Не злись, Мерлин!

Спит серебряный дракон -

он болен моим одиночеством. На ладонях у Тьмы

блестит серебром броня.

Кто сказал, будто имя моё

станет горьким пророчеством, Будто чаша людского проклятья

не минет меня?

(Тэм, Одиночество)

      18 лет назад       — Тебе больно?       Любопытство этой крохи обескуражило его. Что за ужасное розовое платье с пышными рюшами? Она что, праздничный торт? Какая безвкусица, только лесных волков манить, кто в таком убранстве снаряжается в лес? Тёмный Подлесок королевства Камелот не самое лучшее место для спячки драконов, как и для прогулки принцесс, здесь неподалёку могилы великанов, заговоренные тропы и лачуги охотников за головами.       — Это кровь? — сощурилась принцесса от солнца, что золотило землю в противовес всяческой смерти.       — Это варенье. Из вишни, — взбрехнул Салливан, больно царапаясь о ветви роз. — Прочь, дитя! — снова изрыгнул фонтан густой крови и повалился наземь.       Вокруг благоухал нежностью и чудом алый шиповник, даже лесные тени не склонили его к земле. Странные эти цветы. Распускаются и пахнут так, словно никогда не умрут или умрут сегодня. Совсем как люди. Раздражающе радостно заливалась сойка. Куда ни глянь - всюду ликовала жизнь. И только дракон с дырой в груди путался в репье и колючках, храбрился встать, но роза, колючая и прекрасная госпожа, за столько лет навыкла порабощать его могучее драконье тело. Лозы трещали, тянулись, вросли под кожу. Нежный росток и время способны пробить камень. Мышцы перекатывались под пластами истончившейся чешуи, дулись, каменели, снова обмякали. Дракон слишком ослабел.       — Я помогу, лежи смирно и не дергайся.       Тон принцессы не терпел возражений. Что вообще она забыла в диком лесу.       — Ты сгоришь, глупая девчонка! Пойди прочь! — клацнул клыками Салливан, закашлялся, весь перепачканный грязью и листьями, но тут же его беспомощный гнев сменился мольбой. — Неужели ты не страшишься огнедышащего чудовища? Что тебе до меня, чадо, умоляю, оставь меня и ступай. Не мучь душу, не смотри на меня.       Он не желал навредить, опознать ужас в детских глазах. Ярость, выплесканная на дитя больно кольнула совесть. Разве можно детей стращать с их податливыми, впитывающими мир сердцами? Чадам пристало видеть прекрасное, не полутруп древнего ящера, который сейчас и с кустами не сладит.       Принцесса повела глазами.       — Ты не выглядишь, как чудовище. И ты вообще-то умираешь, дурень! Все драконы такие глупые или только ты?       Драконид от удивления сморщил лоб. Даже рана перестала так сильно саднить. Еще никто из смертных не смел называть его глупым. Принцесса приблизилась, подолом платьица по-хозяйски утерла морду ящера, вынула флягу с водой из-за пазухи. Дракон даже зарычал, да все без толку.       — Кто тебя так? — взглянула она на чернеющую прорву в исполинской груди, из которой сочилась струями густая драконья кровь и нити волшебства. — Ядро катапульты?       — Не твоего ума дело, — жадно опустошил флягу дракон. — Почему не боишься? Ты не здорова? Не видишь, что я за существо? — не воспрепятствовал Салливан ей и дальше обтирать свое лицо, позволил потрогать рога.       — Я же не слепая, ты - человекодракон. Кажется, вас зовут драконидами, — принцесса вынула белоснежный платок, наложила дракону на грудь. — Я читала о таких как ты. Думала, вы все вымерли, — туго запутала рану причудливым узлом.       — Полегче, я умираю вообще-то! — дракон возмущенно задымился от боли. Как интересно, малышка умелец обматывать раны, с чего бы это?       Когда Салливан, придя в себя, застонал в кустах, эта девочка в роскошных тряпках стоимостью в полдеревни, со стеклянными глазами и в нитку суженным ртом стояла у обрыва, на дне которого торчали острые коряги. Неужели хотела поквитаться с жизнью?       — Что ты делала у обрыва? Не знаешь, что там опасно? — прополоскал рот Салли и выплюнул кровавую воду, уложил морду в прохладную траву.       — Я расскажу, только если ты, дракон, расскажешь, что случилось с тобой и откуда рана в груди.       За сотни лет спячки сменилось все: деревья, земля, цветы, зимы и весны, даже дождь пах иначе. Но ещё никто не посмел тревожить костенеющеее в лианах тело дракона. А уж тем более прилипать с допросами и торговаться. Кроме неё.       — А ты расчетлива не по годам, — боль не позволила ему одобрительно улыбнуться. — Это…плата за непростительные ошибки, — дракон поднял фиалковые глаза. — Тебе не страшно находиться рядом с испепеляющим ящером? Мои сородичи жгут деревни, посевы и вытравливают скот. А кто-то даже похищает таких принцесс, как ты.       