Не злись, Мерлин!

      «Что значит имя?

Роза пахнет розой,

хоть розой назови ее,

хоть нет».

(У. Шекспир —

Ромео и Джульетта)

      Драконы не умеют любить. Или все они хронические однолюбы? Стоит нового сердца дракону полюбить вновь. Драконы не забывают. Никогда. Никого.       Салли ощупал грудину, уверяясь, точно ли не выросло новое сердце. Нет, он по-прежнему бессердечное чудище. Его сердце во власти Мерлина, в жизни Лилит. Отчего же так зудит в этой жертвенной пустоте, в которой обитала разве что… Гиги?              — Все в порядке, сэр Квакен, — вымученно улыбнулся дракон, чувствуя себя отцом-одиночкой, который втолковывает сыну, почему их бросила мать, плеснул Эрл Грей в кружку с ромашками. — Не могу же я заставить ее остаться. Дракон Салливан Бармалеон никогда никого не неволил, — передал ее Квакену. Вторую наполнил себе.       — Почему в нем виски? — сморщился он.       Сэр Квакен деловито рыгнул, с упоением что-то доказывая дракону. Властный и неумолимый хозяин показался ему столь старым и уязвимым, удавленным тяжкой ношей, будто сейчас умрет от переживаний с чаем в руках. Кружка покосилась в лапе, золотые пенсне съехали с носа и звонко плюхнулись в нее.       Жабенок заметался, прыгая то к дракону, то к открытому окну, куда выпорхнула принцесса на призрачном коне, детское его сердечко разрывалось меж двух огней. Измотавшись, он сдался и грустно похлебывал чай.       — Она все та же Гиги, мой мальчик, даже если не помнит нас, — ободрил он мальчишку. — Хочешь сварганим сегодня суп из комаров, твой любимый? Я даже разрешу положить изумрудную муху.       Квакен не ответил.       И они какое-то время просто молчали, сурово созерцая огонь. В тишине громче сербал чай, тяжко вздыхали живые портреты, цокая и кивая головами, уютно пощелкивал камин и все было, вроде бы, как всегда. Вот только…       — Эй, дракон! — выбила Брунгильда дверь с ноги.       — Люди добрые! — облился тот кипятком, выпрыснул через нос и схватился за сердце. — Эта женщина родилась, чтобы изводить меня! Какого лепрекона?!       Сэр Квакен взглянул на принцессу с отвержением. Предательница, пусть и поневоле. Катись к лесным лешакам со своим контрактом и красотой. Сколько можно причинять боль его дорогому хозяину!       Жабенок покрутил ластом у виска, тыкнул на Салливана, изображая припадок, и крыл по батюшке ее прекрасное Высочество самым подколодным словцом, что и на дремучем болоте не сыщешь, да так, что Салливан, зная азы жабьих наречий, покраснел от стыда, с выходками шептунов и рядом не стояла матерая лягушачья брань. Хула да и только.       — Квак! — охрип жабенок, сполна насрамословив, и крепко обнял ногу хозяина.       — Что он там квакает? — скрестила руки Гиги, вслушиваясь в истерику на жабьем.              — Что мы говорили про сквернословие, Квакен? У кого-то слишком длинный язык. У моего воспитания все еще дурные плоды, — опечалился он. — Что я скажу твоей матушке?       Квакен демонстративно выстрелил языком в Брунгильду, пригрозил чайной ложкой. Принцесса же, переступив жабенка, непримиримо двинулась к дракону.       — Что ты о себе возомнил, змей? — схватила его за грудки, Салли даже опешил от неожиданной грубости. — Отпускаешь меня на волю, а сам зовешь обратно? Уходи, но останься? Ты издеваешься надо мной? — ближе притянула Гиги его к себе, вздернула так ретиво, что отпоролись пуговки. — Я принцесса!       — Что ты имеешь ввиду? — осторожно высвободился он из захвата.       — Я слышала песню. Ты звал меня по тайному имени! Как только посмел копаться своей мерзкой магией в моей душе, — замахнулась Гиги. — Неслыханная подлость, — и влепила дракону заслуженную пощечину.       Точнее влепила бы.       Салливан прервал удар, не отводя от нее взгляд, впервые в жизни сжал запястье принцессы до легкой боли.       — Что ты сказала? — посуровел он.       — Пусти, пещерная тварь! — взбрыкнула Гиги, невольно отвлеклась на ключицу, торчащую из-под варварски порванной ею рубашки.       — Объяснись. Что именно ты слышала? — дракон не отпускал.       — Не притворяйся дураком, ты позвал меня именем, которым тайно крестила матушка! Никому оно не ведомо, кроме меня. Пытаешься приворожить, но прикидываешься невиновным? — снова ринулась она, но что значат её щенячьи дерганья против стальной схватки дракона. — Вы, драконы, все льстецы и обманщики!       Салливан наконец отпустил руку принцессы, внимательно посмотрел в ее злые глаза, поминая древние сказания драконов. Тысячи мыслей пробегали в его голове, рождая тысячи застарелых страхов. На мгновение он весь заморозился изнутри, душа провалилась в хвост.       Если именно так и работает проклятие Салливан, проклятие всех драконидов? Имиже веси судьбами, но смертный пленяется чарами. Проклятие самоисполнимо, независимо от воли дракона. Настигает как злой рок и управляется как неведомый промысел. Магия приворота вершит его, и все горести и радости, что пережили Салли и Гиги от самого их знакомства, лишь ступени неотвратимого. А потом… потом смертный просто сгорит. Как все его безвольные предшественники.       Нет, этого просто не может быть! Паранойя какая-то. Наверняка, есть другое объяснение «вечному зову». Может, это веяние контракта, он ищет себя завершить? Магия живая, она разумна.       — Я никогда не использовал на тебе чары приворота, — серьезнее, чем требовалось уверил он. — Клянусь честью дракона, — поправил мятый воротник, совесть его не стерпела жестокого обвинения. Он вытянул шею, стал невозможно прямой и каменный как скала.       — Я скажу это один раз, — ткнула принцесса пальцем его в грудь. — Так уж и быть. Ты получишь свою третью печать, чем бы она не была. Взамен я хочу знать природу этой дивной песни, и как ты прознал о моем имени. По рукам? — протянула Брунгильда ему белу рученьку.       — И ты поверишь мне? — протянул Салли свою.       — Ничуть, — разочаровала она. — Но я поверю себе и своему сердцу.       «Алчбы исполнены сердца человеков», дракон погрустнел, совсем унывая.       «И лести драконов уста», не унималась Гиги.       — Я не звал тебя, лапушка, — честно ответил он. — Я не использовал магию приворота, я не копался в твоей душе и даже не знаю твоего тайного имени. Я лишь не хотел, чтобы ты уходила. Видимо, слишком сильно. Слишком громко.       — Но почему? — сгребла Гиги шоколадку со столика, откусила нескромный ломоть, запила чаем из его любимой кружки и с нагловатым интересом поглядывала на лепреконьи тапочки. — Я даже не знаю тебя.       Дракон молчал.       Это было так очевидно все эти годы. И так нелепо вылезло в самый неприглядный момент. Здесь ли та Гиги, что врывалась в его замок изо дня в день, часами кисла в сиреневой ванне, отжимала халат, сорила конфетами, гладила по серебристой шее во сне, слушала тайны будущности и его раздражающее нытье, даже варганила похлебку (есть такое хрючево было чревато, но Салли героически претерпевал), выносила снобство и временами мозги, отстреливала назойливых рыцарей.       Никогда не считала его всерьез уродливой гадюкой, провинившейся перед Создателем. Здесь больше нет принцессы, у которой есть дракон. Только дракон, у которого больше нет принцессы.       — Неужели так трудно понять, Брунгильда, — заговорил он на грани смерти и бессмертия, с болью обдирая кожу со своей души, — что Салливан Бармалеон… любит тебя.       Гиги опустила кружку, громко проглотила шоколад, нещадно заливая красные ковры черным чаем. И даже портреты-пересмешники в оцепенении ахнули.       