Не злись, Мерлин!

                                          Ave Maria, Gratia plena…

Ave, ave dominus

Benedicta tu in mulieribus…

(Святая Дева, Благодати полна,Слава Всевышнему,

Избрана ты между женами)

Отрывок из композиции

Ф. Шуберта, Авэ Мария).

      — Нет! Нет! Нет! — крутилось в голове дракона заезженной пластинкой, галопом да в припрыжку он не несся в спальню еще никогда. По крайней мере, не по этой причине. Заложил на лестнице вираж, сморщив ковры, будь они неладны, пропахал мордасами ступени.       — Гиги! — вырвал, наконец, с петель увесистую дверь в цветник, бросил на пол как книжку.       Благостный сад звенел хрусталиками росы. Подкапывало с бутонов, пиликали пичужки-полуночницы, деловито ползла лоснящаяся от жирности гусеница, которая почему-то не превратилась в бабочку. Может, и принцесса не превратилась в «бабочку»? Где она, Мерлин Правый?! Салливан тяжело задышал, зажевал пастью рвущуюся наружу лаву, что капнула на беззащитную нежность цветов и прожгла землю.       — Где ты? — подлетел к кровати дракон, ощупывая смятую постель, на которой не осталось ни пепла, ни мокрого места, ничего. Своротил простыни и поджег, словно на них только что умер чумной.       Халат на крючке, полотенце сложено аккурат на краешке, не могла же принцесса ускакать голышом. Салливан заглянул под кровать, зачем-то вывернул ящики тумбочек, выпотрошил на пол платяной шкаф, интеллигентно выругался. Может, в замок проник лазутчик из войска Людовика, пока дракон корчился в припадках, а Брунгильду ловко выкрали, как спасенную от чудовища пленница? Где ты прячешься, незванный, негаданный и надоедливый сэр Ланселот? Засаду готовишь прямо в логове дракона? Салливан чуть не полинял от внезапного страха. Испугался не рыцаря. Испугался себя без Гиги.       — Душенька, ау?       Пустота.       Тишина.       Мир сжался. Тяжелые тени легли на потолки. Все вымерло как после конца. Дракон остался один на целом свете. Сейчас в его мире нигде не было Гиги.       — Сэр Квакен? — судорожно обернулся он на шорохи за спиной.       Никого.       Ничего.       — Месье Тэольд? — вгляделся в густые заросли. Невнятная возня доносилась из глубины цветника. Неужели из тайного планетария Громогилл? Нет, Мерлин Правый, никому не стоило входить в это место.       Дракон на цыпочках прокрался к неприметной дверке в стене у толстенного дуба, сомневаясь, что Брунгильда со своей твердолобостью могла ее рассекретить. Это «свято» место пустовало для всех, кроме Лилит. Салливан опасливо приоткрыл створу, и ухающий шар вцепился ему в рога, хлыстая крыльями.       Филин!       Какого лепрекона!       — Глупая птица! — оттяпал дракон ему хвост, отрыгнул перья, тут же выгнулся дугой, шипя как ошпаренный кот, — под ногами просеменило, мерзко шелуша лапками, семейство тарантулов.       — Чтоб вас… Ночные ходоки! — подпрыгнул дракон и протиснулся внутрь планетария, крепче сжимая в лапе прихваченную в гостиной кочергу. — Право слово, стыд-то какой, редкостное позорище. Кто бы знал, что великий и ужасный Огнедуй, гроза бравых рыцарей, стращается каких-то членистоногих.       Время ни капли не коснулось усыпальницы планет. Все те же синие своды с паутинками созвездий, лупоглазый телескоп, одноногий и хромой. Покачиваются шарики небесных тел на цепочках, похожие на сладкие карамельки. На стенах чертежи млечного пути - воронка звёздной пыли с ярким светочем внутри.       Расчеты траекторий комет, напольный астрариум, на рабочем столе планесфера и теллурий солнечной системы, парочка астролябий, что больше походят на выверченные механизмы часов. Но главное - созвездие дракона, цепь из звёзд в форме вогнутой змеи. Космос — рай для пытливого звездочета, царство звездное, синеокая обитель: бесконечный и немой. В нем даже большой и страшный дракон всего лишь песчинка в море.       — Здравствуй, — поклонился дракон курносой волшебнице в зеленом колпаке с ярко-каурыми кудрями, — Звезды падают с неба ради тебя, mon ami, — сдул он пыль с истрепанного временем портрета, чувствуя, как намокает от крови старая рана в груди.       Лилит не ответила.       Только неизменно смотрела. По-доброму. Не как перед смертью. Умным ореховым взором.       — Лилит, — перекорежило дракона, он изо всех сил постарался не произнести запретное имя еще раз, избегая дестабилизации своей сущности.       С черной тоской оглядел наспех брошенные бутыльки от зелий, высохшие, грязные. Кипы заумных бумаг: алхимические круги, заклинания на латыни, составы обращений, поиски панацеи и даже восьмиконечный человек Да Винчи, прям как эти пауки, бррр.       — Дедуля Леонардо, — смял он «человечка», — Любит сладкое, панически боится стрекоз, при первой встрече с драконом воскликнул «Ну, наконец-то! Я избранный!», — посмеялся дракон, поминая лихом скачки по временам и свою горячую молодость. Пожалуй, Да Винчи самый неординарный старик помимо Мерлина, с которым ему довелось пересечься. О, салливановы «гениальные» идеи: желторотые и не жизнеспособные грезы юнца. О, юность, с ее пылким сердцем, максимализмом, жгучим рвением пнуть залежалый мир.       Дракон поднял флакончик с надписью «свет Квазара», поставил на столик. Что же все-таки мечтала изобрести Лилит? Панацею, лекарство от смерти или даже сердечный микролит? Были ли иные причины заключить контракт, о которых он не знал. Какие именно условия не были соблюдены. Или она действительно… очаровалась драконом? Ибо все драконы привораживают.       Он не казывал носа в планетарий с тех самых пор, как сердцем его завладел Великий Мерлин. Все случилось здесь. Вон и остатки пепла на полу, и высохшие кляксы крови, и разбитая молнией статуя Венеры и даже… колпак со звёздочками. Салливан бережно поднял его. Позволил себе обонять аромат, голову тут же вскружило воспоминаниями. От Лилит всегда вкусно пахло. По-родному.       К чему явился этот неумолимый кошмар?       Сон мог значить только одно.       Мерлин.       Он заявил о себе. Он обнаружил Салливана. Он услышал. И он придет. Рано или поздно. С прощением или без. Без приглашения. Меж ребрами зазудела не заращённая пустота. Контракт мог вызвать плеск магии, а может даже нехилую прореху в ткани мироздания. А значит, великий волшебник явится залатать ее. Может, он движется сюда сию секунду.       Салливан распахнул шевельнувшуюся штору.       Пусто.       Заглянул под стол. Тоже никого. И отчего это Бармалеон фон Огнедуй, почтенный владыка готического замка, огнедышащий змей и ни разу не трус топчется в своих владениях как дрожащий заяц с кочергой наперевес? Как унизительно. Салливан вдруг ощутил, как нечто липкое и холодное пристало к его горячей шее, от внезапного испуга закружился, запутался коконом в шторе, выписывая кульбиты шаманского танца, повалился на пол, извиваясь червем.       — Квакен! — отлепил от себя трепыхающегося жабенка, тяжело отдуваясь, — Почему ты здесь и где Брунгильда? — освободился из шторы.       — Квак! — ткнул ластами в угол жабенок, маленькое сердечко лилипута выпрыгивало от волнения, он потерял сознание в лапе дракона, совершенно изможденный. Дракон аккуратно положил его на стол, осмотрел, нет ли ранений.       — Кто здесь? — истребовал он у шевелящейся в углу тьмы, — Покажись!       И живая тьма внемлила ему, дрогнули огарки свечей.       И крохотные мотыльки полетели на первые лучи восхода.       И она вышла на свет… и свет этот пленил разум дракона.       — Оh, Ave Maria… — благоговейно преклонил колено дракон, как незрячий, прозревший от врожденной слепоты, и умильная немота, что бывает после поражающего чуда, воцарилась в его мятежной душе, благодарственная молитва родилась в глубине естества.       Она была прекрасна. Как первозданное божество. Как лесная нимфа. Как эфемерная фея. Он мог поклясться — сейчас она затмила бы собой звезду.       «Как мимолетное видение, как гений чистой красоты».       Белая как первый снег, тонкая как первый лед, хрупкая как первый бутон. Так небрежно завернутая в простынь поверх беззащитной наготы, кожа светилась изнутри призрачным эфиром, в локонах играло золото, и в вечности ее ласковых глаз таяла хрустальная голубизна. Салливан в безмолвном восхищении созерцал этот ангельский лик, склониться сейчас пред этой перерожденной красотой равнялось чести.       — Гиги… — побоялся приблизиться дракон, казалось, она просто растает как сладкий сон.       Брунгильда взглянула строго, фарфоровое ее лицо стало бесстрастным и «нимбы» над ее венценосной головой благополучно развеялись.       — Кто ты такой? Зачем выслеживаешь меня? — сделала шаг навстречу, — Что ты за существо?       И дух дракона, вознесшийся до небес, рухнул в ледяную пропасть, оплавился как Икар от солнца.       — Что? — переспросил он, отступая назад.       — Что слышал! Кто ты такой?! — крепче закуталась она в простынь, рассматривая Салливана, — Что тебе надо? Почему я здесь и не одета?! Хоть знаешь, кто я? Мой отец уничтожит тебя, если посмеешь навредить мне! — задрожал ее голос и губы.       Салливан побледнел, сердце захолонуло от тихого ужаса.       — Это же я, лапушка, это всего лишь Салливан, всего лишь дракон и… твой верный друг, — встал он с колена, весь обращаясь душой в соляной столп.       Попятился назад, раздавил лапой пустые колбы, кувыркнулся через стасидию, и лицо его мрачно замглилось от осознания непоправимой ошибки. Контракт забрал память о нем. Но почему?       А впереди все еще ждала третья печать…