Принцесса опустилась рядом на колени, с интересом разглядывая зазубренный драконий хвост.       — Принцессы должны быть рассчетливы. Можешь меня похитить, если хочешь. Никто не заметит. Только прежде, чем сожрать — убей. Не хочу мучиться от боли, — так повседневно и бесцветно заявила она, что Салли открыл рот, перестал моргать.       — Я не ем людей, — заверил он, с опаской наблюдая, как принцесса ощупывает зубцы на хвосте.       — Зря понадеялась. У тебя добрые глаза. Ты не похож на плотоядную тварь. Мне не страшно. Лучше здесь с тобой, чем там в замке со злобными слугами, которым на меня плевать, они лишь лицемерно улыбаются, когда папенька их прищучит. А он вечно занят королевскими делами. До Гиги никому нет дела. Гиги никому не нужна.       "Никому". "Не нужна". Дракон поменялся в лице. Что-то родственное робко зашевелилось внутри. Согрело под рёбрами.       — Ты весьма смелая, лапушка.       Принцесса просияла, еще никто не называл ее лапушкой столь непринужденно и ласково, вытерла окровавленные руки о подол. Платье было безнадежно испорчено, одноглазый нянь будет в ярости, а папенька схватится за сердце. Однако же, редкое дитя не стращается крови. Особенно чужой.       — Красивая чешуя, — кожа ящера переливалась перламутром на солнце. — Меня зовут Брунгильда, — протянула она дракону руку. — Я принцесса и живу в замке Артура, мой папа вице-король Людовик II. Но тебе, глупый дракон, можно звать меня просто Гиги.       — Ги-ги, — попробовал дракон имя на вкус. Звучит как хохот.       Камелот, значит, подумал Салли, гнездовье потомственных рыцарей и охотников на драконов, как, однако же, иронично, что на флаге этого королевства красуется золотой дракон. Дань истории и сущее издевательство.       — Премного рад знакомству, юная леди, — позволил ей Салли ухватиться за свой палец. — Салливан Бармалеон фон Огнедуй, я драконид, как видишь. Мой замок на пустоши.       — Вон тот? — указала она на чернеющую сосульку вдали. Над ней ворчал гром и ходили грозовые тучи.       В заброшенные руины к северо-югу от Камелота никто не смел сунуться. Молвили старухи, там водятся призраки, живые доспехи и безумные големы. Что там принцев обращают в жаб, а из зеркал выволакиваются кошмары. И властелин всего этого зла - свирепый, разумный дракон, которого и сам Мерлин не смог убить.       — Он самый.       — Ты живешь в нем совсем один? — малышка задумалась. Гениальная идея зрела в её голове. — Я приду завтра навестить глупого дракона и поменять повязки на ранах. — Ах, наивное дитя, еще не знает, как быстро выздоравливают драконы. Эта рана, впрочем, была особенной. Вечной.       Салливан поразмыслил, как такая кроха доберется до богом забытых руин в одиночку и незаметно, какими козьими тропами и звериными путями, без делегации рыцарей и личной стражи? Неужто принцесса и впрямь никому не нужна, но учтивость не позволила ему попрать детские надежды.       — Я буду гостеприимен, если обещаешь больше не подходить к обрывам. Ты поняла, душенька?       Гиги закивала, пружиня кудрями.       — Мне пора. Нянь окончил охоту на дичь, — прислушалась она. — Что ты так вытаращился, драконишка, просто жди меня.       На том и порешили. Каково же было удивление дракона, когда он обнаружил её спозаранку у своих врат верхом на ручном вепре. Порог перешагнула, не спрашивая. Расселась в его кошерном кресле как у себя дома. Дракон и сам-то воротился к утру, только и успел чешую пригладить и хвост помыть. Но арсенал волшебного шоколада даже за столько лет безхозности не попортился. Пришлось потчивать раннего гостя.       И принцесса часто захаживала к Салливану на огонек, на Эрл Грей с шоколадками, любовалась сиреневой ванной с лютиками, спорила со вздорными портретами, гоняла метлой месье Тэольда, объездила старую гаргулью и даже отстреливалась от надоедливых рыцарей с особым энтузиазмом. Лишь строгому как указка, кошмарному дворецкому старалась не попадаться. Мог и за ухо потаскать.       Правда, приходилось учиться у дракона французскому, играть в шахматы и слушать всякие заумные теории бытия, составы приворотных зелий, есть печеных кабанов голыми руками и драить посуду. Но маленькая одинокая принцесса и большой одинокий дракон больше не чувствовали себя никому не нужными. У Салли была Гиги. А у Гиги — Салли. И весь мир мог подождать.