Странный он, этот дракон, который совсем не дракон: из-под распахнутой рубашки видно тугую грудь и чешуйчатый торс, лапы не лапы, а когтистые руки в змеиной коже, плечи широки для человека, но малы для дракона, слишком высок, в брюках, сорочке и очках. Как пить дать, неправильный какой-то дракон. Слишком человечный. Не такой уж и отвратительный.       — Драконы не умеют любить, я не верю тебе, — жестоко отвергла Гиги. — Но я сдержу свое обещание, — и схватила его за морду.       Салливан, наконец, сломался, тысячу лет не чувствовал себя таким никчемным и разбитым. Поцелуй ради контракта, ради обещания, ради памяти и из-под палки.       Ради чего?       Зачем вообще драконы заключают контракт? Могущество? Сила? Власть? Или может, ты просто хочешь быть кому-то нужным, Салливан?       — Прежде скажи «заключаю контракт», — напомнил он без желания.       Он не слышал, как Гиги шепнула заветные слова, не почувствовал, как механически, без всякого трепета, коснулись его морды горячие от чая губы принцессы, он просто выдержал эту необходимость. И что-то в его бездонной бессердечности необратимо надломилось, ухнуло в пропасть и умерло там от увечий. Он вывернул наизнанку свою душу, пусть это и душа жуткого дракона, и получил холодный запечатывающий поцелуй. Лучше бы контракт сжег его, как Лилит, чем это убийственное нечувствие.       — Мы квиты, дракон, — отстранилась принцесса, утерла рот.       И истончившийся защитный барьер разом лопнул. Следом же прорвалось в окно копье и вонзилось меж драконом и Гиги.       — Копье Ланселота, — опознала его принцесса. Обознаться было невозможно. На древке покачивался легендарный трофей — зуб амфитеры.       Замок великого и ужасного дракона задрожал от страха, гвалт голосов загремел у рвов, и монотонные звуки тарана забили в ворота, как горевестный колокол.       — Именем Короля Артура!              — Смерть дракону-людоеду!              — За честь Её Высочества! — гласили со всех сторон.       В глазах же дракона заплясало красное пламя, заузловалось и помчалось по жилам, вырвалось из пасти язычками. Салливан выдохнул черный дым вместе с двойным голосом. Страшным голосом, чужим, ревом истинного дракона. Хлынул по замку беззвучный импульс, толкнулся как сердце о ребра. И мощный, переродившийся купол разросся окрест него из самого центра, совершенно оттеснив ополчение во рвы.       Воцарилась тишина.       Контракт был завершен.       Взаимообмен полностью состоялся.       Впрочем, это последнее, о чем сейчас тревожился дракон.       — Гиги, ты вспомнила? — с болезненной надеждой спросил он.       Гиги молчала.       Проблески осознания оживали в ее лазурных глазах, она долго всматривалась в лицо дракона, угадывая черты.       — Нет… — наконец, выдавила из себя.       Салли выцвел, тысячелетняя усталость согнула его, плечи как-то по-старчески съежились. Захотелось снова впасть в спячку на веки вечные и зарасти колючим шиповником.       — Мне жаль, Брунгильда, — принял он всю вину на себя, — Прости.       Летели и гасли в гранях нового купола раскаленные ядра, копья и стрелы, зычно горлопанили воины, дробили копытами кони, звенели мечи и доспехи, лились крепкие проклятия на голову великого и ужасного фон Огнедуя. Где-то там… на пределе слышимости, пределе реальности. Мир вокруг дракона и внутри него рушился и трещал по швам.       Гиги вдруг задорно рассмеялась, переменилось её потерянное лицо, тряхнула кудрями.       — Видел бы ты свою физиономию, Салли! Вся скорбь еврейского народа, — прихлопнула себя по коленке, упиваясь весельем, даже живот свело от хохота, — Отмочил драму. Просто умора! Ты серьезно?       — Что, прости? — резко воспрянул дракон, не веря своим ушам, робкая надежда просияла в нем. Она назвала дракона по имени! Впервые за время беспамятства. Неужели Гиги наконец по-настоящему проснулась?       