Не злись, Мерлин!

      Салливан в полуобмороке полз какое-то время, чувствуя себя давленным ужом. В груди пекло как геенне огненной, казалось, сердце вынимают и влагают туда-обратно бесконечно. Громовой голос колол голову надвое. Вот только что он говорил? Не разобрать. Кажется, вещала магия.       Мир перед глазами плыл безобразным месивом. Во рту отвратительно солонило от крови. Еще пара перекатов. Оздоравливающее зелье на полке у лестницы. Салливан протянул руку и замер — с волшебного зеркала, что благополучно разгромила принцесса, коверкаясь сколами, смотрело два знакомых лица. Быть не может, Салливан Бармалеон фон Огнедуй… раздвоился?       — Мерлин Правый… Что со мной? — провел Салли по человеческому лицу одной рукой, второй — по зловещей драконьей морде. Две головы, две ипостаси одного существа. Драконочеловек. Дракон и человек в одном теле. Салливан пошатнулся, добил несчастное зеркало хлыстом хвоста, и то звучно лопнув, осыпалось на пол.       — Ликуешь, мерзкая тварь? Снова контракт, да? Удовлетворил свою жажду могущества? — сто лет презрения вскрылось в голосе Салли-человека. О, небо, концентрацией этого презрения можно было заменять яды, казалось, оно шипело прямо на коже и вскрывало скальп.       — Уймись, смертный, я лишь исполнил долг. Не велено отказать принцессам. Власть, которой они обладают, взывает к магии. Я совершил то, к чему призван, — вступился Салли-дракон.       И только настоящий Салливан-драконид наблюдал за этой перепалкой совестей внутри себя безмолвным, бесправным зрителем. Осуждал одного и оправдывал другого, предавал, отвергал и снова был верным обоим, менял этих злыдней местами, не мог принять чью-либо сторону, не окосев при этом рассудком.       — Еще одна человеческая жертва? Еще одна смерть на душу дракона, — лицо Салли-человека сделалось осуждающим на казнь.       Салли-дракон явил хладнокровие, от которого умирают собаки и леденеют пустыни: — Дева не мертва, — лениво осклабился он. — Пока. Сотни сгорели ради рождения драконидов. Что изменит один человек? Род наш зиждется на смерти.       Это были истины, которые настоящий Салливан ненавидел всей душой, но от этого они не переставали существовать. И пенять на них разве что оборачивать вспять время и силу притяжения. Презрение Салли-человека утонуло в вопрошании к совести:       — Подлец. Это же Гиги! Как ты посмел? Неужели хочешь, чтобы с ней сталось как с Лилит?       Головы окрысились друг на друга, ненавистно шипя, как кровные недруги. Волосы на голове человека завились змеями, выпучились глаза. Чешуя дракона затрещала, из хоан повалил дым.       — Не смей произносить это имя. Лилит возжелала бессмертия! Она нарушила условия контракта, и магия наказала ее. Это не твоя вина, Бармалеон, и не моя!       Салли-человек чуть не задохнулся от несправедливости, щеки задергало тиком: — Это наша вина, фон Огнедуй. Ты обещал Мерлину, ты обещал… себе! Ты обещал Лилит! Ты поклялся.       Салли-дракон не желал повиниться.       — Нет, это Ты обещал. Ты поклялся. В жилах же истинного дракона — лукавство. Я могу просто испепелить старого Мерлина и весь его Орден. Я — существо первозданного величия и беспрекословного огня. Мне не чета какой-то дряхлый смертный.       — Он не смертный, — утих Салли-человек, — и у него твое сердце, — уронил в грязь гордость дракона, снова уязвляя его совесть. — Он найдет тебя. Что ты сотворил с Гиги? Нисколько не скорбишь о ней?       Вспомнив дырявую грудь, Салли-дракон так и вызверился. Что было пенять? Не сам ли он выменял свое собственное сердце на нечто… Ценнее его?       — Смотрите-ка, какой сердобольный! И Гиги, и Лилит желали этого, и я согласился. Ради них. Мы, драконы, не созданы любить, мы созданы владеть! Богатством, сердцами, властью, страхами, — собственнически улыбнулся он. — О, может, скажешь Гиги, кто такая Лилит? И что ты с ней сделал? Пока и она не обратилась в пепел! Человечность сгубит тебя!       — Заткнись! — отвесил Салли-человек Салли-дракону смачную пощечину, и голова того накренилась.       — Сам заткнись! — ответил Салли-дракон огненной отрыжкой. Волосы на голове человека запылали.       — Лукавый жестокосердец! — схватил его за рога человек, затряс.       — Жалкий трус! — вгрызся человеку в горло дракон.       — Чудовище!       — Человечишка!       — Умри!       — Сам умри!       Вцепились две головы друг в друга, поколачивая руками сами себя, перекрутились шеями в уродливую химеру. Бедный дракон стал похож на змею уробороса, поглощающую собственный хвост. Салливан заскулил двойным голосом, извертелся как угорь, сам себя избивая, с беспомощным рыком перекувыркнулся через перила лестницы и со свистом сорвался вниз. Поднялся морок древней пыли, окутал дракона.       Испуганный до смерти Квакен прыгал вокруг него, покусывал за рукав, не зная, чем помочь, месье Тэольд загробно стонал как картина Мунка, и старая, шелудивая гаргулья по-волчьи завывала, дробила лапой об пол. Закипела вода в окружных рвах, мрачный замок треснул пополам, готовясь пожраться землёй. Древнее существо, его сила, его жизненная энергия, его крепкая спина — оплот, на котором держалось все в этом доме, камень и фундамент всего. И дом этот без мудрого хозяина, без властелина, тут же осиротел и заплакал от страха.       — Хозяин, хозяин! Умирает! Умирает! — в агонии выбились древние книги из склепа, захлопали страницами, заулюлюкали языками-закладками и столпились у выхода из подземелья, не в силах преодолеть магический барьер.       Салливан без чувств распростёрся на полу, укрытый пылью, щепками и душераздирающими терзаниями. Что-то явно пошло не так с этим злосчастным контрактом, будь он неладен. Как же он, глупец, снова позволил себе запретное имя Лилит.

***

      Сотни лет назад, молодые лета дракона       — Лилит! Творец Милостивый, нет! — навзрыд выл Салливан, стоя на коленях. — Умоляю, нет! Этого не могло произойти! — обнял, что есть мочи, рыжую волшебницу, прильнул лбом и закачался как умалишенный, убаюкивая её. — Остановись! Я приказываю! Я создатель контракта!       Магия не слушала его. Лилит Милосердная в своем неисправимо зеленом кафтане и глупой шляпке со звездами смотрела пристально. Не осуждая. Не страдая. Не сожалея. Никак. Она была мертва.       — Очнись, Лилит, прошу, ты не можешь умереть! — крупные слезы катились и испарялись с щек дракона. Жаль, слезами не умолить смерть. — Никто не нарушил контракт, что пошло не так? Боже мой… Лилит…       И хрупкое тело юной волшебницы самовоспламенилось прямо в руках Салливана и во мгновение ока сгорело в белесые угли.       — Огненно-рыжие… — начертал дракон в своем сердце последнюю веснушку на носу Лилит прежде, чем тело рассыпалось в пепел, и утробный рык лютого зверя сотряс стены векового замка.       Рык нестерпимой вины, потери и смертельной скорби. Посыпались камни с потолка, сорвались с крыш черные гаргульи и в первобытном страхе умчались вдаль. Ни одна говорящая книга в подземелье не смела шепнуть, пока дракон Салливан Бармалеон фон Огнедуй умирал от мук совести и тоски, мешая пепел возлюбленной с беспомощными слезами и кровью.       Воистину, было на свете пламя свирепей, безжалостней его собственного — пламя всеразрывающей совести. Он так ненавидел свою сущность здесь и сейчас, что готов был выпасть из своего собственного тела и вселиться в другое, лишь бы не быть Салливаном-драконом, пасть в ноги Творцу и умолять слёзно, дабы он никогда не родился, дабы и сама память о нем была изничтожена из этого мира, счёл бы сие немилосердие за милость.       Выброс такой стонущей, сотрясающей небеса магии не остался не услышанным. Ветер колыхнулся за его спиной. Как же вовремя являются волшебники. Где ты был час назад, Мерлин, где было твоё провидение, мог ли ты предотвратить это? Не позволить двум свободным, юным волям сыграть в игру со смертью.       — Ты знал, что так будет, я предупреждал тебя, дитя, — словно с небес прогремел глас, исполненный сдерживаемой мощи и праведного гнева. Старик почуял мгновенно, выпал из ниоткуда, как только сердцебиение Лилит перестало считать секунды и флер её души исчез из мира живых.       — Мерлин, — поднял дракон пустые глаза, слезы плюхались на пепел, вздымая его.       Это был он. Высокий, белобородый старец в голубой мантии и глупом звёздном колпаке, босой как бездомный, но величественный как один из эльфийских владык. Совесть снова мучительно обожгла дракона. Выела жадно любое «но» и «прости» из его сознания.       — Мерлин! — прозрел Салливан, подполз к старику и повергся ему в ноги как согрешивший. — Умоляю тебя, великий волшебник Мерлин, любимец магии, верни ее к жизни!       Но Мерлина сжигал свой собственный огонь. Синее пламя полыхнуло в глазах волшебника, изощренное, готовое очистить виновных от скверны. Разбушевавшийся жар не спрашивает, он поедает, пока есть, что поедать.       — Гордый глупец! — старик желал всем сердцем испепелить ящера подобно Лилит, с презрением выдернул мантию из его лап. — Ты искусил ее бессмертием, лукавое создание. Она поверила тебе. Ради чего? — горькие слезы хлынули по морщинам Мерлина. Смыли завесу напускной старости, морок седины: кольца каурых кудрей плеснулись на пол как жидкая медь, лик исполнился непогрешимой, нетронутой временем свежести, мраморной строгости, вытянулись острые уши, расправились широкие плечи. И голубая мантия сделалась мала его окрепшему телу.       Он стал как живое изваяние, нигде дракон не сыскал бы столь правильных, не присущих человечеству черт — черт эльфийских. Черт последнего на земле чистокровного эльфа. Родича тайного народа, канувшего в лету, ушедшего вглубь безлюдных лесов и вымершего там. Но время, не точащее тело, точит как вода камень эльфийский разум. И сейчас он был как никогда помутнен горем.       — Молю, учитель, помоги, верни ее! — крыльями обхватил Салливан его колени в мольбе.       Мерлин чуть не выплюнул карающую молнию. Яркими кляксами, сильными жгутами забили его волосы, теперь похожие на шагающее солнце.       — Как смеешь ты, коварство, припадать ко мне, умоляя? Ты убил ее, — ошпарил Мерлин дракона пощечиной, наотмашь, хлестко. — Прочь, отродье, с глаз моих, ибо не стерпишь ты моего гнева, коему подвластны громы небесные, глубины морские, земные гулы и нашествия вод.       Стихии смешались вокруг него, рождая квинтессенцию волшебства, зациклились в круг. Но пугающая магия Мерлина ничуть не проняла дракона. Он знал, как силен волшебник, знал, что он не смертной крови. Кому ещё магия могла доверить цельность мироздания, как не одному из своих старших детей.       — Я не хотел этого, Мерлин! Я не желал ей смерти, я… Боже мой, Лилит… — словно вспомнив, что волшебница мертва, Салли закурился черным дымом, закрыл лицо в судороге. — Контракт не был нарушен, условия были соблюдены! У нас были благие цели.       — Или не знаешь ты, существо из огня, что тело человечье — хрупче первого снега? Контракт сжег ее.       Салливан не мог внемлить увещеваниям, но знал, в отличие от Мерлина, его дочь — полукровка, не унаследовала ни долгой жизни, ни сильной магии. Лишь острый ум и острые ушки разоблачали её причастность к древним народам.       — Нет, нет… я… нет… это не я, Мерлин…это не…— забредил дракон бессвязный лепет, впал в исступление. Он ещё верил — все исправимо. — Оживи ее…— промямлил он, не ведая, что несет.       Мерлин отпрянул. По жилистым его рукам изломились разряды молний. Голос загремел как буря.       — Взгляни же, что сотворили твоя самоуверенность, безрассудство и необузданный нрав, Дракон Огнедуй!       Искры, что секли ткань мироздания, рвались из его рта, с приговором сочилось синее пламя, ураган первозданного волшебства, что было до тварного, окольцевал тело, поднимая его над землей.       — Мой господин! — взмолился Салливан, растирая в лапах прах. — Ты знаешь, что я любил ее! Умоляю твое милосердие, обрати время вспять и верни Лилит к жизни. Многое подвластно тебе.       