия, пусть он и искусен в ней. Я считал его перевоплощения. Это тысячное. Предел человеческих возможностей. Истинное лицо уже не обретет никогда.       Волшебник осунулся худыми плечами, кажется, бормотал древнюю молитву, он видел настоящее лицо мальчишки последний раз в жизни. Прощался.       — Люди хрупкие создания, Ланс. Перекрой тела по иному лекалу смертельно опасен для жизни. Даже мне не ведомо, в какого лютого монстра обратился Михаил после последнего лицедейства.       Ланс остро почувствовал, как сердце волшебника обливается горькой кровью.       — Так его настоящее имя Михаил?       — Да. Не знаю, из каких соображений он назвался Горгонасом.       — Кто он такой?       Старик проковылял к почти потухшему костру, подбросил в него хвороста и тяжело опустился на бревно. Долго молчал, смотря в темноту.       — Ты только что втирал мне проповедь о доверии, Мерлин. Я единственный, кто остался с тобой в этой проклятой охоте за Горгонасом. Я рисковал своей жизнью, сопровождая тебя. Неужели я не достоин знать правду?       Мерлин словно размышлял, не повредят ли запретные знания Ланселоту, будет ли с этого прок, прислушался к стрекоту пламени или, быть может, он разговаривал с магией?       — Михаил — мой сын, — раскрылся Мерлин, — и первый приемник моей силы.       Звонко треснула шишка в костре, выскочила на волю и пала в ноги волшебнику. Мерлин потянулся за ней и охнул от крепко сдавившей грудь боли.        — Все в порядке, мой мальчик, не суетись, — остановил порывы рыцаря поддержать его, тут же закашлял кровью.       Ланселот кинулся к котомке, знал заранее, где лежит сердечное зелье, разыскал бутылек, вытряхнув наружу нехитрые пожитки, и протянул старику.       — Прости, Мерлин, я как всегда погорячился, — раскаялся он, глядя на скрючившегося от приступа волшебника.       Тот побледнел как на смертном одре. Глубоко проступили морщины. Разве может грозный тысячелетний маг расклячиться от волнений и дрязг, изнуриться дорогой, вселенской повинностью и отцовским горем? Ланс и представить не мог, сколько перетерпело, как износилось сердце великого Мерлина за отжитые тысячу зим.       — Благодарю, — опустошил бутылек старик и вернул Ланселоту. — Кажется, я смертельно устал, мой мальчик, подремлю немного с твоего позволения. Не мог бы ты последить за костром? Будь так любезен, разбуди через час.       Ланселот не ответил.       Мерлин, опершись на посох, провалился в беспокойный сон.       Рыцарь же угрюмо бодрствовал, прислонившись к дереву, хватался за рукоять на каждый подозрительный шорох, и заполошные мысли грызли его буйную голову как полчище шептунов.       Неужели и вправду безумный Горгонас кровный сын Мерлина? Добрый волшебник породил злого? Уши у сброшенной шкуры оказались острыми, как и у Мерлина. Видел своими глазами. А почему, собственно, у Мерлина эльфийские уши? Что вообще он знает о Мерлине кроме того, что тот всегда был старым?       Ланселот снял походный плащ, ох и несло же от него болотной тиной, но ссучен все же на совесть, добротный и ноский, озерная матушка сплела собственноручно из акульего уса.       — Спи до утра, Мерлин. Рассвет не скоро, — укрыл Ланселот волшебника и уселся под кедром методично править оружие.