Какая же непредсказуемая вещь этот волшебный контракт! Он словно дал свободу им обоим. Ему — отпустить ее или неволить. Ей — уйти или остаться. И он выбрал отпустить, хоть и желал оставить. А она — остаться, хоть и желала уйти. Может быть, это и была настоящая третья печать? Воля и преодоление.       О, магия! Ты сродни женскому сердцу: непременно существуешь, но разгадать невозможно.       — Ты все вспомнила? — решительно подошел дракон и крепко схватил ее за плечи.       — Сразу же после третьей печати. Ну ты и загнул, Бармалеон, «Прости, Гиги» и все такое. Это моя маленькая мстя за все те сальные шуточки, коими ты, дракон, смел сорить в мою сторону. Так-то, шутник хвостатый, поделом, — продолжала забавляться она и только протухшее лицо дракона заставило ее поперхнуться от несварения.       — Брунгильда. Тебе смешно? — прошипел он, даже не стал отпираться как обычно от своей «еврейности». — Я похож на шута?       — У тебя был столь скорбный вид. У нас кто-то умер? — принцесса, пунцовая от потехи, оглядела черную мантию. — Ужас, что на мне надето…       Салливан просто прокис, как простокваша. Стоическое его лицо сморжопилось в подсердечной обиде, грудь заходила от тихого бешенства. Кажется, он даже заподозрил у Гиги слабоумие.       — Я умер, Брунгильда! От переживаний! Я чуть не сжег тебя, думал, ты погибнешь, потом ты исчезла, а потом забыла меня, еще этот проклятый Мерлин…а потом я, как дурак сказал тебе, что… — затораторил он невпопад. — Я думал, ты уже не очнешься. Я попрощался с тобой!       Гиги совсем потерялась. Никогда не видела дракона столь откровенным, обнаженным всеми чувствами.       — В этой непробиваемой броне живет не только дракон, — боль и разочарование проступили в его фиалках, распустились кровавым отливом, чешуя разом пожухла, осыпалась как сухие листья, и пред Гиги предстал настоящий Салли-человек, полная форма, один, без Салли-дракона:       Причудливые волосы, не седые — платиновые, почти драгоценные, короткие, зачесанные назад, острый, элегантный подбородок, малость длинноват для человека, смешной утиный нос, удивленные брови, медовые глаза с редким счастливым прищуром и милыми, гусиными лапками вокруг, мраморная кожа, аккуратная родинка под нижней губой.       Не человека в нем выдавали только неестественная рослость и широкие плечи, а еще Салли моргал по-рептильи, пусть лиловый отлив и исчез из его драконьих глаз.       Гиги даже смутилась, исподволь поглядывая на родинку под губой. Симпатичная…       А ведь Салливан не так уж и юн. Против своих земных 20 лет она могла бы поставить его человеческие 30 или даже 35. Или 1035… 2035. Сколько дракону на самом деле лет?       Гиги внимательно изучала его, пока тот орал как оглашенный все, что накопилось в его душе.       — Кто-нибудь хоть иногда думает о чувствах дракона? Я не кусок камня. У меня есть чувства! И ты больно ранишь их своими жестокими шутками, легкомыслием и непроходимым эгоизмом.       Салливан развернулся на пятках, даже рубашка колыхнулась. Стремительно вышел на балкон срочно вдохнуть свежего воздуха и спокойствия. Хоть минуту не смотреть на эту…       — …Интеллектуально ограниченную женщину! Потешаться надо мной в такой час! Ядовитая ехидна. Порождение тьмы, — оторвал он перилла с мясом и отправил в захватывающий полет. — Как смеет эта смертная шутить над древним драконом без всякого зазрения совести. Я старше на тысячи лет! Бессердечная злыдня, черствая как сухарь, у нее сердце мхом поросло? Мерлин Правый…       Дракон плюнул вниз едкий столп пламени, перекипая от возмущения. В еще утреннем свете мутнели свечи, шебуршали древние книги в подвале, покачивались мерно шары светил, дождь давно выплакался, и лишь гром ворчал вдалеке. Салливан почти обрел мирный дух, уже осудил себя за гневную вспышку, готовый извиниться, когда Гиги легонько прильнула лбом к его разгоряченной спине.