Волшебник едва сдержал болезненную злость, и ломкая молния скользнула мимо дракона, взорвала каменную статую, окропив его крошевом.       — Века не увенчали тебя мудростью, змей? — надвигался на него Мерлин, как неумолимый судия. — Ни один волшебник не может воскресить мертвого. Плата неисчислима. Законы смерти необратимы. И ты поплатишься, Салливан, если без разума вмешаешься в них, — взмахнул он руками.       — Есть способ, Мерлин, — заледенело безумие в фиалоковых глазах дракона. Да, был способ, подвластный драконам и не подвластный эльфам.       Но Мерлин настиг его. И скрылось за черными тучами пугливое солнце, и сотряслись стены угрюмого замка, и звезды посыпались с неба, и силы небесные поколебались…       — Исчадие огня, — возгласил Мерлин, из тела его пробились ослепляющие лучи, дракона швырнуло к стене и вжало до хруста костей. Казалось, вся заточенная в Мерлине магия, разом выпрыснула из него. Салливан, один из драконов, мог бы потягаться с Мерлином, но не посмел. Он убил его любимую дочь, нанёс незаживающую рану отцу. — Что ведомо тебе о любви? Что ведомо тебе о плаче отеческого сердца? Не гневи небо. Пепел ли от тела ее доказательство любви дракона? — ужалил его тысячекратной молнией Мерлин, горло дракона заморозило инеем, пламя его совершенно сбило, и Салливан больше не мог вдохнуть, жилы на шее вздулись, готовые лопнуть.       — Ты прав, мудрый Мерлин, — не воспротивился он, не посмел защитить себя, сползая вниз по стене безвольным червем. — Можешь забрать мою жизнь во отмщение, — покорно склонил голову перед очами скорбящего отца.       Мерлин с болью закрыл глаза, приложил усилие воли, чтобы ослабить хватку, изо всех сил преодолевая мщение прощение и здравомыслием.       — Горе мне, старому дураку, раз моя дочь искала у тебя бессмертия. Я оплошал, не углядел, не взрастил как должно. Но отчего ты, Огнедуй, не остановил ее? — в глазах Мерлина застыли слезы смертельного несчастья, кричащего непонимания. Отчего же ты, тысячелетний дракон, не остановил смертное человеческое дитя, неужто и впрямь цели были благими и цены оправдывали средства? Или ты не отказал потому, что был слишком влюблен?       — Она желала бессмертия, чтобы исцелять недужных, врачевать раны и помогать страждущим вечно, чтобы время помогло нам создать панацею, и болезни не уносили жизни стольких людей, — дракон не поднимал глаз, душа его ожидала справедливой расправы. — Я не желал такого исхода, контракт был заключен добровольно. Ей — бессмертие. Мне — ничего. Это был дар. Мы думали, что свершим благое дело. Мы…       Светлый волшебник почернел от страдания. Какие глупцы...       — Она не принцесса. Ты мог отказаться. Но ты… позволил ей очароваться тобой. Истинно, все драконы привораживают, пленяют собой.       Салливан замолчал. Худшее, в чем могли винить его — прелестник, совратитель, льстец и… человекоубивец. Мерлин уверен, что очарование дракона заставило Лилит заключить контракт. Ни к чему эти оправдания. Волшебница мертва. И лишь зеленая шляпка со звездами, пылящаяся под ногами великого Мерлина, напоминала, что всего четверть часа назад целительница Лилит Милосердная стояла на этой земле.       — Мне нет прощения, Мерлин. Можешь убить меня, — постановил дракон.       Мерлин медленно приходил в себя, тело снова старело, принимая морщины и дряхлость как щит, скрывая истинную сущность, магия обволакивала его, впитываясь. Мерлин остывал, как накаленный песок, обращающийся в стекло.       — Месть ли вернет ее? Лилит посягнула на табу. Никто из людей не получает бессмертие даром. Но я не переживу еще и твою смерть, мой ученик Салливан, — потушил свои руки волшебник, унимая молнии, проглотил синеющее пламя. Зачерпнул с пола пепел и ссыпал вниз, развеивая, прощаясь.       — Ты уйдешь, — отрезал он, морщины его углубились, высохли. — Навсегда. В древние пустоши, что на севере, в край вечной мерзлоты. И там будет отныне обиталище твое. Род драконидов испокон веков жертвовал людьми. Это не должно повториться, Бармалеон, — отвернулся Мерлин, обратил вспять все свое волшебство, и Салливан грузно упал на пол, сломав крыло. — Уходи, драконодитя, и не возвращайся, — магией собрал старик прах Лилит в тугой шар, увлек с собой, желая предать погребению, и направился к выходу, не в силах больше смотреть на дракона.       Салливан все еще сидел на полу. С морды сочилась кровь. Крыло жгло от перелома. Лапы чесались от пепла.       — Я сказал. Ты. Вернёшь. Её, — властно приказал он с отчаянием, в которое мог провалиться весь мир.       Мерлин обернулся.       Огнедышащий дракон возник пред ним со скоростью ветра, замглив крыльями, в пасти его пузырилась пена, глаза налились кровью, чешуя встала дыбом, он цокнул зобом, вызывая гремучий жар. Тут же Мерлин выхватил меч, защищаясь. И дракон распростёртой грудью напоролся на него сам, пронзаясь насквозь.       — Что ты делаешь, безумец! — потянул рукоять на себя Мерлин, спасая Салливана.       — Возьми его, — прохрипел тот сквозь боль, удержал руку волшебника. — Вынь мое сердце и отдай за ее жизнь. Ничто так не годится в жертву воскрешения, как сердце дракона. Позволь мне искупить вину, — медленно извлек Салливан меч, раздвинул когтями прорубленную грудину и вырвал с мясом бесформенный осколок красного камня. — Прими, — протянул ему Салливан бьющий красными импульсами кристалл. — Моя жизнь без сердца сократится вдвое. Но этого будет достаточно, чтобы вернуть жизнь ей. — Вязкие, темные струи выпрыснули из груди драконида, и он упал на колени. И с каждым глухим сердцебиением камня магия покидала его.       Мерлин остолбенел.       Перед ним на корачках стоял предвечный дракон, источник огненной магии, с по-нищенски протянутой лапой, в которой билось болью и сожалением, билось искуплением настоящее живое драконье сердце. Истинно, если бы драконы состояли лишь из плоти и крови без примесей волшебства, то Салливан Бармалеон фон Огнедуй был бы уже мертв.       — Не врут древние книги, сердце дракона — камень. Будь по-твоему, Огнедуй, — умягчился Мерлин. Хлипкая надежда возгорелась в его старческих глазах и он бережно, словно новорожденное дитя, принял сердце дракона. Магия не позволила ему обжечься. — Лилит больше никогда не вспомнит тебя, Салливан, — строго посмотрел он на ученика. — Она больше никогда не явится в твой замок. Не смей искать ее. Она проживет свой человеческий век как должно. Не притязая на бессмертие. Ты больше никогда не увидишь ее.       — Да, Мерлин, — тяжело вздохнул дракон, в груди его чернела дыра, бездонная как пропасть меж звездами.       — Обещай мне, — ужесточил тон Мерлин, сжимая сердце в руках, заливая пол пылающей лавой. Салли съёжился от фантомной тяжбы в груди. — Что больше ни одно человеческое создание не падет от твоего пламени.       — Слово дракона, — заверил Салливан. — Я клянусь. Больше ни единой смерти.       — Сердце Салливана Бармалеона фон Огнедуя отныне принадлежит Мерлину. И как властитель твой повелеваю тебе, дракон, уходи. Ты вернешься в свой кров, когда век Лилит окончится, и тело ее захоронят в землю.       Это последнее, что пророчествовал ему великий волшебник. И расправил дракон мощные крылья, изнывая от нестерпимой муки. И взмыл вверх, руша своды замка, и падающим метеоритом неслось пылающее его тело, и кропилась с небес темная драконья кровь. И жизнь одной невинной девы была искуплена в тот же вечер…       — Прости, милая Лилит… и прощай, — полностью изнемог в небесах дракон, завертелся, закружил в полете и, путаясь в воздушных потоках, обрушился вниз падшим ангелом, ломая крылья, в колючие шиповниковые заросли.       Он впал в непробудную спячку, став частью туго оплетших его ветвей, так и не добравшись до северных земель. Мерлин не преследовал его, не искал. Но дракон ещё не знал, что через сотни лет одна настырная принцесса в нелепом розовом платье обязательно нарушит его забвенный покой.