Не злись, Мерлин!

      Вид с балкона открывался восхитительный. Юго-восток Камелота, Горы Феоры. На снежные их пьедесталы садилась утренняя луна, ползли цепочки сизых туч. Мудрые, седые колоссы, где змеятся тропы мёртвых, откуда возвращаются лишь избранные.       В укромных же низинах, горя не зная, здравствуют гномы, и даже сам Артур Пендрагон не сдюжит с их железными молотами. Впрочем, множились слухи об одной полоумной принцессе, что осмелилась-таки обнести гномьего короля и выкрала его неприкасаемый молот.       На руины балкона карабкалась глориоза, тот самый рыжий лилейник, королева лиан и царица всех лилий, робко бренчал неспавший сверчок, тянуло земляной сыростью, серой и гарью.       Сэр Квакен кимарил у пляшущего очага, разморило от волнений и дрязг. Кукольная корона отвалилась, жабо сползло юбочкой. Портреты подремывали, вполглаза присматривая за лилипутом, и только Исраэль, предок Салливана, угрюмо приглаживал рога.       Гиги поравнялась с драконом, всмотрелась в горную даль. Буйство людского сонмища больше не внушало величия. Гордые муравьишки, вгрызающиеся в шкуру медведя. Как скоро вы изнеможете. Драконы блюдут веками, а люди… «семьдесят, аще в силах восемьдесят лет, и множае их труд и болезнь».       — Красиво летит, а? — проводила она глазами плевок катапульты.       Салливан не оторвался от важного дела — сосредоточенно плел лилейный венок.       — Прости, — повинилась принцесса, отщипнула с завязи цветок, — мне показалось забавным пошутить над тобой.       Салли не выдержал, резко обернулся к ней, драконья ипостась в нем презирала человеческую за слабость.       — Забава это все, на что годится дракон?       Принцесса молчала, блеклая как мел и понурая от вины.       — Ты иногда так раздражаешь меня, Гиги, будто мы женаты сто лет, — снял он пенсне и протер рубашкой. — На что вообще тебе Салливан Бармалеон, — хотел было дознать он, но Гиги коснулась «священной» родинки, словно в ней собралось средоточие всех смыслов.       Дракон оборвался весь изнутри, даже не успел облагородиться пенсне, а без них, право слово, что голый. Никто не смел трогать его человеческое лицо, позорное мерило слабости и смерти.       — Ты похож на мать, — провела принцесса, и зрачки дракона хищнически расширились. — Женщина на портрете в спальне. У тебя ее губы, ее нос, ее взгляд, — не утерпела, помяла дракона за щеки, повертела так и эдак, тронула бархатистый изгиб бровей и платиновые волосы. Немыслимо, ссыпаются как свежий пепел.       — Почему ты скрывал этот облик?       Салливан захлопал ресницами, почти заикаясь. Его рассматривали как заморскую свинку. Вовсе растерялся, когда Брунгильда отвернула ворот рубашки.       Развитая грудина с фигурными ключицами, слишком изломанными для человека, неприметный рельеф торса, стянутый в узкую талию со вдавленным внутрь животом, тело химеры: сухожарое, угловатое, гибкое с синеватыми венами. Вот уж кто потомственный носитель голубых кровей. Не человеческое тело — человекоподобное.       — Не было нужды, — сознался Салливан. — Это крайняя форма. Такая же полная, как драконья. У драконидов две крайности, я уже говорил, — изложил он с напускной научностью, словно не о себе, а об итогах эксперимента. — Удерживать ее сложнее, чем драконью. Но сейчас мною владеет контракт. Сила возросла, и я могу мимикрировать под человека. — Салливан деликатно убрал руки принцессы, снова спрятал глаза под пенсне.       — Ты совсем как…       — Кто? — перебил он, взглянул с болью. — Занятный зверек?       — Как я, — что-то причастное прозвучало в этих словах, присущее, сопоставимое.       Салли моргнул по-рептильи в противовес своей человечности.       — Тебе ведомо, что я не человек и довольно с тебя. Что себе позволяет этот контракт, вертеть мной, как вздумается. Ты слышишь меня, магия? — задрал он голову вверх. — Создатель контракта дракон! И я… — провалился этот театр одного актера. — Люди добрые, доколе?! Поди прочь, смертная, полно лапать меня как помидоры на торжище! — едва не зачесался дракон от вездесущих ощупываний принцессы.       — Это кожа? — снова ущипнула Гиги его за бочок. Кожа оказалась сухая и теплая, без брони, без чешуи. — А где твои крылья? Подними рубашку! Хочу посмотреть.       Дракон заинтересовался, но не дозволил изуверствовать над собой.       — Довольно, Гиги, — серьезнее, чем требовалось, отрезал он, на мгновение засмотрелся на губы принцессы.       Гиги же с неодолимой тягой расчехлила спину дракона и взялась исследовать, всосались ли в лопатки перепончатые крылья.       — Сложно уважать чужие просьбы? — едва не оттолкнул он, но принцессу так и распирало от любопытства, прилипла банным листом, метлой не отгонишь.       — Почему у тебя нет пупка? — коснулась пальцами живота.       Салливан изменился в лице, затаил дыхание, чутко наблюдая за ней.       — Не буди во мне дракона, Гиги, — и круто развернулся, увлекая принцессу.       — Бармалеон! — накрепко обняла его Брунгильда, оказавшись в ловушке меж обрывом и драконом.       Салли не двинулся с места. В пропасть сорвался камушек, и голову принцессы вскружило от смертельной высоты. Или, быть может, не от нее?       — Не обжигает, — заключил он со скепсисом ученого.       Гиги от неожиданности съежилась. Прикосновение Салли-человека было в новинку: обволакивающее, теплое, не опасное, все тот же зазывный запах сандалового дерева.       — Превышает степень нагретости тела по термоскопу Галилея, впрочем, приблизительно сорок пять градусов по ртутному. Да ты теперь горячая штучка, душенька!       — По термо-что? — не поняла принцесса.       Измерения тянулись из будущности, и загадочный Галилей, который, к слову, ни сном, ни духом, ничем не отличался для нее от голема Аристотеля.       И правда, дракон не изменил огню, остался «беспрецедентно знойным парнем», но не для Гиги. Контракт приспособил, уравновесил тело принцессы драконьим жаром, как сообщающийся сосуд. Испепеляющий яр, что разметал их по полюсам, сбавил градус. Если припомнить, и третья печать не ошпарила и каплей сожжения. Снова происки контракта?       — Что такое, Гиги? — елейно пропел он, не позволив отпустить себя. — Запал иссяк?       Гиги уперлась щекой дракону в грудь прямиком в сердечный рубец и трезво сообразить, какой иссяк куда запал как-то не получалось.       — Больше не интересно рассматривать меня? — томно он опустил ресницы, радужка градировала то желтым, то фиалковым. Вдумчивый, пытливый, непресыщенный взгляд, в котором играет живая мысль и зреет гениальная идея. И Гиги — ещё бы! — очаровалась им.       — Я же просила не испытывать на мне чары! Не смотри на меня… так! — высота заставила еще сильнее прижаться к нему.       — Дважды за сегодня обвинила меня в магии приворота. Столь интересно ее действие? — задело дракона. — Я уже повинился перед тобой. За мной нет подобного греха. Но раз ты так упряма, может, мне стоит и вправду приворожить тебя?       Гиги не успела и пискнуть, как они поменялись местами, и на обрыве балкона оказался Салливан.       — Скажи мне, моя прекрасная леди, развей сомнения дракона, «быть или не быть» тебе на этот раз? — свесил он ногу вниз. — Будешь ли смиряться под ударами судьбы? Или окажешь сопротивление?       Злой ветер трепал его волосы, рубашка колыхалась до треска, голос перебивался порывами.       — Ты переигрываешь, дракон!       Гиги не успела приплести Шекспира. Салливан, отвесив воздушный поцелуй, опрокинулся вниз.       — Бармалеон, лепрекон тебя покусай! — упала она на колени на краю, каков охламон, улучил-таки момент для живописной прелюдии. Впрочем, Салливан вскрыл тот самый вопрос «жизни, смерти и красоты», и теперь Гиги знала на него ответ.       Зашевелилась как щупальца неспокойная глориоза, шепча предостережение, и смутная тень скользнула над принцессой, вспорхнув из пропасти, замглила испуганное лицо.       Салливан.       Тонкокостные крылья, переливчатые, жилистые прорвались из спины, расцвели как первые листья.       И за ними тлела утренняя луна.       