***

      Салливан действовал на опережение: выверено, быстро, отработано. Возложил Гиги на кровать, прощупал пульс. Сердцебиение на яремной вене — 210 ударов в минуту. Еще десять и — смерть. Температура тела — 41 градус, еще градус — и необратимое повреждение мозга. Губы — ожог первой степени, надулись волдыри, повреждена слизистая оболочка полости рта и носа.       — Охлаждающая суспензия из вечной мерзлоты — тридцать капель, заживляющее зелье из крыльев зубных фей наполовину с живой водой — две столовые ложки, нашатырь (на всякий случай — для себя). Приподнял голову Гиги и медленно влил снадобья. Должно помочь. — Антиожоговая глина, — припасал для дремучих крестьян, что смели наведаться в его замок с вилами. — Наружно на губы и лицо пару горошин.       Салливан собрался с духом. Закатил рукава.       — Я не могу позволить тебе пострадать, поэтому… прости за это, Гиги. — Развязал халат, выволок принцессу из-под него и, стараясь ничего не разглядывать, распутал полотенце. Услышал, как лиановые узлы засвиристели под кроватью. — Вынужденная мера, госпожа, — разорвал оплетшую запястье хищную лилию, бедняжка самоотверженно защищала невинность принцессы. — Это не то, что Вы вообразили, ваша ветвистость, — отбросил лианы и тут же накрыл Гиги одеялом.       Лилии отползли дракону за спину, сплетаясь в явный женский силуэт и, зарывшись в землю, распались на лепестки.       — Охлаждающее, из шерсти Йетти, скоро температура спадет, лапушка, — натянул одеяло до самой шеи принцессы, подоткнул под бока. Занюхал нашатырь и нервно заколотил хвостом по полу, неугомонно расхаживая взад-вперёд. — Почему так долго? — ожидать было невыносимо. — Уже должна была очнуться. Я умоляю, Брунгильда! — навис он над кроватью, всматриваясь в лицо принцессы: дрогни же хоть один мускул, упади хоть ресничка.       На белой ее шее рьяно запульсировала жилка, и зрачок ящера увлеченно расширился.       — Нет! — вырвал он себя из мыслей впиться принцессе в горло. — Я не такой, как ты! — презрительно ткнул пальцем в портрет над кроватью.       Платиновый дракон-громовержец, Салливан Громогилл фон Огнедуй — его кровный отец, весь как литая сталь, и хрупкая, как крыло бабочки, принцесса Аврора, белокудрый ангел, сошедший с небес, в огненном платье из лилий. Салливан закусил язык до крови. Выпустил едкий дым.       — Не смотри на меня так! — взвыл он, вглядевшись в безучастный анфас Громогилла. — Если бы ты любил мать, не позволил бы ей умереть! Никчемный! — упал на колени, когтями вспорол пол глубокими бороздами. — Ты такой же, как все драконы. Алчный, сребролюбивый обворожитель. Как ты мог? Она любила тебя! Ни разу не пришел на ее могилу. Мерзавец! — пол под драконом начал плавится. — Ни одна живая душа больше не падет жертвой ради рода Салливан. Род прервется на мне. Клянусь. А ты, — с вызовом взглянул он на отца. — Можешь дальше сохнуть над златами востока, жалкий трус!       Какое-то время Салливан просто сидел на коленях, уткнувшись в пол мордой, сгорбившись словно от боли в животе: — Чем я лучше? — совсем потух он. — Если бы я любил Лилит, она бы осталась тогда жива,       Лилит.       Страшное имя набатом стукнуло в голову. Опалило как демона святая вода. Разъело старый шрам на груди. Дракон вырвал портрет со стены с мясом и хотел было раздербанить в клочья.       Не смог.       Матушка взглянула на него. И глаза ее — свет и прохлада. Любящие, ласковые, цвета весенних фиалок, совсем как у Салли. Память драконов не мутнеет. Он помнил ее нежный голос еще с утробы, теплоту рук поверх живота, слова о любви, о прекрасном мире, о том, что он, милое драконо-дитя, ни в чем не виноват. И что она будет любить его вечно.       Салли отбросил портрет в сторону. Проклятие рода драконидов, проклятие рода Салливан, проклятие первого драконочеловека — Фафнира! Да будь проклято это проклятье. Или умрешь ты — от клыков чистокровных драконш, но оставишь потомство. Или умрет человеческая дева, понесшая от тебя новую жизнь. Жертва за рождение — смерть. Род драконидов не должен прерваться. Это — древний нерушимый постулат и закон бытия огнедышащих, высеченный кровью и пеплом.       — Пошел ты к леприконам, — швырнул он отцу.       Гиги пошевелилась, и Салливан молниеносно ринулся к ней, схватил за руку.       — Лапушка, ты как? Сильно болит?       Лапушка не ответила. На щеку ее капнула темная капля крови. Потом еще одна и еще.       — Кровь? Откуда? — в волнении Салли осмотрел ее лицо: губы зажили, как и загар, глаза закрыты, глянул на потолок — везде сухо. Снова плюхнулась густая как сироп алая капля.       Конечно.       Кровь была его, полилась из носа. И тут же дракон обрушился в корчах на пол, загибаясь от гнущей в бараний рог судороги. Что-то пошло не так? Снова? Но что?! Нарушены условия контракта?       — Гиги, — прошипел он и потерял сознание от смертельной рези в груди.