Не злись, Мерлин!

      «И кровавое преступление не обнаруживает себя так скоро,

как любовь, желающая быть скрытой»

(Уильям Шекспир)

      За спинами гор восставал рассвет, но звездный планетарий, сгусток черного космоса посреди белого мира, затворился наглухо в собственной тьме. Здесь все ещё мертво лежала ночь.       — Aie pitié! (франц. смилуйся!), — взвизгнул дракон, виртуозно уворачиваясь от кочерги. — Repuesto! (испан. пощади!), — ушел перекатом вправо. — Fermare! (итал. остановись!), — глубоко пригнулся, то и дело принимая нелепые позы.       — А ты искусен в языках, — запыхалась принцесса, снова замахиваясь кочергой. — И увертлив, как озерный карась.       — Мы, драконы, непревзойденные полиглоты, дорогая, а наша пластичность на грани совершенства.       — Еще бы! — со свистом промахнулась она мимо сохатой морды, но тут же пихнула острием в бочину. — Как иначе заговаривать зубы таким как я. Сколько языков ты знаешь?       — Все, — неестественно выгнулся тот, выкидывая коленца. — Всего один поцелуй, Гиги, и все встанет на свои места.       — Врешь, как сивый мерин, прохвост, — все-таки приложила Брунгильда его по хребтине. — Похитил меня, перевоплотил, платье сожрал, а теперь что? Требуешь какой-то поцелуй?! Как ты смеешь?! Я принцесса Англии!       — Все не так! — подавился дымом Салливан, забиваясь под стол.       Вообще-то, осенило его под столом, все именно так: он действительно похитил принцессу, заколдовал ее, сожрал платье и требует поцелуй. Салли потер лапой лицо, представляя, как по-идиотски выглядит. На месте Гиги он бы тоже нехило прописал себе коленом под дышло.       — Нынче драконы вовсе потеряли стыд и страх, — вытянула его Гиги за хвост, и Салливан отчаянно заскрёб когтями пол.       — Выслушай меня! — взмолился он, пытаясь вразумить бунтарку, мастерски сдернул со стола скатерть, не обронив колбы. — Мы заключили контракт по твоей инициативе, ты получила красоту, а я могущество. Но чтобы он закрепился, необходим третий поцелуй, это печать.       — Прелюбодей, — осудила она, вращая в руках кочергу как нунчак.       — Мерлин Правый… К лепреконам этот контракт! Я не пытаюсь тебе навредить! Я полагаю, у тебя, как и у меня, дестабилизировалось состояние, потеря памяти — временный эффект, возможно, она вернется после третьей печати, — снова перекатился дракон, набросил на нее злосчастную скатерть.       Принцесса взбесилась, бултыхаясь в складках, её варварский рык раскатился по сводам замка.       — Только через мой труп! — проворно выхватила из декольте кинжал (позаимствовала из спальни), следом же второй и с боевым кличем понесла на дракона, волосы от скатерти спутались в птичье гнездо.       — Воу-воу-воу, детка, выглядишь как сумасшедшая! Мне нравится.       Салливан только и успевал то гнуться мостиком, то падать ниц, гонимый ее смертоносным, но завораживающим танцем. Перед глазами сверкало, за ушами свистало, отсверки лезвий рвали воздух голубыми молниями. Гиги, свирепая как дикий дроу, тихая как асассин, меткая как сокол, не ведала ни пощады, ни милости, не давала дракону и продыху.       — Пляска с кинжалами? О, моя Венера, сюда, — приобнажил он грудь, в сотый раз огибая стол, — в самое сердце.       Не такая уж она и хрупкая цаца, надо сказать, с этими-то кинжалами наперевес: плечи острые, но широкие, руки, знающие азы фехтования, всякий выпад — из отработанной стойки, всякий взмах — выверен кровью и потом. И не будь он драконом и каплю с чудцой, гнил бы под лавкой, распочкованный на дюжину Бармаленов. Принцесса хоть и нежна как роза, а шипы норовят заколоть. Насмерть.       Гиги, наконец, потеряла его из виду. В гневе пришпилила штору кинжалом, и оттуда, вереща и извиваясь, выскользнул месье Тэольд, заколесил по планетарию, сбивая стулья и прошел сквозь Брунгильду.       — Сладко поешь, змей, — закашляла она от пыли, ничуть не испугавшись призрака-пылееда. — Мед на устах, да в сердце коварство! — вынесла астролябию со стола, остатки колб. Полетели шестеренки, осколки, — Я не вчера родилась! — приняла она устрашающую позу, вращая в руках кинжалы. — Ишь, борзота окаянная, поцелуй ему подавай. Совсем обнаглели эти ваши мудрые драконы, — резко обернулась на дыхание в спину и попала прямиков в крепкие лапы Салливана.       — Верь мне, Брунгильда, — обнял ее дракон, и принцесса ужаснулась окольцевавшей ее мощи и жара. Мощи сугубо не человеческого свойства и звонка раскаленных частиц волшебства.       Все это время он не являл силу, мог бы переломить ее пополам единственным когтем или сжечь как соломинку, но предпочел претерпеть избиение. Почему?       — Я твой друг, — посмотрел ей дракон прямо в глаза цветущими фиалками, и принцесса очаровалась, правда лишь на мгновение.       — Получи, псина! — заехала она Салливану своим ангельским лбом в челюсть, — Вот тебе! — и белой ноженькой прямо в пах.       Дракон, скрючившись, пал на колено, «преклоняясь» пред ее «сражающей» красотой.       — А-у-уч, ду-у-шенька, — проскулил он, почти рыдая. — О, красота. Мы ей прощаем тысячу обид, грехов завесу, безрассудства пыл! — помянул Шекспира и тут же огреб коленом в подбородок.       — Заклинаешь? — пуще возмутилась принцесса.       — Это Шекспир! — оскорбился он.       — Да хоть Мерлин!       Брунгильда скрестила кинжалы, готовясь нашинковать его возмездия ради на драконий шашлык, наступила на простыню, теряя ее, и осталась светить миру, в чем мать родила.       — Ради всего святого, Брунгильда! — закрыл морду дракон, ринулся со всей силы, вписался в стену и стек по ней без чувств, — Прикройся уже, вся душа нараспашку, — живо сорвал с себя огнеупорную мантию и протянул принцессе, не поворачиваясь.       — Ослепни, презренный, — выдернула ее Гиги, разглядывая пробитую драконью грудь. — Что с тобой? Что за дыра в груди?       — Не твоего ума дело, — унял он предательски подгибаюшиеся колени.       — Не очень-то и хотелось, — запах мантии показался ей до боли знакомым — дым и сандаловое дерево.       — Значит так, мерзкий ползун, слушай сюда, — грозно подбоченилась она, по-разбойничьи угрожая кинжалом. — Если не отпустишь меня по-хорошему, клянусь, я…       Оглушительный взрыв резанул по ушам, дрогнули сферы планет, закачались на цепях, вытряхнуло с полок карты путей.       — Берегись! — сгреб Салливан принцессу и повалил на пол, следом же рухнул с орбиты «юпитер» и разбился в дребезги, оставив прореху там, где стояла принцесса, с потолка посыпалась каменная крошка.       — Как ты? Ранена? — приподнялся он, освобождая ее из-под своих крыльев, метнулся к столу, где лежал жабенок. Цел и невредим. Хвала небесам!       Гиги виновато молчала.       В плече дракона торчал наполовину вонзенный ею кинжал.       — А ты не промах, — с хрустом вырвал он острие, и густая темная кровь покатила из раны. — Использовала клинок, который пробивает чешую дракона. Похвально.       — Ты бросился на меня! Я думала, сожрешь, — подняла Гиги простынь, заткнула ему плечо. — Ты дракон или дурак? Зачем спас?       Салливан какое-то время многозначительно смотрел на принцессу, которая почему-то больше не нападала на него, а усиленно зажимала рану.       — Уходи, Гиги, — отвернулся он и скрутил кулаки, на морде заходили желваки. — Это первое ядро катапульты. Мы опоздали. Войско Людовика уже на подходе. Я буду оборонять замок, пока ты не пересечешь рвы и не скроешься в чаще, за перевалом будет корчма.       Принцесса проявила недоверие.       — Боишься возмездия от моего папеньки? — с вызовом облизала кинжал. — Кишочки надорвал тягаться со мной? Жалкий трус и рыхлотелый слабак!       Дракон спокойно продолжил.       — Если ты выйдешь к ним в таком виде, вряд ли они угадают в тебе былую принцессу, возможно, спасут как пленницу, а возможно, ты будешь убита как подельник дракона. Твое обращение рассеется в полночь, контракт будет приостановлен, тогда ты сможешь вернуться домой, сейчас здесь для тебя слишком опасно, ступай же, время не ждет.       — В смысле? — не поняла Гиги, пазл не сложился, разорвало традиционный шаблон. — Ты просто отпускаешь меня? Вот так? Без интриг, уговоров, сражений не на жизнь, а на смерть за руку прекрасной принцессы? Зачем вообще тогда воровал? Как скучно. Какой-то ты неправильный дракон.       Салливан посерьезнел.       — Ты никогда не была здесь пленницей или трофеем, Брунгильда, — не повернулся он. — Двери моего замка всегда открыты, ты вольна уйти и прийти, когда пожелаешь.       Дракон сложил когти щепотью и призывно присвистнул. Витражное окно вынесло ударом копыт, и спицы золотого света разогнали кромешную тьму. В покои планет ворвался ночной единорог, сверкая месяцем в темени, насорил кругом звездной пылью и низко поклонился Салливану, признавая своего хозяина. Дракон что-то наказал ему на латыни.       — Он будет твоим верным скакуном вплоть до полудня, пока не исчезнут тени. Потом укроется во мраке. Они полуночники и не выносят яркого солнечного света. Будь с ним поласковее, он строптив.       Единорог нетерпеливо прогарцевал лунными копытцами, высекая белые искры.       — Глазам не верю, — изумилась принцесса этому прекраснейшему существу. — Не все единороги вымерли? Они занесены в Красную книгу волшебных созданий.       — И окажи милость, возьми с собой сэра Квакена, он еще слишком мал, чтобы участвовать в побоищах.       Сэр Квакен, очнувшийся к тому времени, яро запротестовал и влип в лапу дракона как приклеенный. Преданно и навечно.       — И почему я знал, что ты воспротивишься, — не без гордости почесал его дракон по спинке.       Принцесса уже взобралась на звездного жеребца, брезгливо поглядывая на раздувшуюся жабу.       — А как же ты?       — Я задержу осаду, пока ты не скроешься за перевалом, после покину замок вместе со своими домочадцами. Я не сторонник кровопролития. Тем более в моем доме. Не печалуйся за меня, лапушка, дракон Салливан Бармалеон может позаботиться о себе.       — Я и не печалюсь, — натянула она поводья. — Всего лишь хочу увериться, что это не ловушка.       Дракон вздохнул. Надоели до синих гномиков эти подозрения. Что поделаешь. Гиги, которую он знал с пяти лет, все еще спит. Проклюнулся только ее несносный норов.       — Пошел, мальчик! — прихлопнул он единорога по заду, и тот, пронзительно заржав, выбился прямо в открытое окно вместе с Брунгильдой и поскакал по перистым облакам без оглядки.

***

      Солнце скользило над рваным полотном облаков, разукрасило их плывущие бережки пурпуром. Белая долина под голубизной небес: дикая, мирная. Умопомрачительная высь, где выцветает суета, и звенят самые тихие мысли.       — Да стой же ты, глупая лошадь! Стой! — больно натянула Гиги поводья, галопом мчась сквозь тучи. От величия неба голову закружило, защекотало внутри странным холодком. Единорог упрямо лягнул копытом.       «Будь с ним поласковее, он строптив»       — Остановись, пожалуйста! — смирилась она, поглаживая его по сияющей шее. — Вот так, хороший мальчик.       Конь устроился на одной из перистых туч. Вскидывая ушами, откусил от нее кусочек, как траву на лугу, и флегматично зажевал. Гиги обернулась, с опаской всматриваясь вниз.       Драконий замок.       Дракон.       Неужели преследует ее?       Салливан, раскинув могучие крылья, ловил пылающие ядра, что летели на его жилище, тушил и ронял во рвы. Какие-то испепелял огненным дыханием. Наконец, опустился на пик самой высокой башни и властно вскинул когтями.       — Obice! — возгласил он.       Нарос окрест замка радужно бликующий пузырь — защитный купол, и все новоиспеченные удары бились об него, как об стенку горох. Довольный ладным заклинанием, дракон скрылся в недрах своего логова, ниразу не взглянув в сторону принцессы.       — Просто обороняется? Он рехнулся? — не поверила Гиги, наблюдая, как сотни воинов осаждают замок, как ливнем сыпятся поражающие копья, льется черной жижей вооруженное до зубов войско короля и плещет о барьер как вода о камень.       — С его могуществом, с его магией и мастерством мог просто спалить здесь все к лепреконьей бабушке. Что такое пару тысяч воинов для огнедышащей громады с бронированной чешуей? Зачем ему сохранять жизни врагов? — не вникала Гиги. — Ты тоже верен ему? — похлопала по шее единорога.       «Я не сторонник кровопролития»       Почему он так просто отпустил меня, пытала она, заплетая косицу на спутанной гриве. Мог просто убить, сожрать, сжечь пламенем до пепла. Помянула крепкие лапы дракона: неразмыкаемые как цепи, но берегущие как щит. Его грузное дыхание: горячее, но не испепеляющее. Чарующие фиалки в хищных глазах. Мог приворожить, в конце-то концов, если так уж невтерпеж был поцелуй принцессы. Зачем нянькался? Зачем дал одежду, своего скакуна, свободу, зачем спас от смерти?       «Ты никогда не была здесь пленницей или трофеем»       Если он не лукавил? Если этот змей, прости Мерлин, действительно ее друг? И контракт действительно существует, а память обретется вновь после третьей «печати»?       — Бред какой-то, — мотнула она головой. — Только смертник верит речам дракона. Все они лукавы. Он проник в мою голову магией!       А если нет? Гиги, ты бросаешь своего друга под смертоносным огнём? Что будет с ним, если купол падёт? У тебя вообще когда-нибудь был друг? Муки совести доконали ее. Принцесса крепче завернулась в мантию: до боли родной запах. Наравне с ним помнился так отчетливо только запах матери. В него хотелось врасти, вдохнуть навсегда, обнять. Кто, лепрекон возьми, этот серебристый дракон с дурацкими рогами и дырой в груди?!       — Нет, Брунгильда, даже не думай расчувствоваться! — запретила она себе. — Давай, дружочек, мчи! — подстегнула коня пятками.       — Elinas… — вдруг ясно и отчетливо позвал ее голос, и Гиги резко затормозила.       — Кто здесь? — заозиралась она.       Нет, это был не голос.       Это был зов.       Ненавязчивый. Кроткий. Знакомый. И звал он по истинному имени, и знал о тебе все, и знал тебя всего. Тихая песня, что касалась невесомым крылом сердцевины. Не души. А внутренней сути человека, средоточия всего бытия. Причин его сотворения. Глубинного «Я». Гиги захотелось заплакать. Она почувствовала себя ребёнком, отпустившим руку матери в шумной толпе.       — Откуда знаешь мое тайное имя? — утерла подступившую слезу, прислушиваясь.       — Elinas… — в последний раз позвал голос.       И сердце принцессы неожиданно для нее затомилось в груди, боль утраты отозвалась в нем. Странная боль небывалой потери. Словно стал из бессмертного смертным, лишился вечного Эдема и пал отверженным на бесплодную пустыню, где время торопит старость. Словно лишился… избранничества. Потерял чудо.       Гиги развернула жеребца и хлыстнула поводья, снижаясь снова к башням драконьего жилища, едва увернулась от стрелы, что осекла плечо.       — Надо же, — удивилась она, свободно проникая сквозь непробиваемый барьер. — Он не блефовал.       «Двери моего замка всегда открыты для тебя. Ты вольна прийти и уйти, когда пожелаешь»       Определенно, этот призыв тянулся из замка… исходил от дракона? Магия приворота как она есть? Могло ли это быть то самое волшебство, коим драконы пленяют сердца смертных или это нечто иное?       — Чувствую, я еще пожалею об этом, — спешилась принцесса с единорога на просторной смотровой площадке, осторожно протиснулась в окно, дивясь миниатюрным габаритами нового тела.       Пусть это безрассудно. Но ласковый голос, что обнял маленькую Гиги внутри неё, сердцевину ее существа, все еще цвел в душе благоуханным цветком, и попрать его святость равнялось убийству. К тому же, принцесса твердо уверилась, этот зов она слышала не впервые.