И серебрилась как иней увенчанная цветами кожа.       Драконид, переплетенный вьюнами, неторопливо снизился к принцессе, снисходя с густых облаков как дикий ангел, и короновал ее голову огненно-лилейным венцом.       — Посвятишь меня в рыцари, Ваше Высочество, принцесса Англии? — преклонил он колено, украдкой поглядывая на растрепанные волосы Гиги.       — Вот еще, — охолонула она. — Ненавижу рыцарей! Но однозначно «быть», мой дорогой Огнедуй, и однозначно «оказать сопротивление»! — сняла лилейный венок и благословила-таки макушку Салливана.       Дракон резко выпрямился, нечто неведомое овладело им. Великое дело сделалось ему до ее завитых макаронинами кудряшек.       — Золотые… — маниакально повторил Салливан, дыхание участилось, кожа снова подернулась чешуей. Глаза нездорово заблестели: алчно, неузнаваемо. Что-то темное зарождалось в них, древнее, хладное и доподлинное.       — Салливан? — позвала Гиги.        Салли не слушал. Увлеченно изучал, как шевелюра Гиги искрит золотцой. Слишком похоже на… настоящее золото… Не так ли?       «Что сотворит с тобою контракт?»       «Ничего особенного, лишь полная форма дракона и былое могущество».       Лилейник взвился причудливыми волнами, замелькал цветками-огоньками как языками пожарища.       — Что не так с этими лилиями? — ус выбрался из венка и опутал ее талию.       — Мы не закрыли спальню на ключ, — не запретил Салливан лианам переплетать их воедино. — Лилия выползла подышать, как видишь. Но она действует по моему наитию. Мельчайшая былинка в замке движется моей магией, или ты не знала?       Лилии все же казались самобытными и даже немного разумными.       Дракон с вожделением пропустил сквозь когти локоны принцессы.       — Что с тобой? — его помешательство выбило её из колеи.       — Не замечал, лапушка, что твои волосы так похожи на золотой слиток. Очень пленительно, — сделались сонно-студенистыми его глаза.       Гиги заволновалась. Никогда дракону не было свербящего интереса до ее непричесанного гнезда.       — Гиги, ответь мне, — зрачки дракона гипнотически расширились, уловили принцессу в полное повиновение, и отвести взгляд она уже не могла. — Ты и вправду считаешь, что лишь приворотом драконы стяжают любовь, дружбу и привязанность? Тебе так интересна эта магия? Мы, драконы, ведь владеем ею в совершенстве. Даже не заметишь, как…       Гиги как кол проглотила, все слова застряли в горле.       Салливан уже расстегнул вторую пуговицу на мантии принцессы. Следом же об пол дзынкнула третья, срезанная когтем, покатилась под пословицу четвертая. И сердце Гиги затарабанило так, что слышало войско короля, а заодно и феорские гномы. Тело замлело, заклинило, и жидкий жар растекся в нем, когда Салливан припустил край мантии, освобождая ее плечо. Неужели вот такая она, магия очарования дракона? Сейчас вопьется в горло и впустит дурман?       Салливан долго смотрел ей в глаза. Без осуждения, но с болью. Внутри него рвались тонкие струны. И неверные всполохи отражались в круглых пенсне: желто-фиалковые вперемежку с тьмой. Лилия намертво удушила запястье дракона, оберегая принцессу. Тот шепнул что-то на латыни, и лиановый узел с доверием освободил его.       Салли просвистел по-змеиному в ухо Брунгильды и цельбоносно облизал плечо, накануне вспоротое стрелой.       — Драконы быстро регенирируют. Слюна обладает заживляющим свойством. Рана исчезнет через четверть часа, — как ни в чем не бывало задернул мантию.       Гиги перестала дышать. Да что он себе позволяет, стрельни ему Мерлин молнией в задницу! Никакой он не человек, а все тот же прохиндейский драконишка!       — Сугубый переизбыток окситоцина и серотонина, а холестерина так вообще, — облизнулся дракон. Кровь не обманешь чарами.       — Я убью тебя, Салливан! — отмерла, наконец, Брунгильда, дернула за венок и продела голову дракона как в бублик.       — Считаешь, что я безнадежный подлец? — сорвал он самый крупный бутон, убрал за ухо принцессе.       Гиги прогневалась, сколько можно было жевать да мусолить эту липкую тему.       — Я разве когда-нибудь смела сказать такое? — недоумевала она. — Я всегда считала дракона Салливана лучшим и единственным другом и никогда подлецом. Что с тобой, Салливан?       — Вот как? — помолчал он. — Не веришь чувствам Салли-дракона. А чувствам Салли-человека ты поверишь, Гиги?       Принцесса так и не поняла, к чему он, собственно, клонит, и дракон похолодел, о чем-то догадываясь.       — Погоди-ка, — осенило его. — Что последнее ты помнишь перед третьей печатью?       Брунгильда отвлеклась, чувствуя, как тело перестает топиться от жара.       — Вторая печать, нестерпимый зной. Я, кажется, упала тебе на руки, странный холод, мне снилась наша первая встреча… все как в тумане, кто-то звал меня. Проснувшись, я увидела твое лицо, убитое горем, поняла, что мы преодолели третью печать. А потом ты накричал на меня, злобный сухарь! — скрестила она руки на груди.       — Силы Небесные! — дракон чуть не разложился на плесень от жгучего стыда, сообразил, какую сморозил глупость. — Так ты ничего не помнишь! Я зря вызверился на тебя. Каков идиот!       Как смел он, бессердечный чурбан, вменить бедняжке вину, коли несчастная даже не помнит, как вдавила во тлен его чистые чувства и обвинила во лжи.       — Мне совестно перед тобой, — растерзал путы лилий и поклонился принцессе.       Гиги расхрабрилась.       — Что я должна помнить, просвяти-ка меня? — прищучила Салливана, загоняя в угол.       Тот невинно поднял лапки.       — Ты била меня кочергой, гоняла по всему замку… Хотела уйти, а потом я признался тебе, что лю…       Дракон вовремя спохватился.       — Что мы заключили контракт и должны быть верны обязательствам. Но спина все еще нестерпимо болит. Я не так уж и молод, душенька, — хрустнул позвонком и картинно согнулся в три погибели. — Как не совестно избивать старика? С тебя причитается за моральный ущерб.       — И что ты хочешь от меня, великий и прекрасный Бармалеон?       Салли приблизился на грани дозволенного, и уши Гиги предательски запекло, да лепрекон возьми, сколько можно, пусть зашторит уже свое впуклое пузо и не торгует во всю округу бугристым шрамом.       — Я даже не знаю, что может желать бессмертный, у которого есть все? — ощерился он.       — Прелестно улыбаешься, — не оценила Гиги звероватый оскал, зубосклон явно был плотоядного назначения. — Притащить из лазарета барсучий жир? Говорят, лечит стариковские кости. Почистить все оружие в замке и даже доспехи? Завалить дюжину вепрей? Хочешь копье Ланселота? — перебирала она варианты примирения, смекая, в какую щель от него мыкнуться.       — Первый танец, — удивил дракон.       Гиги нервно хихикнула.       И чего она снова разволновалась, как деревенская дурочка. Приложить бы этого шельмеца кочергой, да наотмашь. Перевоплотился он, понимаешь ли, заимел в кои-то веки обворожительную родинку, чтоб ей отсохнуть.       — Ты сбрендил? У нас на хвосте целое войско! Давно пора когти рвать, — махнула она рукой на разгоряченную толчею: все еще заклинали именем короля.       — Дерзок танец под взрывы за спиной, не находишь, лапушка? И первый в этом обличье по праву принадлежит дракону, — не отступил Салливан, уже выискивая глазами граммофон. — Но для начала, — дыхнул он жаром, важно поправил запотевшие очки. — Надень платье, что я тебе подарил, и боевой доспех. А теперь ступай. Что стоишь, как вкопанная? Шибко приворожило?       — Не приказывай мне! — взбеленилась принцесса. Умно острить с Салли-человеком как-то не получалось.       — Как пожелаешь, моя госпожа, — прошлепал босиком Салливан, улегся на красный диванчик в гостинной и раскрыл любимую книгу. — Можешь остаться и посмотреть, как я чищу рубашку или что-нибудь еще, тебе же нравилось глазеть на меня, — расслабил ремень и с ехидной ленцой перевернул страничку.       Гиги уже стремглав неслась в мансарду. Этот Салли-человек расхлябанный плут, оторви ему хвост, великий Мерлин.       — И захвати мне вторую мантию, она в платяном шкафу! — крикнул вдогонку дракон.